Volume Seven
16 августа 2025 г., 17:59
Ланда покорно промычал, в то время как шатен наклонился к его шее с задней стороны, съеживая зубами кожу. В ответ на этот жест он захотел сделать приятно, резко вдаряющимся воспоминаниям в его голову. Никого больше. Лишь они наедине.
Так было и тогда. В тот момент.
1944 год, Альдо был захвачен Ландой в отдельности от других пендосов. Но вместо расстрела, тот дал ему 'нечто' большее.
Ганс ставил американскую пластинку разливая стопку коньяка как по канону.
Альдо сидел буквально закованным в наручники, однако оставался все с той же язвительной ухмылкой, на лице вырывающейся ненароком от комичности ситуации и самих.. заигрываний Ланды.
Лениво Ганс протянул:
Знаете, я всегда находил американскую музыку излишне нахалистой в своей настойчивости. Наверное, как и вас.
Шатен лишь хрипло просмеялся тому в ответ:
А я думал, вы только Вагнера жуёте. Или это был комплимент?
Ланда только прищурился, проведя пальцем по ободу бокала. Пауза. Где-то скрипела игла на пластинке, нарушая сложившуюся тишину.
Тихо немец ответил:
Вы могли бы стать чем-то большим. Если бы не ваша раздражающая привычка срезать рядовым скальпы.
Рейн резко наклонился ближе. Цепи зазвенели.
А ты мог бы не быть падалью. Но вот же, сидим тут.
Полковник внезапно рассмеялся. Искренне, почти по-человечески. Его рука на мгновение коснулась лейтенанта, будто случайно, пытаясь снова глотнуть из бокала. Сидящий напротив него мужчина даже не дёрнулся, с недоумением прокручивая чужие слова.
Когда-то, он не был закован в кандалы и вовсе.
Фриц был не в состоянии дать ответ и по мере происходящего, почему когда-то всё зашло столь далеко. Что-то воистину непристойное, как тот выражался, сроду пропадало а может быть, просто вовсе маскировалось.
Ланда стоял на уровне Альдо, лишь в расстёгнутом кителе. Хотя, тот решил воздержаться от того, дабы в очередной раз протянуть пару глотков из бокала.
В уши американца проникала похожая мелодия. Подобная, однако не такая же. Руками хотелось разгладить все неровности, помятые складки на белоснежной рубашке Ганса. С другой стороны - была бы и его совесть столь чиста и непорочна.
Альдо знал это. Но даже так. Пощады светловолосый от него не возымел. Ибо идиш из всех языков родство имел большее с немецким.
Воспоминания раздались в голове, обжигая, как ледяная волна, но при этом оставляя странное, жгучее тепло словно при обморожении. Это были, скорее, не просто образы, а целые отголоски прошлого. Где эмоции от неправильности, зримой невозможности всего, смешивались с нежданным облегчением, а унижение с чувством странной, и притом родной в своей извращенности близости, или чего это ни было.
Еле ощутимые прикосновения, которые когда-то скользили по коже фрица в неприличных местах, шепот, что ублажал слух своими колкостями. Сны, которые запоминались ещё надолго.
