Taub - Stumm - Blind

Рейн сумел найти, а скорее, открыть эту грань для себя.. Что-то, что отзывалось в Ланде не просто стеснением и чувством сломления собственной гордости, но и каким-то болезненным, тайным для большинства если не всех трепетом. Он вспомнил те моменты, когда сам, возможно, неосознанно, искал этого давления, в том числе и на работе. Этой абсолютной власти над собой, чтобы забыть о бремени собственного контроля над любым живым существом. Ведь Ганс чертовски привык сам держать всё под контролем. Быть в полной власти надо всеми. Знакомо.. До рвоты знакомо. И от этого становилось только хуже, потому что его тело само откликалось на эту желанную остроту с почти экзотическим ужасом. Ланда задрожал почти неконтролируемо, его тело выгнулось, а судорожный выдох сам вырвался из легких, превращаясь в глухой стон. Казалось, то являлось не просто возбуждение, некого рода откровение, на которое он сам себе не сумел признаться. Его глаза были плотно закрыты, а по щекам потек пот, оставляя горячие дорожки на холодной коже. Он не пытался их стереть, позволяя стекать по вискам, капая на пол, словно сам растворялся с каждым моментом. Но в этой агонии было и что-то похожее на освобождение – наконец-то, все наружу. Немец чувствовал себя обнаженным. И душевно, этот ужас был неотделим от некого облегчения. Разрушения оков, в которые он намеренно засадил себя сам. Альдо почувствовал дрожь, даже не то чтобы неожиданную, а поистине невнятную отдачу, оную политическую капитуляцию. Его губы изогнулись в тонкой улыбке, полной зверского удовлетворения. Он отстранился от шеи, но не отпустил, оставив одну руку на затылке Ланды. Пальцы слегка зарылись в волосы, ласково, и одновременно твердо прижимая его голову к полу. Вторая рука легла на связанное запястье немца, ощущая бешеный пульс, который напоминал свой ритм. Рейн наклонился так, чтобы его дыхание опалило ухо немца, как очередное унижение. -Ну не плачь. Шепча, в его голосе прозвучало чтото, похожее на искреннее любопытство, но приправленное наслаждением своего положения. Он снова надавил на затылок Ганса, что заставило того слабо приоткрыть губы, снова выдыхая вместо дельных слов, касаясь ими холодной плитки. Рейн соизволил хотя бы не разбить об нее череп. Издавна, в фрице он не замечал для себя фигуры, которой мог бы снять скальп или распороть грудину. Наконец, собрав последние единицы воли, что еще оставались в его истощенном теле, полковник выдавил из себя. Голос был хриплым и едва слышным. Словно треснувшее стекло, но слова были нефильтруемыми. Прямиком из души. -Больше. Слова повисли в воздухе, ощутимые как вонзаемые в уши осколки, оскверняющие тишину. Альдо замер, улыбка лишь стала шире, почти животной, обнажая зубы на долю секунд.  Он медленно отстранился от уха немца, но его взгляд не отрывался от искаженного болью, мокрого лица Ланды. Американец наклонился еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись, и жар его тела обволакивал фрица, будучи в той же степени покрасневшим. –Уверен? Альдо сказал тихо, его голос был низким, но тем не менее звучащим, как у хищника, который только что заманил жертву в ловушку. Он не ждал ответа. Пальцы на затылке Ланды сжались, а затем он резко, но контролируемо поднял голову немца, заставляя его запрокинуть ее назад из неудобства, обнажая шею. Его взгляд скользнул по хорошо чертимой линии подбородка, по напряженному горлу, по дрожащим губам, которые еще минуту назад выдавили как минимум что-то. Рейн резко подался вперед, его губы снова накрыли чужие в жестковатом, грубоватом поцелуе. Это был не поцелуй даже страсти, а скорее достижения подобного экземпляра. Ожидаемый акт поглощения. Он впился в него, сминая, полностью, ломая, заставляя Ганса почувствовать каждую грань своей глотки. Язык вторгся внутрь, не спрашивая и малейшего разрешения, исследуя, подчиняя, заставляя задыхаться от неожиданности и отвращения. Смешанного с чем-то древним, поистине первобытным, что просыпалось глубоко внутри. В нутре.  Немец попытался отстраниться, инстинктивно дернулся, но лейтенант держал его голову крепко, не давая ни единого шанса. В то же время рука скользнула вниз по чужому телу, нагло залезая под футболку. Она прошлась по груди, задержалась на животе, а затем уверенно опустилась к паху, сквозь тонкую ткань шорт и нижнего белья, однако не зажимая стыдливо затвердевший член немца. Ужас смешался с унижением, но тело в качестве саботажа реагировало на эту грубую, в то же время ласку, посылая волны дрожи по всему его существу. Ланда издал сдавленный, прерывистый стон, который был заглушен очередным поцелуем Альдо. Американец отстранился от его губ, оставляя их опухшими и покрасневшими. Его зрачки странно сузились. Он отстранился, поднимаясь на колени между ногами Ланды. Взгляд был прикован к лицу немца, к его растерянным, полностью пустым оставаясь все тем же красивым, голубоватым глазам.   Фриц закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности, от этого отпущения. Но он чувствовал каждое движение, каждый прикосновение, каждый миллиметр своего тела, который теперь судя по всему полностью подчинялся не мозгу, а себе самому. Полковник медленно открыл глаза, в их глубине отразилось полное, абсолютное отчаяние от потери контроля. Он смотрел на Рейна, который смотрел на него в ответ. И в этом взгляде не было ни жалости, ни сожаления, только желание. В такой момент Ланда понял, что сопротивляться бесполезно. Он был полностью, без какого-либо остатка, во власти человека, который видел его насквозь, и который собирался забрать у него частицы гордости, что все еще оставалось. Альдо смотрел сквозь него. Он видел не гордого и расчетливого полковника СС, а сломленного, дрожащего калеку, чья воля и прежний остаток рассыпалась в прах. И это зрелище его абсолютной беспомощности, его полной капитуляции, становилось неожиданно и невероятно приятным, даже, в тот момент. Ведь.. это притягивало его не столько из-за исполнения кармы, нежели физического удовольствия. Может, даже эстетического. Как будто именно сейчас, лишенный всякой наигранной защиты, Гланда был настоящим. Это, было возможно, откровение, которое Альдо никак не ожидал – видеть его таким, было наивысшой победой в этих играх разума. Его зрачки не отрывались от Ланды, когда он расстегивал свои собственные брюки. Ткань зашуршала, сползая по бедрам, и его член, уже возбужденный, выступал вперёд в стоячем положении.  Ганс вздрогнул, его тело словно парализовало полностью. Он смотрел на крайнюю плоть Альдо, и это было не просто зрелище, это было предвкушение собственного "наказания", окончательного, бесповоротного перехода за грань. Рейн не спешил. Тот провел рукой по внутренней стороне бедра Ланды, затем по ягодице, быстро раздвигая его ноги шире, пока они не оказались под довольно неестественным углом. Ланда попытался дернуться, но Альдо лишь сильнее надавил на его колени, прижимая их к релину. -Не надо. Тебе же лучше. Это было единственным, что произнес шатен. Его грубые пальцы, скользнули меж чужих ягодиц, и полковник опять вздрогнул. Он прикрыл глаза, пытаясь сбежать, но мир сузился до одного лишь ощущения чужих прикосновений, проникая в его самые неприличные, неисследуемые кем либо раньше места. Не было ни предысловия с его стороны, ни смазки. Одна похоть. Ганс запыхался от смущения, его грудь вздымалась, а глаза метались выражающие загнанную панику. Он чувствовал, как плоть Альдо медленно, неумолимо проникает в него, разрывая и растягивая, причиняя нестерпимую от непривычности боль. Каждая новая волна боли была подтверждением его полной беспомощности, а каждый толчок заставлял прочувствовать всё до самого дна. И что было самым ужасным, он чувствовал, как все тело, нежеланно, начинает привыкать. Как мышцы, сначала сведенные судорогой, начинают поддаваться, уступая этому вторжению. Альдо через какое-то время вошел в него полностью, глубоко до конца. Ланда издал новый, более глубокий стон, звук которого был полон очередного унижения. И.. странного, пугающего смирения. В это момент он был просто телом, объектом, полностью подчиненным чужой, своей воле.  …Как, казалось. Американец начал двигаться, медленно, размеренно, не обращая внимания на судорожные подергивания чужого тела. Каждое движение было ударом, подтверждением неумолимости и одновременно привыканием. Он смотрел в лицо фрица, на его искаженные черты, на слезяющие глаза, пот текущий по вискам.  И в собственных глазах не было ни грамма сочувствия. Только глубокое, почти философское, дескать, для иронии, удовлетворение. Было желание, дабы немец прочувствовал всё абсолютно до конца. До самого дна. Ганс не мог ответить, испытывая дурман так, словно бы перебрал со спиртовыми напитками. Его глаза, затуманенные шоком, были прикованы к лицу Альдо, который смотрел на него с почти клиническим интересом.  Это было не просто изнасилование, это было уничтожение его привычного эго. Он был пуст. Лишь оболочка, наполненная чужим достоинством в прямом смысле.  И каждая новая волна влажного, скользкого трения внутри него лишь глубже запечатывала эту новое ощущение, несравнимое, даже, с остальным. Рейн излился внутрь, вместе тем, чувствуя как выпустил и накопленное за время проведённое с инвалидом напряжение. Возбуждение, коему он не давал себе показаться. На которое не давал права. Никогда. А немец - пытал такие же чувства. Именно пытал, и точно не испытывал. Посмотрев на Ганса с долей некого сожаления, американец финалом застегнул свои штаны, с наконец более мягкой улыбкой, смягчаемой в том числе и обстоятельствами. Шатен довольно медленно вытащил себя из светлобрысого, влажный звук отрывающейся плоти эхом отозвался в тишине комнаты. Ланда лишь резко выдохнул, его тело мгновенно обмякло, словно из него выпустили весь воздух. Он лежал, раскинувшись на полу, глаза были закрыты, а по щекам все еще стекал пот, оставаясь. Тот был неподвижен. Альдо, тяжело дыша, отступил. Он застегнул свои брюки, его движения были медленными, почти задумчивыми.  Взор задержался на немце – на его обнаженном, испачканном теле, на его лице, которое теперь было лишено всякого выражения, кроме странного опустошения, однако полное болезненной красоты и снятия душевных покровов.