Taub - Stumm - Blind

Ганс, вынужденный лежать в кровати, поднял голову. Глаза, опухшие и уставшие, встретились с чужим взглядом. В них не было мольбы, лишь изможденная, почти уже смиренная готовность. Это смирение казалось Альдо хуже, чем противодействие, потому что оно угрожало лишить его желаемого сопротивления. -Ну что, Ганс. Голос Рейна был ровным, почти ласковым, что делало его еще более зловещим. Тот редко обращался к фрицу по имени.  Он присел на корточки рядом с кроватью, его взор, тяжелый словно камень, изучал Ланду. Каждый шрам, каждый синяк, каждая капля крови, запекшаяся на коже, были для Рейна знаками в мерзкой, но притягательной внешности.  Американец видел не просто сломленное тело, а некий сосуд, стены которого еще можно было разрушать, но душа внутри которой упорно не хотела сдаваться до конца. И именно внутренний дух был его целью. Альдо внутри себя смеялся. Это был негромкий, скрежещущий его смех, который резонировал внутри груди. Хотелось не просто подчинения, а соучастия. Он хотел, чтобы Ганс, в своем унижении, понимал, что Рейн, был именно его мучителем. -Ты думаешь, это забавно?  Мягко прошептал шатен, почти касаясь лица немца. Его пальцы, привыкшие к жестокости, дрогнули. Он хотел коснуться, но не ударить.  Удар был слишком прост, слишком быстротечен.  Он хотел прикосновения, которое оставит след глубже, чем любой синяк. Светловолосый молчал, лишь его грудь тяжело вздымалась. Он не отводил взгляда, и лейтенант на мгновение поймал в этих глазах что-то, что было почти пониманием.  Не принятием, но пониманием.  Осознанием того, что перед ним не просто бывший лейтенант, а человек, искалеченный военной суматохой, желанием отомстить, а, возможно, и чем-то большим, чем просто праведный гнев. Человек, который сам себя пытал каждым движением, каждым словом, каждым вдохом в этой комнате. Рейн медленно, дразняще, опустил ладонь на грудь Ганса. Не сильно, почти невесомо. Он чувствовал биение сердца под тонкой тканью, под кожей – признак жизни, которую он еще не погасил. Он мог бы. Одним движением. Но это было бы слишком просто. Белобрысый судорожно выдохнул. Не крик, не стон, а звук, вырвавшийся из самых глубин его существа – звук сломавшегося барьера, звук тепла, смешанного с чем-то, что еврей не мог назвать.  Может быть, признание. И готовность продолжать игру, которая начинала между ними плестись. В этот момент американец осознал, что он не просто ломает нациста. Это было эхо того, что лейтенант сам чувствовал к Ланде, когда, навязывая свою властность, сам становился уязвим из-за чувств, сам испытывал нужду, потому что был вынужден признать – он имел низшую потребность в этом акте, чтобы почувствовать себя цельным, могущественным над этой падалью раз и навсегда. Стыд, который Альдо испытывал, был слаб и быстро тонул в волне его желания и необходимости. Но никто не догадался бы. Рейн поднялся.  Ланда не двинулся, но его взгляд следовал за Рейном, теперь уже без смирения, а с чем-то похожим на разврат. Тот видел, что немец понял.  Понял, что это не конец. Что действо только начинается. Что оно будет долгим и изнуряющим для обоих. Альдо наконец медленно опустил ладонь, но ощущение его прикосновения, словно фантомная боль, еще долго сверлило Ганса. Касание губ на лбу было еще хуже. Нежным, почти отеческим жестом оппонент не стер, а, наоборот, отпечатал нацисту на коже, над едва зарубцевавшимся шрамом, новое, невидимое на этот раз клеймо.  Ганс нахмурился, но не издал ни звука.   Рейн не спешил уходить. Он остался стоять, наблюдая за больным, и он был заключен в этом помещении не менее прочно, чем тот, кто был прикован. Затем, еврей отступил на шаг, после еще на один, не отрывая взгляда от 'узника Освенцима'. В его глазах не было ни желания ни злобы – лишь глубокая, почти будничная доминация. Сейчас он смотрел на Ланду не как на поверженного врага, а как на некий сувенирчик, который сам и создал, который теперь принадлежал ему целиком. До последней изломанной кости, до последнего подрагивающего нерва, изнутри и снаружи. И в этом он видел собственное отражение, содомии, которая связала их с немчурой ещё несколько лет назад в военное время.  Атмосфера стала наоборот вязче. Если раньше она была лишь пропитана предчувствием, то теперь она выносила в себе, понятые обоими условия этой чертовски хорошей сделки. Ганс, обездвиженный, прикованный к кровати или коляске, почувствовал, как его сознание, его воля, его самая суть начинает расползаться, как чернила по влажной бумаге. Стеснение, которое он испытывал, было всепоглощающим, но оно было парадоксально чистым как у пиздюка при пубертате. Перед тем, что он не мог контролировать, перед тем, что он наконец позволил себе чувствовать. Рейн оставался в комнате. Он не садился, не говорил. Просто стоял. Иногда он подходил к окну, за которым виднелась серая европейская осень, и смотрел куда-то вдаль, словно размышляя о чем-то совершенно постороннем, пока Ланда в ожидании новых происшествий наблюдал за каждым его движением, почти каждым вздохом. Это была пытка без единого прикосновения, без единого слова. Пытка осознанием. Осознанием того, что американец ещё здесь. Что он сам ждет. Что он наслаждается самим фактом своего присутствия, своей неоспоримой возможностью быть рядом, быть причиной очередных недомоганий наглого фрица. Ганс терял счет времени. Его тело постепенно восстанавливалось, а душа медленно распадалась на атомы и собиралась заново, в неприемлемом для него порядке. Он пытался сопротивляться. Внутренне, разумеется. Однажды Альдо, наблюдая за ним, тихо пробормотал, словно разговаривая сам с собой:  -Знаешь, Ланда, ты видел самые темные предрассудки людей. Всегда пользовался этим. Так вот, взгляни на себя. Ганс дрогнул. Не от холода или ветра, а этих слов, которые, казалось, вырвались прямо из его собственных мыслей. Он закрыл глаза, снова пытаясь хоть так отгородиться от Рейна, от его похабного взгляда, от этой невыносимой, притом неизбежной тесности. -Открывай глаза, немчура. Голос Рейна был лишён опаски, но в нем отдавалось что-то напоминающее приказ. И в этот момент что-то внутри Ланды перевернулось окончательно. Но не с жалобным стоном, а с тихим, почти неслышным щелчком. Это было покояние. Не словесное, нет. Цепью из унижения, желания, ненависти и какой-то безумной, запретной нужды, которую ни один из них не мог признать вслух, но которая пульсировала между ними, как живой организм в довольно мерзком симбиозе. Ганс медлил. Лица своего ебыря он видеть явно не желал. Но в этом отказе уже не было прежней воли, не было осознанного сопротивления. Только ничтожная надежда что если не смотреть, если спрятаться в темноте закрытых глаз, возможно, все исчезнет и он очнётся ото сна, который являлся побочным эффектом медицинских препаратов. Но голос Рейна не утихал, напротив словно парировал где-то прямиком внутри черепа. -Открой глаза. Альдо повторил. В его интонации звучало терпение, которого быть не должно было. Возможно, просто открыть глаза не такая уж и капитуляция по сравнению с тем, через что немец уже прошёл. И он открыл глаза. Американец стоял совсем близко. Ближе, чем Ланда ожидал. Его лицо было безэмоционально, но в зрачках та самая свойственная решимость. -Вот так. Фриц ничего не ответил. Просто смотрел на Рейна и ждал, будет ли он вновь говорить. Худшее - это не прямая боль и не издевательство, а тишина между ними. Своим тяжёлым выдохом, Ланда нарушил её, уже неспециально. Альдо же никак не отреагировал, позже удаляясь к себе в комнату также не проронив ни слова, скорее неспециально, от душевной усталости вызванной ежедневным взаимодействием с подобной фигурой. Эта ситуация истощала его, но другого выхода предпринять он словно не мог. За потугами Ганса было наблюдать приятно не столько из желания мести, нежели странного любопытства. Ведь, вопреки всему, это напоминало ему о прошлом в годы войны.  На данный момент товарищей он видел редко. Возможно, с многими держал тесный контакт. Но, весь спектр эмоций и активности нервной системы значительно спадал, хоть оставался столь же высок, уйдя в другое русло. Не хотелось признавать.. что немец  был ежедневным напоминанием об этом, без намеренной подоплёки. Вещи, что ему пришлось пройти, даже просто чтобы остаться живым. Без затрагивания событий, темболее произошедших в целом. И, зайдя в квартиру Ланды, он низачто не подумал бы. Были смущающие его вещи с самого начала, однако, кто бы мог подумать о таком?  В одном городе. Спустя несколько лет. И мало что изменилось. Наверное, характер обоих был слишком устойчив в различных обстоятельствах.  О том, как мог вертеться Ганс если ему это выгодно, Рейн уже понял с самой первой встречи с ним. Но себя он до последнего считал верным как минимум своим принципам. В итоге, переборщил с ними.. Лишь с полковником, пендос мог полностью не фильтровать свой базар, зная что с ним это абсолютно бессмысленно, учитывая как тот и сам был прямолинеен в самых смущающих вещах. Скорее, просто не прятался под маской. И, с одной стороны, Альдо вымещал эти же запреты и проекции с которыми столкнулся сам, в том числе насчёт слегка нетрадиционной сексуальной ориентации. Американец плюхнулся на кровать. Со временем, прошлое переставало приносить ему такие яркие эмоции как в былые времена, будь то положительные или отрицательные. Безусловно, это нанесло свой отпечаток на него. Как и когдатые посиделки с фрицем, кои помнились плохо. То ли от того, что ехала крыша, то ли от тотального неуважения или банально факта арийской* попойки. Впрочем, всему настал конец.  И Ланда оказался жив. Возможно, назвать это жизнью, было бы не совсем точным описанием его нынешней бытовухи. Скорее, тот был апатичен нежели подавлен. Тем не менее, на старости лет, дел у него не было много. Помимо банальных игр разума, было ясным, что выделялись и плотские утехи которые понятно не преобладали из-за образа жизни. Но если для немца всё уж было предрешено, то у Рейна была возможность в любой момент воспользоваться бордельными девицами. Хотя, он со временем сам уж стал принимать Ганса за такового.. но, с ним играться было лучше. И, с этими мыслями и полным абстрактом, лейтенант погрузился в сон, размышляя какое же сновидение судьба удостоит показать ему в очередной раз, если вообще соизволит это сделать. Обнаруживая себя на кровати, как ни странно, инвалида, еврей лениво и в небольшом смятении слабо приоткрыл сонные глаза. Перед ним нависал силуэт Ланды, однако, тот почему-то был в своей привычной ССовской форме. Чёлки, скрывающей шрам не было, как и его самого. Американец ещё сильнее разинул глаза, больше из конфуза. По канонам сна, он ничерта не сообразил, уставившись на лыбящегося Ганса. -Что ты здесь делаешь? Это было единственным, что тихо проронил Рейн. Полковник же ему не ответил, шире улыбаясь, при этом смягчая свою улыбку, казавшуюся поначалу натянутой, как если бы он насмехался над лейтенантом. Странность ситуации только сильнее нагнетала на смущенного Альдо. Однако, даже прежде чем хотя-бы что-то в лице Ланды двинулось, мужчина проснулся с резким выдохом, инстинктивно подаваясь вперёд. Рано утром, когда птицы уже начинали трепетать во всю мочь. Да и окошко оставалось открытым, излучая светлые лучи солнца, поднимающегося в рассвете. Это была осень, однако темнело пока не слишком поздно. Ясное дело, что лейтенант уже вряд-ли бы уснул или даже обыкновенно подремал, с простого желания не начинать очередной странный и напряжённый день ещё раньше. Он был достаточно нагим, одетым лишь в шорты, пока одежда мирно валялась на полу. Впрочем, утруждать себя этим вопросом, тот не стал, валяясь и обмотавшись в одеяло, которое со временем стало напоминать привычную текстуру при осязании. Альдо лишь тяжело выдохнул, пытаясь повернуть голову в сторону от навязчивого свечения солнца, беспокоющего его в такое время.  Голова надоедливо зудила как будто изнутри.  Пробарахтавшись в простынях, словно неком подобии расслабляющего морского бриза, уже позабытом ощущении сквозь всю суету. И привязанность. К этому месту. К различным событиям. Да и к самому инвалиду. С этой мыслью, Альдо судорожно, с ярым раздражением откинул одеяло с себя. Недовольство ситуацией брало верх над ним окончательно. Вся эта голубизна по странной причине продолжала затягивать его сильнее в свои дебри, на самое дно. Фетишизм к искалеченному нацисту, несведенные счёты со своим бессознательным, странное влечение к факту физической беспомощности, чувство отрешённости от происходящего, всё мешалось в одну мерзкую кашу. Американец легко оделся и покинул квартиру. Ему было всё равно, разбудил ли он фрица, тем что громко хлопнул дверью и шуршанием. После же поспешил удалиться вниз по лестнице. В любой момент он мог вернуться обратно. Снять или купить другую квартиру. Заняться типичной послевоенной американской житухой. Однако же, всё было не столь просто. В нём пылали по большей части эротические чувства, сопроводимые физиологической реакцией. Рейн всегда знал, что сам был садистом. Но по своему мнению, смог направить это в нужное русло. А беззащитность, неловкость, потуги бессмысленного и одновременно забавного сопротивления от Ганса.. Это всё, скорее, заводило его больше чем просто забавляло. От этих мыслей, мужчина резко почувствовал как внизу живота нежное и тянущее ощущение сразу настигло его. Нервно вырвалась усмешка. Можно же так умудриться, схватить стояк прямо посреди улицы.  Альдо дошёл до ближайшей скамейки и присел, скрещивая ноги. Ветер неприятно дул. От лёгкого холодка его слабо потряхивало. Ему ужасно хотелось взять под контроль всю эту бурду, если хотя бы не в голове, то на половом уровне. Наверное, подобного возбуждения он не испытывал прямиком с того времени, когда был пубертатным подростком. Или.. Вспоминая, как вырезал свастику на лбу Ганса, лейтенант отмечал, что такими недвусмысленными впечатлениями дело, как ни странно, обошлось. При всём том.. в сей момент, его сердце невероятно колотилось, а грудь наполнялась теплом, словно некий сосуд, заполняющийся приятным и густым нектаром. Жара распространялась практически по всему его телу, всё же так и не дойдя до самого паха. Отрицать было бессмысленно, что и это действо оказалось для него своеобразно приятным, если можно выразиться подобными словами. Воспоминания возвращались к нему вновь и вновь, заставляя прокручивать в голове до мельчайших деталей, самых точных подробностей.  Это вводило в невообразимую ярость, не меньше чем в возбуждающий до смерти экстаз. Пожалуй, полный спектр парестезии по отношению и к самому Гансу непосредственно личной персоной. Рейн резко одумался, обнаруживая, как похоже, солнце полностью взашло.  Проведя по лицу рукой, словно стирая ладонью всю ту гамму чувств с себя, он тяжело выдохнул и поднялся со скамьи. Сразу же поступила заложенность в ушах, и непонятно откуда взявшаяся слабость.  Но он знал, ему поистине нужно отдохнуть. Улицу посещать он стал немного реже, да и в одиночку совсем не то. В конце концов.. Ланду он с собой взять не мог. Хотя, теоретически это было возможно. Пробовать на практике, конечно, желание отсутствовало. Как наверняка и у самого 'больного'. Некая меланхолия навела, вгоняя в безумие. Рейн проходил по улицам родного города, без понятия, как немца в целом могло занести туда. Параноидального характера мысли беспокойно и туманно появлялись в его голове, сразу казавшись бредом, тем не менее навязчивым.  Стыд. Он думал. Что если бы его товарищи узнали об этом? Парни, в деле, приняли его таким, каким он был невзирая на всё. Однако, Альдо осознавал, что заслуженно стали бы порицать за эту извращённую связь с Гансом. Мало того, что он был мужчиной. Он ещё и являлся нацистом. Садистом. Убийцей. Психопатом. Столь же противоречивым как сам лейтенант, только.. выбравшим иной путь. Американец понимал, что фриц не был фанатиком. Да, прослужил он довольно долго, участвовал в различных акциях. Его прошлое было.. довольно бурным. Сам Ганс был и не слишком молод, как выглядел, что удивляло. Для Рейна, тот казался не просто ссовцем. А.. выделялся чем-то. Поначалу, признавать это было с роду оправдания. Но, факт оставался фактом.  Еврей, собственно, также далеко не простая личность, более чем просто жестокая или наполненная обыкновенной ненавистью к фашистам. Прохожие люди смеялись, болтали. Лишь только он, из последних сил перебирал ногами, направляясь домой где изуродованный изверг вовсю ожидал его.  Был день.