Taub - Stumm - Blind

Тот легкий, почти неуловимый звон сожаления, о котором он сам не подозревал до этого момента, появился. Более по отношению к своей же гордости. Рейн ожидал чистого, неразбавленного. Вместо этого, в глубине души, он почувствовал странную пустоту, неловкость. Что-то в этом акте, таком окончательном и разрушительном, оставило после себя не только удовлетворение от мести, но и привкус чего-то чуждого, непонятного. -Пора вставать. голос Рейна был непривычно тихим, почти приторным. Он сам удивился этому тону. Ланда не ответил. Он даже не пошевелился, только сглотнув, смотря вдаль. Еврей медленно, шатаясь подошел к краю кровати, нагнулся и взял край одеяла, лежащего скомканным. После, американец попытался поднять Ганса, подтягивая его одежду, пачкая собственные ладони, но не обращая внимания и на это в такой момент.  Понятное дело, фриц не слушался, морщась как маленький мальчишка, но опомнился от случившегося раньше достаточно быстро, поднимаясь из почти покинувших его сил вслед за ним. Он осторожно, почти бережно, опустил Ланду на пелена, укрывая его тело. Это было странно. Казалось, только что чуть ли не разорвал его прям изнутри, а теперь укрывал, словно беззащитное дитя. Эта мысль вызвала у него короткий, резкий смешок, лишенный всякой радости, что также заставило опрокинуться в рассуждения о том, каким немец был в детстве. Рейн опустился на колени рядом с кроватью, его взгляд остановился на изморенном лице Ганса. Он протянул руку, и его пальцы замерли в дюйме от его щеки. Лейтенант хотел стереть пот, но остановился. Это было бы слишком. Или, наоборот, слишком мало. Было неясно. Месть была сладка, но эта сладость имела привкус приторный. Он чувствовал себя… другим человеком. И это другое было тревожным, понимая, что помимо жалости другие чувства составляли в себе извращённую симпатию к самому факту чужой инвалидности. Поднимаясь, взгляд снова падал на Ганса. Тот по-прежнему был неподвижен, его дыхание было едва различимо. Альдо взял стоящий уже давно стакан воды со столика рядом с кроватью. Он сел на край кровати, повернувшись к Ланде, и осторожно приподнял его голову, поддерживая за подбородок. -Выпей. Голос был ровным, без прежней агрессии. Немец медленно открыл рот. Появилось слабое, едва заметное осознание. Он сделал глоток, вода стекала по его подбородку. Альдо вытер ее большим пальцем, щурясь. -А ты не убил меня. -Ты прав.. Не убил. Рейн непроизвольно усмехнулся, подёргивая за плечо, словно пытаясь разбавить момент как-то непринужденно, из всего, что принуждения только оставалось. Не зная, к чему Ланда сказал это, Альдо задержал руки на его шее, приглаживая и те метки которые нанёс сам. Из последних сил, немец улыбался. Тень окутывала комнату. Утро пришло неспешно, бледным светом просачиваясь сквозь плотные шторы, словно не желая врываться в этот мрачный покой. Комната была наполнена тяжелой, застоявшейся тишиной, лишь изредка нарушаемой далеким скрипом старого дома или типичным шумом улицы. Воздух был пропитан запахом вчерашней ебатории, смешанным с чем-то кроваво металлическим и приторно сладким. В комнате фрица всегда был этот запах. Пахло его лекарствами, которые американец благополучно выдавал во время. По крайней мере старался. Сейчас же, тот находился в этой самой комнате, медленно закуривая. Помимо уже привычного запаха теперь витал и другой, более устойчивый аромат.  Это был запах самого Ганса;терпкий, чужой, но уже ставший частью этого пространства, пропитавший ткань обивки и воздух. К нему примешивались нотки травы и спирта, выдающих присутствие лекарств. Сейчас Альдо стоял у окна, отвернувшись от кровати. Запах крепкого табачного дыма смешался с остальными, создавая новую атмосферу. Он глубоко затянулся, позволяя никотину заполнить легкие, притупляя всякие, так поебанные грани реальности.  Его взгляд был пуст, устремлен куда-то за пределы окна, в серое, безликое утро. Он добился своего. Но что теперь делать с этим всем, становилось вопросом. Ланда сквозь спадающий полудрем, уловил крепкий запах американского табак. Он медленно открыл глаза, наблюдая за неподвижной фигурой у окна. Рейн не смотрел на него. Просто стоял, курил, его плечи были опущены, поза выражала то же самое изнуряющее бессилие, которое инвалид чувствовал в каждой клеточке своего тела. Фриц, казалось, понимал. Больше, чем понимал, он чувствовал это, как чувствовал воздух, пропитанный его собственным запахом и запахом чужого, странно успокаивающего присутствия. -Ты практически стал моим надзирателем. Голос казался едва слышен, но в нем уже не было той пустой иронии. Была лишь констатация. Альдо вздрогнул, медленно повернул голову. Дым сигареты клубился вокруг его лица, скрывая выражение глаз. -Скорее.. сиделкой. Фраза казалась другой, наоборот отличной в своей иронии. Ланда слабо, но вполне осознанно кивнул.  Рейн сжал челюсть. Слова немца были слишком точны, слишком резки. Он был в ловушке. Ловушке, которую сам же и расставил в голове. И эта ловушка оказалась гораздо более изощренной, чем он мог себе представить сначала. Она поймала не только его "врага", но и его самого. Сделав еще одну глубокую затяжку, пытаясь отогнать эту мысль, этот запах, эту проклятую, невыносимую правду. Но она висела в воздухе, густая и неотвратимая, как дым от его собственной сигареты. -Я есть хочу. Ганс помахал ладонью в его сторону, словно, взывая к себе. В конце концов, после произошедшего акта, тот действительно остался голоден, в отличие от лейтенанта, который раннее употребил в пищу яичницу. Альдо медленно опустил руку с сигаретой, словно она вдруг стала непривычно тяжелой. Он, будто, теперь и его личным официантом стал. Эта мысль была настолько абсурдна, что почти вызывала смешок, но смех застрял где-то в горле, превратившись в хриплый выдох. -Ну конечно. А я, значит, еще и поваром заделался. Голос Альдо был низким, в нем проскользнула усталость. Смешанная с едва сдерживаемым презрением того, как легко полковник обошёлся со словами после всего произошедшего, будто этот акт грехопадения ему понравился в полной мере. Ланда, несмотря на пустоту, слабо улыбнулся. Улыбка была несмотря на всё такой же тонкой и острой, как во времена его службы. -Твои обязанности расширяются. Рейн почти швырнул окурок в старую пепельницу, явно неиспользованную. Поистине, курить в положении немца противопоказано. Тяжело выдыхая, затушив его, дым продолжал лениво виться, словно насмехаясь над ним, ровно как лежачий в постели инвалид. Он развернулся, его шаги были тяжелыми. Тот не спросил, что именно хочет Ланда. Просто вышел из комнаты, оставив за собой звенящую, при этом, тишину. Фриц прикрыл глаза, слушая удаляющиеся шаги. Он знал, что Альдо вернется. И это знание давало ему странное удовлетворение. Он был прикован к постели, его тело было разбито, но его разум, оставался таким же.. вертлявым. Через несколько минут Альдо вернулся с тарелкой. На нем лежали два ломтя черного, неаккуратно нарезанного хлеба с сыром и пара овощей. Не то чтобы белобрысый ожидал чего-то иного, но все равно ощутил долю разочарования. Это было похоже на типичный паек, обычный солдатский паек, который вряд ли удовлетворил бы его голод полностью. Шатен поставил его на прикроватную тумбочку, почти не глядя на Ганса. Его взгляд был устремлен куда-то в сторону, на стену, словно он пытался найти там трещину, через которую можно было бы сбежать подальше и забыть. Но, возможности не представлялось. Помимо физический и животной привязки к его телу, было что-то другое, по типу нездоровой, но воистину своего рода привязанности, возможно и к самой сути прошлого, воспоминания которые освежались в памяти при каждом взгляде и действии. Ланда медленно поднял руку, взял кусок хлеба. Его движения были слабыми, но взгляд оставался изучающим. -Мог бы хотя бы яичницу сделать. Альдо вздрогнул. Он повернул голову, и их взгляды в очередной раз встретились. В глазах обоих появилось раздражение, тем не менее, с той же ноткой странного искушения. -Не подавись только. Немец откусил еще, медленно пережевывая, словно смакуя не только еду, но и новую реальность, её суть, в которой двое были опять вместе. Он вовсе не подавился. Он никогда ничем не давился. И сейчас, в этой комнате, под присмотром своего, по идее, "противника", тот с гордостью наслаждался и такой пищей. Пытался делать вид. Еврей снова подошел к окну, но теперь не курил. Лишь смотрел на серый пейзаж за стеклом, пытаясь найти в нем что-то, что не напоминало бы ему о его собственном местонахождении. Или о том, что он, Альдо Рейн, теперь подает хлеб и воду тому, кого еще годы назад хотел лишить жизни. Пытать. Он чувствовал, как это новое, свое клеймо въедалась в него, словно заноза. Не только физическая необходимость присматривать за этим раненым садистом, но и что-то более тонкое.. гнетущее. Это было похоже на нездоровую, своего рода извращенную связь, которая росла между ними в этой содомической комнате. Он до сих пор презирал Ланду каждой клеткой своего тела, но в то же время, его присутствие стало привычным.  Как хроническая боль, которую ты проклинаешь, но уже не можешь представить свою жизнь без нее. Ланда доел своеобразный завтрак. Крошки черствого хлеба остались на одеяле. Он медленно провел языком по губам, словно пытаясь стереть послевкусие. -Ты знаешь, лейтенант. голос Ганса был тихим, почти вкрадчивым, но каждое слово было отточено, в его привычной манере. -Когда мы.. в тот раз виделись, ты, кажется, обещал мне кое-что. Альдо хмыкнул, его спина напряглась. Он не поворачивался. Прекрасно помня. Его, в какой-то степени, фирменная фраза, даже обещание, данное фрицу в том лесу, за мгновения до того, как он вырезал свастику на лбу полковника. -Не припоминаю. Хмуро отозвался американец, глядя в окно на пролетающую мимо птицу, словно она могла унести его прочь из этого дурдома аля бальнички. -О, но я то припоминаю. Усмехнулся тот. -Ты обещал мне, что если я выживу, не отключусь от болевого шока, смогу "продолжить жрать бекон с квашенной капустой". Что-то, в этом роде. Рейн непроизвольно сжал зубы. Это был не просто стёб, не просто напоминание о прошлом, это было издевательство, точнее, просто дразнение и в подобный, напряженный момент.  Калека призывал его не только прислуживать, но и расплачиваться по старым счетам, которые шатен считал давно закрытыми. Наверное, фраза была брошена просто в шутку им же, всеми способами издеваясь над немцем. Он медленно повернулся. Их взгляды снова встретились, и на этот раз неприязнь полыхнула с новой силой. Но под ней, как всегда, таилась эта странная, глубокая искра. Ланда смотрел на него с вызовом, хотя, после всего что случилось, казалось, должен быть более предосторожен. -Надеялся, тебя расстреляют. Прошипел Альдо, делая шаг к кровати. Его голос был низким, опасным, но немец лишь усмехнулся проронив в ответ: -Пытались, как видишь. Он усмехнулся, скидывая одеяло с себя, явно намекая на простреленные колени. Странно, что после всех довольно серьезных травм, он не потерял много крови. Оставался жив. И был также назойлив. Альдо в большую часть времени хотел ударить его, наконец задушить, да сделать что угодно, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Но он не мог. Он просто стоял там, глядя на человека, за которым должен был наблюдать по объявлению, но который по идее, казалось, наблюдал за ним самим. А Ганс же, лежавший на кровати, с откинутым одеялом, демонстрировал бледные, тонкие ноги покрытые различными ранами. Несмотря на это, в его взгляде не было ни тени страдания, только вызов и ехидная усмешка, которая выводила темноволосого из себя до белого каления. – Ну что, лейтенант?  Голос Ланды стал еще тише, почти шепчущим.  -Где же мой бекон? И.. квашеная капуста? Американец сжал кулаки так сильно, что костяшки напряглись. Ему хотелось сломать этому недочеловеку каждую кость, но вместо этого он почувствовал, как какая-то невидимая цепь туго натянулась на нём снова. Это была не цепь приказов, не цепь долга, а что-то гораздо более отвратительное – связь, сделанная из взаимного и запретного времяпровождения. – В аду. Сказал пендос, подавив желание пнуть кровать и зад самой немчуры. -Там тебе и место. Ганс приподнял бровь, его усмешка углубилась. Он поднялся на кровати, опираясь на край так, чтобы ещё сильнее смутить своим взглядом, бегающим по чужому телу. – Забавно. Но я здесь, Альдо. И, как видишь, довольно жив. А обещания следует выполнять. Особенно такие, что даются под дулом пистолета.. Или, в данном случае, ножа. Альдо ненавидел то, как Ланда смазливо говорил и в такой ситуации, как каждое его слово было тщательно продумано на автомате, чтобы безусловно вызвать ответную реакцию. И хуже всего было то, что он чувствовал к нему. Он был частью его самого теперь, словно та заноза, о которой он думал. – Чего ты хочешь? Рейн сплюнул, шагая ближе к кровати, нависая над Ландой. Однако, фриц не испугался. Его взгляд был спокойным, анализирующим. Он медленно провел языком по губам, глаза спокойны. –Мой своеобразный завтрак был довольно неудовлетворительным. Альдо тяжко выдохнул от ярости. Раньше он был тем, кто презирал подобных Гансу, а теперь он ему приказывал и требовал, чтобы тот прислуживал, как какой-то лакей. Это было немыслимо нелепо, будто немец забыл произошедшеее раньше. Но еврей не мог отказать. Не сейчас, когда этот нездоровый бзик, был глубоко в нем. Некое чувство власти, передающееся в базовых вещах. Подавив очередной позыв к оскорблению, Рейн развернулся. Его мышщы были напряжены. Он двинулся к двери, которая вела в уже знакомую кухню. За его спиной раздался тихий, почти довольный смешок Ланды, который лишь усилил его пререкания. Этот смех был доказательством интеллектуальной победы немца, доказательством того, что он загнал того.  И, теперь будет наслаждаться каждым моментом его унижения хотя бы так. Большинство ССовцев боялись лейтенанта в военное время. Но Ганс, похоже, не только не боялся, но и стремился получить настоящий страх. Американец с силой распахнул дверь. Запах застарелой еды ударил ему в нос. Он был не просто 'надзирателем'. А был чем-то большим, чем даже сиделкой. Он был заложником неясной человечности, смешанной с противоположным желанием надругательства. Заключенным в этой комнате так же, как и немец. Впрочем, Ланда чувствовал то же самое. В этих вещах они были болезненно похожи. Не просто убить. Не просто сломать кости окончательно. А взять. Завладеть. Превратить это унижение во что-то, что Альдо мог бы не только навязать, но и почувствовать сам, в ответ.  Пытка.. Взаимная, может быть. Он больше не хотел быть обычным сопроводителем нациста. Он хотел быть тем, кто поистине ломает тварей как он. а Ланда – тем, кого ломают, но в этом акте, лейтенант понимал, крылась извращенная близость, которую он до этого момента уже и не отрицал. Просто стыдился. Но никто не узнал бы. Рейн резко ушел из кухни; без намерения подчиняться чужим желаниям. Хоть каким-то правилам. Он вернулся к Гансу, с намерениями поиздеваться. Возвращение Рейна было неожиданным, довольно быстрым в такой момент.