Taub - Stumm - Blind

Не дожидаясь утра, не дожидаясь даже следующего часа, Альдо впихнул в старый вещмешок всё, что попалось под руку, и выскользнул из дома. Хлопнув дверью (ту самую, что недавно чинил), он сделал несколько шагов и замер. Куда? Бар? Вокзал? В никуда? И тут его взгляд упал на почтовый ящик. Тупая железная коробка, которая вдруг стала маяком. Он дернул крышку. Внутри лежали два конверта с подписью от Ютивича. Сердце Рейна вдруг бешено заколотилось. Не от страха, а от внезапной ясной цели. Он не просто убегал. У него появилось стоящее дело. Он сунул письма в карман, развернулся и зашагал прочь от дома, не оглядываясь. Ютивич расположился на другом конце города в аккуратном, ничем не примечательном доме. Когда в дверь постучали в третий раз, настойчиво и нервно, он открыл её наготове. Увидев на пороге бледного товарища, с дикими глазами и вещмешком через плечо, он нисколько не удивился. Лишь тяжело вздохнул. -Заходи. Просто, по-дружески сказал Смитсон, отступая. Они сидели на кухне. Альдо пытался говорить спокойно, как есть. Про Ланду, про свой долг, про то, что он якобы держал ситуацию под контролем. Но слова выходили скомканными, да и быстро путались. Он говорил о пытках словно о методе давления, также о своей ярости, будто это была профессиональная необходимость. Но Ютивич слушал, не перебивая, попивая холодный чай. И наблюдал. Он видел не людское раскаяние, а напряжение. То самое, что бывает у человека, который месяцами балансирует на лезвии ножа и вот-вот сорвётся. То самое, что можно увидеть в глазах человека, прошедшего войну. Голос Рейна часто срывался, от тех ноток усталости, ибо говорил он весьма сумбурно, не разбирая речи, прожевывая большую часть слов. Собственную чашку с чаем он вовсе игнорировал, активно жестикулируя. Что было для него.. довольно не свойственно. Инородно. Словно он перенял эту привычку от кого-то. -Ладно, хорош. Мягко, но притом твёрдо, приятель прервал его на полуслове. -Хватит. Ты же не на отчёте. Я вижу, что дела у тебя идут худо. И.. дело не только в нём. Хотя, этот фриц, конечно, первопричина.  -Да наплевать на этого.. Не хочу его и имени произносить. Альдо откинул все попытки пытаться собраться с силами, отчего плюхнулся головой на стол.  -Можешь не произносить.. И так понятно, о чём, а точнее о ком речь. Если сначала Ютивич старался подбодрить Рейна всяческими способами и армейскими анекдотами, то сейчас до него дошло, насколько это бессмысленно. Он просто слушал уставшего, а точнее полностью заебанного от жизни друга, время от времени с осторожностью подбирая слова. Альдо не сломался, вовсе нет. Ломаться там было уже нечему. -Я просто думал, что смогу сбежать. Нет, понимаешь.. Уйти. Уйти не в прямом смысле, но.. никогда не вспоминать.  -Ты имел право уйти. И не возвращаться никогда. -Не мог я. Ты же сам знаешь. Я не мог оставить вас, просто слиняв куда-то, подобно всем тем нацикам. -Ты устал. Я же вижу это. А они просто боятся за свою продажную шкуру. -Этот.. Он, кажется, не боится вообще ничего. Или делает вид. Альдо лениво поднял голову, тяжело выдохнув. Всё равно разговор опять дошёл до этой точки упоминания Ланды. Бессознательно, или нет, но увы. -Все чего-то боятся. Он ведь сам пошёл на ту.. сделку. Вопрос окончания войны волновал его явно меньше, чем своё положение. И.. Как видишь, он проиграл. -Проиграл.. Физически - да. Но своими монологами он может высосать всю кровь. А то, что он калека ебаный, его гордость никак не задело.  -Приворяется, понятно же. Думаешь, он тебе просто так возьмёт и покажет, что там в его голове больной? Сомневаюсь. Альдо не знал что ответить. В последнее время Ганс стал чаще показывать свою уязвимость, напротив, находя в этом ни капли стыда, а одно лишь удовлетворение. Рейн сразу перевёл тему, пользуясь случаем. -Слушай, а.. Давай убьём его наконец. В конце концов, он давно никому не сдался. Прикончим его, как в старые добрые времена. Помнишь? -Не надо никого убивать. Если он что-то, да знает.. Мы тогда проиграем. Понятное дело, что его никто не станет искать и мы не понесем тяжкого наказания. Ютивич вновь встретился взглядом с Рейном, на этот раз, более внимательно. Он понял, что тот к нынешнему моменту просто был не в себе, посему склонял его к каким-то абсолютно странным деяниям. -А что.. Нацисткий подонок по-твоему заслужил дожить до старости, дак ещё и провести её в комфорте? Странно себя ведёшь. И, вообще.. Эти игры заебали меня. -Успокойся. Я и сам не рад был тогда его рожу лицезреть. Просто.. Возможно, толк от него остался. Больше, чем просто нервы трепать. -Какой.. Какой толк тут может быть? Сам подумай. Только как быть чьей-то подстилкой. -Не только. Послушай внимательно. Альдо замолчал, уставившись в стол. Всё его нутро сжалось. Он думал, сейчас начнётся: Обвинения, выяснение отношений и дальнейший их разрыв. Однако Смитсон просто поднялся, вышел в соседнюю комнату и мгновенно вернулся с потрёпанной папкой, положив прямо перед лицом Рейна. -Я искал тебя сразу по нескольким причинам. И вот, почему я так забушевался, когда ты пропал. Альдо нахмурился, принявшись читать. Сперва рассеянно, потом всё повнимательнее. Он улавливал поначалу не связанные с собой радиограммы, списки, и почерк. Пока пред очами его не появился.. План, под названием "Возрождение". Какое-то нарочитое, слишком клешированное кодовое имя "Наставник". Сеть почтовых отделений, промышляющая в его собственном городе. Почерк, стиль, масштаб.. Это было не бредом. Это была система. В которую он опять был обречён погрузиться. Рейн со смесью удивления и нелепого испуга поморщился в лице, прежде чем хоть какие-то слова вышли с его уст. -Чертовщина. Это просто невозможно. Что они тут забыли? -Да, я тоже так думал. Но кто-то здесь есть. И они не просто пьют своё пиво и ностальгируют. А организовывают план. Ютивич кивнул ему. И тут наступила та самая, неловкая пауза, где привычная логика столкнулась с бытейским абсурдом. Они огляделись. -Но Ланда и ходить не может. Он.. он даже газету без помощи не может держать, чтобы не уронить, калека грёбаный. Какой из него там "Наставник"? Альдо сам не понимал, чему верить или на что надеяться. Надежда умирает последней, но порою, он думал, что уже давно умер. Смитсон потер переносицу. -Я тоже думал об этом. Тупо не сходится. Стиль не его.. Ты же знаешь его почерк, его любовь к изящным формулировкам. Тут всё топорно и слишком фанатично. И потом, чего ради? У него есть всё, что нужно любому беглому ССовцу. Зачем ему лезть в какое-то сомнительное подполье, где его наверняка вычислят первым же? Вопрос так и повис в воздухе. И истинный ответ на него был страшнее любой теории заговора. Ланда, вероятно, не виновен. Всё, что связывало его с этой историей - его прошлое - было ироничным совпадением. Как он любил сам. Доигрался. Оно достало и его самого. Альдо выдохнул. Внутри него появилась странная смесь облегчения, и какой-то твёрдой, оканемелой тревоги, словно это теперь часть его самого. С одной стороны, ему было плевать на всё. А с другой стороны, его будто пронзил террор окончательно. -Увы, мы могли ошибиться в догадках. Но ещё слишком рано что-то говорить. Просто.. не делай поспешных выводов. А теперь скажи честно. Что с тобой происходит? Ты сам не свой. Возможно, было глупо спрашивать о таком - но немец действительно занимал тут не первую позицию. Товарищи Альдо заподозрили что-то неладное ещё тогда, когда пару лет назад, после окончания войны, он уехал в родной город без предупреждения. Выходил реже и реже на связь. Вроде, со временем всё понеслось своим чередом. Но он всегда помнил больше, чем того стоило бы. Гордость, или что-то иное, подобное защитному механизму останавливало его. Наверное, механизмов этих был целый ряд: Начиная от апатии, заканчивая алкоголизмом. Впрочем, всему этому настал конец в один день. День, известный всем. Рейн закрыл глаза. Он знал, что сейчас и при полном желании не время объяснять всё. Всё же, как можно объяснить то, что ты не понимаешь сам?  -Я не знаю. Всё поехало куда-то не туда. Без понятия, в какой именно момент. Их было куча. На деле, в этом незнании, правды оказалось на порядок больше. -Куча.. Ну, я вижу, что ты не в состоянии разобраться.  Ютивич посмотрел на него сочувствующим, однако рассеяным взглядом. Он не видел в нём предателя, или же сумасшедшего. Скорее человека, которому требовалась серьёзная помощь.  -Я уже просто.. ни в каком состоянии. Тут ещё и это. Именно наш город. И эти.. твари. -Забудь об этом хотя бы сейчас. Лучше на трезвую голову сообразить что-то. Прости, это я.. Слишком резко сообщил тебе. -Да ну тебе. Ты же неспециально. Только эти мудаки.. Как всегда нас послали решать грязную работёнку. А если бы я сдох там?  -Тем не менее.. Этого не случилось. И не случится. Никто не хочет браться за подобное, это да. Но поэтому и случаются такие инциденты. -А мы значит должны? Мне хватило по горло. По-любому, мы в очередной раз потратим время на кучку сопляков, играющих в фашизм. Им это ещё игрой кажется, понимаешь? То, что они тут.. -Погоди. Если это и сопляки, кто знает кого они завербуют? Это может произойти с каждым. То что они здесь.. Всё-таки, можно как-то объяснить тем, что они часто бегут в США. А тут такой тихий, неприметный город. Вот и.. всё. Возможно. -Вербовка.. Они там все якобы завербованные. Как и этот. А на деле готовы продать задницу при первой возможности. Пойми - таких совпадений не больно дохуя.  -Думаешь, кто-то специально взял, поместил этих нацболов сюда? Когда по факту.. всё кончилось? -Ничего не кончилось. И оно не кончается никогда. А.. просто меняет форму. Во всех смыслах. Как здесь. Как сделал и этот мудак, капитулировав. На деле он всё тот же фриц, готовый хоть убить ради своей выгоды. -Он.. Да, всё тот же. Просто сумел выкрутиться. Но ты то другой. Абсолютно другой. И я боюсь, не в положительном плане. Пойми, мне незачем тебя обвинять в чем-то. Просто.. Ты будто не доверяешь мне. -Я себе сам не доверяю. Но.. Обещаю, через время я расскажу всё как есть. Альдо попытался выдавить из себя улыбку, показывая, что не лукавил, но та быстро и рефлекторно спáла с его лица. Он потрепал товарища по плечу, чувствуя одновременно покой и бремя того, что он обязан нести в себе.  Можно предположить, что Ганс разделял это бремя: И сие будет верно. Но он усугублял его, запуская порочный круг. Да и для него самого, как-будто бременем это не казалось. Хотя, сейчас Рейн знал. Знал, насколько неясен Ланда. Даже если жить с ним за одной стенкой и видеть его каждый божий, или чёртов день. -Ладно. Можешь остаться у меня, насколько того потребуется. А затем и придумаем, что делать со всем этим дерьмом. И с тобой в том числе. Альдо ничего не ответил, только махнул рукой в жесте, мол, он согласен. Последующий рассвет застал их за тем же столом, среди разбросанных документов и пустых чашек. Двое уставших мужчин, пытающихся собрать воедино головоломку, где самая важная деталь оказалась не тем, чем они её считали. И самый главный вопрос теперь висел не над Ландой, а над самим американцем: что он будет делать со знанием, что его личный ад оказался всего лишь деталью, частью чужой, куда более масштабной бури? Ютивич не будил Рейна, который мирно спал у него на диване. Однако, со временем он подтянулся сам, чувствуя себя вялым морально но физически лучше. -Слушай.. Извини за вчерашнее. И всё это. Я слишком перебушевался из-за происходящего. Так получилось. Ютивич повернулся в его сторону, тяжело вздохнув. -Да ладно тебе. У меня ведь нет подозрений. Просто.. Если с тобой что-то стряслось, я готов обсудить это в первую очередь. Плевать на всё остальное. -Всё остальное.. Это остальное и есть причина. В первую очередь. Иногда мне кажется, что я уже давно мёртв. Что я умер там. Годы назад. Альдо сглотнул, бегая глазами по комнате, чтобы не встречаться с ошарашенным взглядом Ютивича. Он говорил о войне. Но не уточнил. Не уточнил точное место. Или точное событие.  Наверное, это уже не имело значения. Он не хотел вспоминать это. А тем более говорить. Хотя, ему пришлось. -Но ты здесь. И ты жив. Больше, чем ты можешь почувствовать. К сожалению, или к счастью, тех событий не вернуть. Они не повторятся.  -А какой смысл? Почему одни должны умереть, чтобы другие жили? И это всё.. Это не закончится никогда. -Нет тут никакого смысла. Но, знаешь.. Ты всё равно стоишь здесь. Я рад, что ты нашел в себе силы дойти до меня. Сейчас, это главное. Последствия есть, я не буду это отрицать. Тебе надо перестать мучать себя. -Зачем тогда было это всё? Мы убивали этих фрицев. А потом их потомки вырастают, уезжают в Аргентину и живут на ферме, как ни в чем не бывало. Те, кого удалось оклеймить.. Они живут. Живут, как этот козёл. Спокойно и без зазрения совести. -Всё равно у них не получится творить этот беспредел. У них ничего не выйдет, слышишь? Это будет очередной провал.  Альдо оперелся рукой на дверной косяк, прислоняясь к нему лбом. Он уже сам терял нить повествования. Терял суть, которую хотел довести Смитсону. -Провал.. Провал это всё это. Все эти потуги, чтобы нам дали какую-то медальку. Или погладили по головке? -Разве тебя когда-то волновали эти медали? Я сомневаюсь. Есть немчура заслуживающая не просто расправы, а вещей куда похуже. Ты ведь понимаешь.. -Я уже ничего не понимаю. Да, такие есть, но.. Вернёт ли это те жертвы? Всех тех людей, которые из-за них пострадали? -Нет. Но это как минимум создаст баланс. Справедливость.  -Тут не существует никакой справедливости. Все понесли кучу потерь. И это уже никогда не восстановить. Это не просто построить здания. Это.. С этого момента, Ютивич просто слушал товарища, давая ему высказать абсолютно всё, что накопилось на душе. Он прекрасно видел, что тому было мягко говоря нехорошо. Но в чём-то, он действительно его понимал. Война никогда не бывает выигрышной для кого-то - это бесспорное утверждение. По мере сбитого, нервного повествования, Смитсон начинал осознавать странность его поведения. Почему после войны он закрылся ото всех. Уехал обратно к себе в город. А Ланда.. Этот вопрос Ютивич старался не затрагивать вовсе, давая американцу время на раскрытие этой темы. Давить на него сейчас было равносильно истинному предательству. Да и Альдо часто ощущал себя подобно предателю. Даже не только перед товарищами, не перед кем-то конкретным, а перед всеми теми устоями и ценностями, которыми обладал раньше. Хотя, Ютивич считал более важным сохранность самого Рейна. Он боялся не об его мнимом переходе на сторону врага - он беспокоился о том, что могло случиться с ним самим. Что, он в теории, мог учудить, любя соваться во всякие рисковые дела. Эту черту в нём было видно ещё со времён войны. Рейн устало сидел на диване перед столом, уставившись в пустой стакан, где ранее была вода. Смитсон снова заговорил с ним, но уже не пытался его в чем-то убедить. Он понимал, что его бездействие или молчание могли только усугубить замкнутость. -Эй. Не надумывай там себе всякого. Ты ж мой друг, в конце концов. И будешь им всегда, несмотря ни на что. Альдо поднял на него голову, устало улыбнувшись краем губ. -Я знаю. Спасибо. Просто.. Надо собраться. Он тяжело и шумно выдохнул, проведя холодной ладонью по своему блеклому, безэмоциональному лицу. Всё-таки, слова Ютивича поменяли в нём что-то. Он осознал, что Смитсон вломился в его дом тогда, и застал Ланду из-за искреннего, обоснованного волнения. Не из каких-то ехидных мотивов или неуважения. Напротив. Всё было одновременно легче, чем никогда, и сложнее, чем когда-либо. Американец продержался у друга практически сутки. Двадцать четыре часа рациональных разговоров, планирования, попыток вернуться в кожу того самого инициативного и бодрого лейтенанта. Но чем дольше он сидел в аккуратной, безликой гостиной, тем сильнее его тянуло обратно. Не домой. К нему. К тому самому дурдому, который, как верно подметил Ланда, был внутри него самого. Ютивич, конечно, насторожился. Просто так взять и отпустить Альдо, в столь шадком состоянии, казалось ему безответственным решением. Но как-то ему удалось настоять, что он разберётся. Что станет читать письма. Даже дал номер домашнего телефона - колебался, правда. Вдруг Ганс трубку поднимет? Но, поздно скрывать что-то, или препятствовать. Смитсон разочаровался, что его товарищ столь быстро поскакал обратно. Но с другой стороны, он интуитивно догадывался, что всё вообще не так просто. И что одним этим разговором.. Мало что решить. Альдо вернулся на рассвете, в тот час, когда мир замер между ночью и днём. Он открыл квартиру. Тишина.. И запах. Тонкий, травяной. Это был зелёный чай. На кухне, в слабом свете настольной лампы, сидел Ланда. В своей коляске с сосредоточенным лицом, он разливал из чайника чай в фарфоровую чашку. Картина была настолько мирной, настолько обыденной и при этом абсолютно поехавшей, что у Альдо перехватило дыхание. Раздался его ровный, циничный голос. Ганс даже не обернулся, однако из далека было заметно, что он не спал эту ночь. -Возвращение блудного сына.. Что-ж, доброе утро. Или доброй ночи. Я начал думать, что ты всё-таки последовал своему угрожающему намерению. Но, все равно ты здесь. Альдо ничего не ответил, переваривая слова Ланды, сначала показавшиеся ему бессвязной речью. Он просто стоял в коридоре, с сумкой через плечо, чувствуя себя окончательно опущенным. Без всяких признаков эмоций прошёл мимо, в свою комнату. Он швырнул вещь в угол и упал на кровать лицом в подушку, желая не просыпаться на завтрашний день. Рейн тяжело выдохнул, ощутив как его тёплое дыхание растекается по лицу, отпечатавшись в ткани мягкой подушки. Его руки лениво раскинулись по сторонам, и выглядели они абсолютно непривычно, по большей части будучи в напряжённой готовности. Скрип колёс медленно приблизился к дверному проёму, становясь более слышимым с каждым новым подступом. Рейн сразу понял - это был Ланда, но вовсе и не поднял голову, молчал, так что единственным звуком было его дыхание. Потом полная тишина. И звук усилия, сдавленного вздоха. Пара неуверенных шагов, и немец плюхнулся напротив Альдо, отчего матрас издал характерный звук и движение. Он сидел практически впритык к лейтенанту, закинув одну ногу ради удобства. -Оставь меня. Хотя бы на секунду. Альдо устало проворчал, повернувшись в сторону Ганса с ощутимой измотанностью в движении. Что-то ёкнуло внутри. Не жалость, а очередное немое признание. Признание той же немощи, того же упрямства, грани между которыми уже начинали стираться. -Хм.. Хоть навсегда. Но ты уверен? -Уверен я. Прекрати пытать меня своей болтовней. А лучше, и своим присутствием. Голова раскалывается. -Я так полагаю, ты не спал этой ночью. Поэтому, с твоей головой, перегруженной излишними самотерзаниями и негативными эмоциями, произошло подобное. -Нет. Это тут не причём. Вообще, тебе какое дело? Иди занимайся своими делами. Не знаю, че ты там делаешь.. -Надо же, как негостеприимно.. Я всего лишь интересуюсь. А ты сразу гонишь меня, подобно последнему хаму. -Да засунь свой интерес себе в жопу. Меня ничего не волнует уже.  -Прискорбно. Всё же, бывало и так, что.. Интерес мой мог закончиться и подобным образом. На долю секунды Альдо нахмурился. Но затем осознав, что имел ввиду Ганс, он поморщился от двояких ощущений. -Бля, так гордо об этом говоришь, хотя тебя уже просто опустили по беспределу. Понимаешь? Безвозвратно. -По беспределу.. Он происходил всегда. И почему же ты заявляешь со стороны третьего лица? Спешу напомнить, Альдо, непосредственно ты делал это. С мотивами куда более занятными, чем простая месть или же желание псевдоправосудия. -Да нет у меня никаких мотивов. Просто.. Насрать. Ты хочешь, чтобы я тебе лично сознался во всём? Красочно описал? Открыл тебе душу, просто чтоб ты затем в неё харкнул? -Сознаться.. Описываешь так, будто ты совершил какое-то необратимое преступление. Смысла "сознаваться" ни в чём нет. Всё очевидно само по себе. Рейн устало закрыл глаза и отвернувшись лёг на спину. Бесполезно. Ему казалось, что Ганс достал его до предела, однако на деле он пробивал его каждый раз. -Слыш, нацист. Прекращай. Иначе я тебя и правда убью. Клянусь. Ланда только поднял брови, удивлённый не самой угрозе, а тому, как его назвал Альдо. -Давно я не слышал подобного от тебя. И что же собираешься делать, когда убьёшь? Пойдёшь хвастаться перед товарищем? -Будешь теперь постоянно слышать, если нормально не умеешь общаться. Придумаю, что сделать. От тебя и мокрого места не останется. От упоминания друга Рейн устало выдохнул. Он уставился в стену и буквально за пару секунд вспомнил сначала их последнюю встречу, а затем все остальные, будто жизнь пронеслась у него пред очами. -До сих пор видишь смысл в угрозах? Надо подумать, в тот самый момент, я поистине задумался, что ты можешь.. Перегнуть палку. -Да лучше бы я так и сделал. Альдо слегка сбился с толку, не понимая, какой именно эпизод имел ввиду немец. Впрочем, он больше склонялся к последнему событию. -Тогда ты бы точно сошёл с ума. А мне кажется, ты и на данный момент.. Немного не в себе. -Кто бы говорил, немчура. Кажется тебе. -И вправду, кажется. Но я вижу подтверждения в этом каждый день. Постоянно.  -Ты видишь то, что сам хочешь. Через свою призму. Доказывай сколько хочешь. -Послушай, я сказал это не с целью выставить тебя сумасшедшим. Ты вполне дееспособен, а уж тем более вменяем. Пока что. -Ага, в отличие от тебя, инвалид грёбаный. И внутри себя ты абсолютно такой же калека. Можешь только какие-то фикции исполнять, а на само дело тебя не хватает. Ланда вздохнул. В чем-то Рейн был действительно прав: После всех событий, помимо физической части пострадала и моральная, а определенные чувства также парализовало подобно его ногам. Однако, он научился сосуществовать в таком положении вещей. Да и сам не признавался, зачем. По какой причине? Ведь этой причиной был человек. Человек напротив него. -Так.. Бывает, особенно учитывая обстоятельства и особенности моего организма. -Особенности? Да ты просто больной. Больной псих. Наслаждаешься всем этим, вопреки тому, что ты уже ничего из себя не представляешь.  -Ну что ты. Как ничего не представляю? Я представляю общие интересы. Услышав эту фразу в очередной раз, которая уже начинала походить на шутку, Рейн сдался. Всё-таки, в ней была доля правды. Ну а может быть, чуть больше ... Он протянул руку и слабо, почти невзначай, стукнул костяшками пальцев по неподвижному колену Ганса. Он не хотел причинить ему боли: Просто не понимал уже, как совладать с собой. Да и с немцем тоже. Пальцы Альдо бессильно разомкнулись, но остались лежать там. Ланда же не дрогнул. Только через мгновение его собственная, холодная и жёсткая как сталь рука накрыла чужую ладонь. Плавным, неспешным движением, сдвинула её. Не убирая. Он переместил ладонь выше, с колена на внутреннюю поверхность своего бедра. Рейн не понял, что немец пытался этим продемонстрировать. Свою готовность, разрешение, или просто же требование. Альдо почувстовал напряжение мышц под своей рукой, казалось бы, не свойственное в таком расслабленном положении. Почувствовал твёрдость. Однако он позволил этому случиться. А потом, повинуясь импульсу намного глубже любой мысли, внезапно сжал пальцы. Нежно, но довольно ощутимо. Вцепился в хрупкую, и тем не менее живую плоть, словно это единственный оставшийся вариант. Рейн изнемождённо повернул голову. Их взгляды встретились в предрассветной мгле. Никаких слов. Никаких усмешек. Только измученное, взаимное понимание того, до какой степени все границы уже стёрты, насколько все угрозы исчерпали стоимость. И, правда. Осталось только столь немое, столь физическое, столь бешенное признание их сочленения. И Ланда двинулся. Он не набросился - он сорвался. Обрушился на Альдо всем телом, своим весом, своей обездвиженной тяжестью, вжавшись впритык, будто ждал этого мига годами. Его рука взметнулась, схватив Рейна за подбородок. Хватка была не грубой, но абсолютной, лишённой всяких сомнений. Он с непредотвратимой силой притянул его лицо к своему. Альдо не сопротивлялся. Он почувствовал чужой привкус на губах. Слюну, старость, горький чай и что-то ещё, металлическое, подобно крови. И внутри него что-то оборвалось. Вся ярость, всё отчаянное желание быть нормальным, всё сопротивление испарилось. Оставив после себя пространство, который мгновенно заполнилось чем-то другим. Опустошающей усталостью. А та, в свою очередь, переплавилась в безнадёжный, мучительный жар того самого влечения, что давно перестало быть просто физическим. Он ответил на поцелуй. Сначала пассивно, позволив этому случиться с собой. А потом с той же безмолвной яростью, чувствуя, как она прожигает последние остатки отвращения. В том числе к себе самому. Его руки взмыли, вонзаясь в лопатки немца. Пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань рубашки, не цепляя, а проникая под неё. Ганс прикусил его нижнюю губу. Ласково, как обещание. Но этого хватило. Альдо озверел. Не со злости. С облегчения, что наконец-то можно не сдерживаться. Он впился в шершавые губы Ланды в ответ, судорожно, исступлённо, чувствуя, как под его зубами тонкая кожа рвётся и солоноватая влага проступает на язык. Кровь. Ганс не препятствовал. Он приоткрыл рот шире. Не вскрикнув, а подставляя. Подставляя свой язык в качестве приглашения. Рейн понял намёк. С той же грубостью он впился зубами в чужой язык, раздирая его, а затем также безжалостно вторгся своим в горячую, кровавую глубину его рта. Ганс издал звук. Короткий и жалобный рефлекторный писк, которого сам наверное не ожидал. Альдо слабо, почти невидимо усмехнулся в самую глубину поцелуя. Он остановился, только чтобы медленно слизать кровь с губ Ланды. И тот не отодвинулся. Он прошептал прямо в его уста, губами ещё влажными от их обоюдного насилия. -Ну что, нравится? Альдо попытался бы иронизировать. Однако тело уже солгало за него. Всё внутри него колыхалось, сжималось и рвалось наружу. Ему нравилось. Ужасно. Нравилось. Настолько, что стыд сгорал, не успев толком и возникнуть. Он сменил положение одним резким рывком. Так, что Ганс лежал под ним. Опять. Широко раздвинув ноги. Поза была не просто покорной, а вызывающе-раскрепощённой, демонстрацией собственной уязвимости, словно он умудрился кичиться и этим.  Американец вцепился в его плечи, пальцами впиваясь в кость. А Ланда притянул его за шею вниз, подобно последней шлюхе, и провёл языком. Медленно, омерзительно-нежно, от подбородка до области ключиц.  В ответ на такой жест, Альдо сбился с рваного темпа дыхания куда сильнее. И его уже напряжённые чресла, покорившись какому-то первозданному инстинкту, подались вперёд. Ганс дрожащими, всё ещё почти недвижимыми ногами постарался зажать его бёдра, чтобы удержать. Но затем, мышцы Рейна вмиг высвободились из этого хлипкого плена, упираясь коленом прямо в его твёрдое, пульсирующее естество. Ланда ахнул. Непроизвольно. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу на шее Альдо. И тут же его губы, всё те же окровавленные и похотливые, поползли ниже, уже к груди, блуждая по плоти. Альдо отдёрнул его за волосы. Резко, почти жестоко, заставляя поднять взгляд. Глаза Ланды были мутными. Зрачки казались расширены не только от темноты, но и от возбуждения, которое он уже не мог скрыть. Да и не хотел скрывать. -Садист грязный. Рейн выдохнул. В его голосе даже не было привычного осуждения. Только голая констатация.  В ответ Ганс неконтролируемо улыбнулся. Широко, непроизвольно обнажая зубы. Его голос был сиплым, запыхавшимся. -Ты, что ли? Это была последняя капля. Ирония, вгрызшаяся в открытую рану. Альдо навис над ним, и его тень окутала бледное, искажённое наслаждением лицо. -Нет. Это ты. Посмотри на себя, Ганс Ланда. "Охотник на евреев".. Шлюха. Ты шлюха. Ты не просто ведёшь себя как она. Ты ею стал. Всей своей сутью. И знаешь что? Он одним резким движением придавил колено Ганса колено ниже, заставив его выгнуться от внезапной, грубой боли и проблеска трепета в глазах. -Только вот, шлюхи умеют хорошо просить. У них это в крови. А у тебя..  Альдо провёл большим пальцем по его перепачканным губам, смазывая кровь. -Во рту. Твой язык умеет отлично мотать и гнать всякий бред. А теперь попробуй им сделать что-то действительно полезное. Проси. Ланда замер. Его дыхание, секунду назад прерывистое от возбуждения, теперь стало поверхностным, как у загнанного зверя. Гордость, будучи последним оплотом его прежнего самосознания судорожно сжалась где-то внутри. Он пытался найти взглядом хоть каплю насмешки, снисхождения. Грубо говоря, лазейку, чтобы превратить это в очередные игры разума. Но во взгляде Альдо отражалось лишь ожидание. Скорее, напротив, нетерпеливость. -Я.. Прошу тебя. Его голос сорвался. Он звучал чуждо, тонко. Он попытался сглотнуть, но во рту отдавался только металлический вкус. -Громче. И чётче. Я знаю, ты можешь. Ты же умеешь просить. Когда тебе нужно было, например, пощадить свою шкуру. Проси. Думал, я поведусь на твои фокусы? На то, что ты просто станешь ко мне липнуть и всё? Не в этот раз, фриц. И тогда Ганс сдался. С тихим, сдавленным выдохом, как будто из него выпустили душу. -Альдо.. Ну пожалуйста. -Пожалуйста что? Я не собираюсь угадывать. Говори, чего ты хочешь. Чего желает твоя шлюшья натура? Ланда закрыл глаза. Когда он заговорил снова, слова выходили рваными, похабными, лишёнными всякого изящества. Его знаменитый дар красноречия обратился в прах. Вот досада. -Пожалуйста.. тронь меня. Добей полностью. Сделай со мной всё, что захочешь. Прошу. Я хочу почувствовать.. Тебя. Твою силу на себе. Он не договорил. Не смог. Рейн наблюдал за ним. За тем, как Ганс превратился в трепещущий комок нужды и стыда. И странная, горькая волна удовлетворения поднялась в нём, одновременно тёплая и тошнотворная. Он победил. На этот раз, не только в физическом противостоянии.  И Альдо не стал его утешать. Не стал ласкать. Он просто с тем же прагматизмом положил ладонь ему на горло, чувствуя под пальцами бешеный пульс. -Вот видишь. А ведь ты и правда умеешь. Когда дело касается твоей шкуры. Он прошептал, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а усталое, вселенское презрение. К нему. К себе. Ко всему происходящему между ними. -Не медли, умоляю. Ланда положил дрожащие пальцы повверх его руки, надавливая сильнее. -Надо было тебя и вправду придушить, от греха подальше. Рейн ухмыльнулся, одной рукой вцепившись в бедро Ганса, а другой ему же в глотку. Тот довольно промычал, бормоча в ответ. -Будь добр.. Кончай угрожать. Приступай к делу, я весь.. -Чего же ты такой нетерпеливый, сученыш? Не факт, что я захочу с тобой вовсе иметь какую-то связь. -Но ты ведь хочешь. Я вижу это. И.. я тоже хочу. Возьми меня. Я весь твой. Давай же.. -Конечно ты весь мой. Кроме меня ты никому не сдался. Ты ведь из себя уже нихуя не представляешь.. Кроме общих интересов. Альдо сильнее надавил на его горло, отчего Ланда вскрикнул. В его крике смешалось одновременно удовольствие, ровно как и боль. Но казалось, эти две вещи стали для него одним целым. -Всё верно, лейтенант. Так, чего ты ждёшь? Бери меня. Как последнюю шлюху, если выражаться твоими словами. Ганс слабо усмехнулся, настолько, насколько это возможно в его положении. Его просьбы были услышаны, и Рейн разжал свои пальцы. -Ага. Ложись на живот, сучка. Немец послушался его, сразу перевернувшись, принимая подобное положение. Альдо усмехнулся, ещё какое-то время рассматривая его, но затем плавно провёл рукой по макушке. -Неужто тебе так нравится, когда тебя сзади имеют? Вот ведь гад. Ганс едва внятно пробормотал ответ в простынь. -Нравится.. -И тебе даже не стыдно. Виляешь передо мной своей жопой постоянно. -Стыдно. -Чего ты там мямлишь, педик? Уже поздно просить о чём-то. Если ты такой ненасытный, я дам тебе то, чего ты хочешь. С этими словами, Рейн молниеносно сдёрнул лёгкие шорты с Ганса, припустив и нижнее бельё. Он кое-как, наскоро, разобрался со своей нижней частью одежды, отбросив её подобно последнему, завершающему элементу. Ланда дрожал в предвкушении, вцепившись руками в ткань постельного белья и ужасно быстро выдыхая. Без подготовки, без смазки или напросто растяжки, Альдо втолкнулся в него, пытаясь достичь быстрого темпа. От такого рвения ему показалось, что он чуть ли не порвал собственную уздечку, однако всё-же продолжил довольно быстро двигаться. Ганс уже не сдерживал звуки, выходящие из своего рта, так что отчётливо доносились вопли или скулеж, сподвигающие Рейна пихаться внутрь сильнее. Руками он взялся за обмякшие бёдра Ланды, стремясь войти практически полностью. Немец покорно вытянул спину, желая насладиться на чужой член поглубже, исключая из внимания первоначальную боль. Но и боль эта быстро пропадала, сменяясь приятным покалыванием или пульсированием. Альдо вёл себя довольно тихо, хотя пару раз слышались его сдавленные стоны или самоудовлетворенное мычание, в момент когда он заходил особенно далеко. Ганс смирно принимал в себя это всё, чувствуя, как его напряжение растворяется, переходя в этот единственный экстаз, который в свете последних событий он позабыл. Его глаза бессознательно закатились, а хватка на простыни полностью ослабла, и подрагивающие пальцы остались лежать там же. На мгновение, которое длилось словно вечность, Альдо снова вспомнил. На этот раз, какими-то феерическими вспышками, непонятными осколками разума, он уловил похожий.. момент. Ланда редко был так тих. Ланда редко был так покладист. Редко он позволял себе слабость. Но с ним, он напротив, словно желал этого. Перед Рейном предстала одна из самых ярких картин среду всей галереи их взаимодействий: Тот самый момент, когда он вырезал на чужом лбу свастику. Точнее, ситуация после. Так как все равно пришлось вести его на "допрос" к американским УСС, невзирая на свежую рану, которая кровоточила, казалось, без умолку. Впрочем, этот вопрос быстро решили, приложив какой-то вырванный кусок ткани, дабы остановить кровотечение. Немец уже не кричал, когда его запихнули на заднее сиденье машины. Он небрежно раскинулся, почти что в лежачей позе. Единственное, что можно было уловить сквозь тишину, так это его тихие всхлипы. Слёзы продолжали стекать по лицу Ганса от невыносимой боли и её "послевкусия". Можно было бы тут пошутить про оргазменный припадок, но почему-то Альдо тогда не захотел. Он старался не подавать ввиду. Не смотреть на него. И в тот момент, когда он всё же повернулся на долю секунды, он увидел, как Ланда прикрыл всё своё лицо фуражкой. Но некоторая часть его лица выглядела открытой, и на ней можно было легко заметить блеск слёз на бережной кожице, подобно утренней и девственной росе. У Рейна промелькнула мысль о том, какие могли бы быть на вкус его слёзы. Солёные? Или.. Просто напросто никакие. И несмотря на импульсивное желание проверить, он это делать не стал. Только скривился в лице от смеси отвращения и возбуждения. Когда они резко повернули, Ганс то ли пискнул, то ли ахнул от неожиданности. Пускай, к моменту допроса, вся его немецкая педантичность вроде возвращалась. И Альдо, резко для себя, понял. Понял, что Ганс хотел рядом с ним быть таким. Таким беспомощным. Да, та боль была ужасна, и всё равно Ланда бы не хотел повторить настолько сильные ощущения. Но, казалось, это ментальное ощущение унижения и своей низменности нравились ему куда больше, чем любое физическое воздействие. В тот день в машине он рыдал не только от боли. Он рыдал от своеобразного облегчения. От того, что в этом было освобождение от всех прежних ролей, от всей ответственности. Рейн наконец вылез из своих воспоминаний, наблюдая фрица, который также молчаливо лежал рядом с ним, до сих пор раскрепощённый до максимума. Тот же самый человек. Та же самая отдача, та же самая тихая, всеобъемлющая капитуляция. Теперь без крови, без слёз, без фуражки. Но суть та же. Он был готов отдаться полностью. Но Альдо это уже не заботило. Он просто, небрежно и молчаливо вытер крайнюю плоть об внутреннюю часть бедра Ганса, наскоро натянув на себя шмотки. Жест был одновременно отвратительно-бытовым и в каком-то смысле близоственным. Это не было пренебрежением. Это было признанием факта. Факта их связи, её грязи, её неотвратимости. Это был грубый, немой знак: Теперь и в самом буквальном, биологическом смысле. После, Ланда более менее оживился, всколыхнувшись в своей позе, напоминающей женщину лёгкого поведения и непротяжно промычал. Но в его движении не было стыда. Была та же усталая, знающая расслабленность. Он с ощутимым усилием перевернулся, посмотрел на Альдо, и в его глазах не было вопроса. Был простой, безрадостный ответ. Ответ, который они оба уже знали. На удивление, Альдо заговорил первым. Его голос был хриплым от усталости и чего-то ещё. От раздражения, накрывающего смущение. -Что, понравилось? Ганс, лежа на спине и глядя в потолок, медленно повернул к нему голову. -Что понравилось? Альдо обомлел. Он ждал колкости, сарказма, может, даже циничного согласия. Но не такого тотального игнорирования только что случившегося. Он пробурчал, чувствуя, как по шее ползёт жар. -Не придуривайся. Ланда сделал небольшую паузу, его брови чуть приподнялись в выражении вежливого недоумения. -О чём ты, Альдо? Я, увы, не читаю твои мысли. -Дак ты же так любишь копаться в чужих головах! И, вообще.. Прикройся. Он схватил край скомканного одеяла и резким, почти грубым движением накрыл им немца от пояса до колен, пытаясь скрыть обнажённую плоть и следы их соития. Явно не заботливый, а полный возмущённого стыда жест. Стыда за себя, за него, за то, что это в конце концов так наглядно. Ганс среагировал не так, как ожидалось. Он не оттолкнул одеяло, и не закутался в него. Он взял его край двумя пальцами, как будто это была грязная тряпка, и протёр им свою кожу на внутренней стороне бедра, стирая липкие следы. Затем он просто откинул одеяло, как ни в чём не бывало. На такую наглость Рейн даже не успел среагировать, только выдавив: -Да что ты творишь.. Инстинктивно он отпрянул, как будто от открытого огня. Ланда, однако, в какой-то мере его послушался. Медленно, с видимым усилием, он начал натягивать на себя нижнее бельё, потом лёгкие домашние шорты. Каждое движение его было медленным, болезненным, но исполненным странного достоинства. Закончив, он снова откинулся на простынь, уставившись голубыми глазами на Альдо, которые проедали его до костей, словно минусовой холод. -А ты как думаешь?  Немец наконец ответил на первый вопрос, задавая свой. И в этих пяти словах заключалась вся суть. Он не давал ответа. Альдо не знал, что думать. Он знал только, что ненавидит этот взгляд и этот вопрос. Альдо ответил ему вопросом на вопрос, но его голос был плоским. -Чёрт тебя побери... Ты как вообще в эсэсовцы поддался? Со своими этими.. Блять, ну ты понял. Он настолько истощился, что был не в силах подобрать очередного оскорбления или колкости, которая теперь как бумеранг добивала бы его самого. Вопрос висел в воздухе, голый и наивный, для Ланды прозвучавший как вопрос малолетнего ребёнка о войне. Он не ответил сразу. Ганс перевёл взгляд с Альдо на потолок, словно разглядывал там невидимые архивы. Когда он заговорил, его тон приобрёл тот самый лекторский, бесстрастный оттенок, каким он мог бы рассказывать о очередных насущных вещах. -Скажем так, это был карьерный выбор. Самый логичный из возможных для человека с моими.. способностями в Германии того времени. СС, а не вермахт. Потому что СС была не просто армией. Это была система. Иерархичная, эффективная, с чёткими правилами и безграничными возможностями для тех, кто понимал её механику. Я видел в ней инструмент. Самый мощный из доступных. Почему я и вступил. Осознанно. Чтобы получить доступ к рычагам управления реальностью. А что до "этих", как ты говоришь... Ланда усмехнулся, на момент прерывая свои слова. -Это уже было частью инструментария. Эстетика власти. Ужас, как известно, нужно упаковывать в красивую форму, иначе он просто отвратителен, а не эффективен. Молчание. Альдо застыл. Он ожидал оправданий, отговорок, может, даже циничного "а что было делать?" Но он услышал какой-то отчёт. Ни раскаяния, ни гордости. Было лишь констатация факта. Всё, что американец мог сделать, это отвернуться. Он отставил попытки. Взывать к совести? К какой совести? Её там просто не было. Была только логика. Но молчание было невыносимым. Он снова заговорил, уже не ожидая ответа, просто выговаривая накопившуюся горечь. -И прослужил ты много. Оч-чень много. И всё это время ты же боялся только за себя. За свою шкуру, за свой пост. Не за тех, кого под колёса этой твоей эффективной системы кидали. Не за судьбы. Ланда слушал, не перебивая. Когда Альдо замолчал, в комнате повисла тишина. Потом он тихо заговорил, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не холодная ясность, а что-то вроде усталой досады, адресованной плохому студенту. -Бояться за судьбы иррационально. Судьба это статистическая категория. Ею нельзя управлять, о ней нельзя беспокоиться в единственном числе. Можно управлять процессами. Можно просчитывать риски. Для себя. Это и есть рациональное поведение. Всё остальное лишь сентиментальный шум, который лишь мешает работе механизма. Альдо закрыл глаза. По ощущениям, они существовали в параллельных вселенных. И единственное, что связывало эти вселенные сейчас - вот эта постель, этот запах и это невыносимое, необъяснимое знание того, что он, ненавидящий всё, что олицетворял собой этот человек, не может от него уйти. Потому что в этой механистичной и бесчеловечной вселенной Ланды он почему-то был учтён как личность. Как единственный, кому тот позволял видеть эту свою "работу механизма" изнутри. Рейн всё время пытался докопаться до чего-то. Он сам не знал, до чего, и казалось, всё было очевидно, но он не хотел понимать. Не хотел понимать, как Ланда затянул его во всё это. Как паук, не плетущий паутину, а сам являющийся ею. Липкой, невидимой и неразрывной. Он бился об эту стену месяцами. Сначала кулаками, потом словами, потом всем, что у него было. Почему он не может заставить его ощущать себя так же паршиво? Почему каждый удар, каждое унижение, каждая попытка сломать дух, отскакивали от этой кристальной, ясной брони, оставляя лишь царапины, которые, казалось, нравились тому, кто был под ней? Было понятно, что Ганс не боялся расправы. Смерти. Плена. Позора. Но уже трудно было сказать, чего он боялся. Может, ничего. И в этом был настоящий ужас. В существовании без фундаментальных страхов. Альдо думал, что сам сошёл с ума. Ни диалогами, полными логики, ни пытками, доведёнными до животной жестокости, он не мог выбить из него ни черта. Он пытался вскрыть его, как консервную банку, чтобы найти внутри раскаяние, боль, страх, что-то человеческое. Но внутри оказывалась лишь сложная, безупречно отлаженная механика. Лишь в редкие моменты он наблюдал, как "ломался" Ланда. Но судя по всему, и это была часть его девиаций. Не сбой системы. Особый режим её работы. Страх мог быть неподдельный, ибо физиология не врёт, адреналин, дрожь, слёзы. Однако удовольствие, которое шло после, было самым что ни на есть настоящим и естественным. Казалось, немец мог извиваться от боли, но при всём том получать какое-то глубочайшее, пронизывающее удовлетворение. Кровь могла течь капля за каплей вместе со слезами, но он приходил в дичайший восторг, ощущая чужую силу на себе. Ощущая свою беспомощность. В этот момент весь его интеллект, весь контроль, вся его выстроенная личность рушилась под грубым напором другого, и в этом разрушении он находил.. покой. Освобождение от бремени быть тем самым полковником. И Альдо осознал. Осознал это с окончательно.  Всё это время, пытаясь занять на службе высшее положение, командуя жизнями и смертями, Ганс старался компенсировать всё это. Неудивительно, что помимо мазохистического радикала в нём играл пёстрый садизм. Власть над другими была оборотной стороной его жажды подчинения. Но судя по всему, это желание чувствовать себя полностью ничтожным, растоптанным, определённым кем-то другим превалировало. Ибо редко что-то такое настоящее приключалось с ним, в том, выстроенном из лжи и манипуляций мире. Лейтенант понял, что также как и он сам, Ланда пытался абстрагироваться от своих фантазий и возвести их в мнимые блага. И если Альдо, прятал свою жажду насилия и контроля под маской мстителя, солдата, творца правосудия, то Ганс прятал своё желание подчинения и боли под маской расчётливого стратега, будучи всегда хозяином положения. Они оба были самозванцами в собственной жизни. И их встреча, война, эта их жалкая и грязная близость была моментом, когда маски окончательно слетали. И от этой схожести, от этого узнавания себя в военном преступнике, Альдо опять ощутил то самое. То, чему не хотел давать названия. То, что было страшнее ненависти, отвратительнее желания, глубже любого понимания.  С ужасом для себя Рейн осознал, что его желание покалечить фрица возросло в геометрической прогрессии. Это уже было ни гневом, ни методом допроса, ни даже проявлением ненависти, а стало навязчивой идеей, пульсирующей в висках вместе с кровью. Он мысленно перебирал способы: не просто ударить, а сломать что-то хрупкое под его бледной кожей. Не просто причинить боль, а растянуть её во времени, сделать её сложной, многослойной, как те самые их диалоги, только на языке хруста костей и разрыве тканей. Притом, именно покалечить. Измучать. Убить это слишком просто, это конец. А он хотел процесса. Хотел видеть, как Ланда изгибается, как его совершенный контроль над собой даёт трещину за трещиной, пока не рассыплется в прах. Он грезил тем чтобы прикончить немца, даже если знал, что не может этого сделать. Но внутри него причина была другой. Теперь он просто хотел этого. Ясно, холодно, как хотят воды в пустыне. Не ради благих целей. Не ради искупления или победы. Ради самого акта. Ради права быть тем, кто поставит точку в этой бесконечной истории. Чтобы больше не было этих взглядов, этих намёков, этой пытки близостью. В его голове мешались мысли о Ютивиче и других товарищах. О долге. О том, что где-то там существует мир, в котором он герой, охотник на нацистов. Но эти мысли были похожи на статический шум за окном. Они не могли пробиться сквозь гул его собственной, всепоглощающей потребности. Его голова только сильнее раскалывалась от этого противоречия, от попытки втиснуть безумие в рамки логики. Он пришёл в себя лишь тогда, когда физическая реальность грубо вторглась в его кошмар. Ганс резко оказался прямо рядом с ним. Не на коляске. Он стоял. Шатаясь, опираясь руками о края кровати, но стоял. Он видел. Видел всё, что творилось на лице Альдо. Видел эту внутреннюю бурю, эту готовность к насилию. Однако, он не отступил. Он с усилием приблизился ещё на полшага, сократив дистанцию до невыносимой. Его дыхание было неглубоким, частым. -Ну? И чего же ты решил, Альдо? Ланда прошептал, склонив голову к нему. Заметив его взгляд на себе, Альдо понял самое жуткое: его желание покалечить и желание Ганса быть покалеченным это две стороны одной медали. И выбора, по сути, не оставалось. В его голову словно ударила некая хмель. Не алкогольная. Та была бы слишком грубой и знакомой. Это было похоже на вдыхание чистого кислорода на большой высоте: голова прояснилась, мир стал чётким, острым и при этом невероятно далёким. Всё лишнее, как гнев, сомнения, даже сама боль от противоречий испарилось начисто. Он смотрел на Ганса, стоящего так близко, и видел не врага, не объект ненависти, не сложную психологическую загадку. Он видел материал. Податливый, живой, хрупкий материал, однако ожидающий воздействия. Ланда ждал привычной ярости, срыва. Он готовился парировать словами или принять удар. Но Альдо молчал. Его лицо было целиком пустым. Немец к своему собственному изумлению не нашёл, что сказать. Его ум вдруг заглох, столкнувшись с этой каменной безэмоциональностью. Он инстинктивно попятился на шаг, но его ослабевшая нога подкосилась. Альдо поймал Ланду, когда тот пошатнулся. Его руки обхватили его с обездвиживающей силой, не давая возможности вырваться. Одна вокруг груди, другая схватила запястье. -Тише. Не дергайся. Сломаешь что-нибудь. Рейн то ли усмехнулся, то ли вздохнул, выдавая фразу на выдохе. И тут Ланда замер. Не от страха, а от шока. Его собственная провокация обернулась против него самым неожиданным образом. Он сразу попытался встретиться с Альдо взглядом, найти в его глазах знакомый огонь ненависти, но видел лишь плоское, рефлекторное отражение. Он медленно, почти бережно, принудил его опуститься на колени, не отпуская своей хватки. -Ты хотел знать, что я решил.. Я решил, что ты слишком много болтаешь. Слишком много думаешь. Мозг шумит. Мешает. Он свободной рукой провёл пальцами по виску Ганса, потом опустил руку к его горлу, не сжимая, просто оценивая пульс, который бешено стучал под тонкой кожей. -Нужно сделать тише. Чтобы было слышно только важное. Ты же сам этого хотел. Чтобы кто-то наконец выключил шум. Альдо поднялся с постели. Движение было лёгким, почти парящим, как будто с него сбросили десятипудовую гирю сомнений. Он встал во весь рост, оставляя Ланду беспомощно стоять на коленях на полу. Тот смотрел вверх. Его лицо было бледным, а в глазах плескалось изумление перед неожиданным поворотом сценария, который он сам же и написал. Внезапно, Рейн вновь поддался импульсу. Но не тому, старому, огненному и яростному. А новому. Властному, Практически административному. -Давай. Приступай. На этот раз, замер Ланда. И в этот момент в его сознании, как вспышка магния, возник флешбек. Не из кабинета в 43-м. Из первых дней здесь, в этом доме. Альдо, ещё полный праведного гнева и отвращения, но уже подточенный странным интересом, грубо принудил его к тому же. Тогда это был акт мести, осквернения. Одна из тех первых, топорных попыток найти предел, границу, за которую Ганс не отступит. Он тогда не отступил. И это стало первой спусковой точкой, первым кирпичиком в стене их содомии. Тогда он сопротивлялся. Не физически, а тем презрением в глазах. Сейчас же.. Сейчас в его глазах было только истинное понимание. Понимание того, что круг замкнулся.  Понимание, что они вернулись к началу, но на другом уровне. Теперь это было не просто издевательство, а необходимость. Ганс смутился. Не от стыда, а от этой ироничной полноты картины. Но под давлением не грубой силы, которой пока не было, а неоспоримого авторитета в позе и голосе Альдо, он не стал сопротивляться. Его пальцы, обычно будучи столь точными и уверенными, дрогнули, но нашли пряжку ремня. Металл щёлкнул. И тяжёлая ткань брюк сползла. Он послушался. В очередной раз. Но сейчас, с куда большим трепетом. Для Рейна наблюдающего сверху за этой медленной, почти церемониальной капитуляцией, физическое возбуждение отошло на второй план. Его захлестнуло нечто иное. Он смотрел на затылок Ланды, на его согнутую шею, и задумался. Раньше этот язык, эти губы могли часами тараторить на четырёх языках, сыпать цитатами, строить изощрённые логические ловушки, глаголить монологи о власти, искусстве и судьбах народов. А теперь  они были заняты немой, исключительно функциональной работой. Они служили. Без слов. Без намёков. Без игры. Эта ударила в него сильнее любого импульса. Он выключил шум. Выключил тот самый, вечный, невыносимый шум ландовского интеллекта, который месяцами сводил его с ума. И в этой тишине оказалась такая сладость, перед которой меркла любая физическая разрядка. Возбуждение, отступившее было, вернулось. Густое, тёмное, низменное. Его рука сама собой впилась в волосы Ганса. Не чтобы причинить боль, а чтобы направить. Чтобы окончательно утвердить глубину, темп, сам факт этого действа. Он вошёл глубже в его глотку, преодолевая любой рефлекс, издал сдавленный, гортанный звук. Напоминало это не крик удовольствия, а скорее вздох.  Ганс же не издавал никаких звуков. Слышался только хлюпающий звук плоти, от той работы, что он продолжал делать. Его тело само дорожало. Он, безусловно, получал удовольствие, на которое бы не признался никогда. И Альдо также молчал, чувствуя, как чужой язык теперь извивался пред его крайней плотью в самом буквальном смысле. Его вторая рука легла на чужую макушку, и он рванул бёдрами вперёд. По мере приближения к кульминации, Рейн крепко сжал зубы, стараясь быть тихим настолько, насколько это возможно. Но Ланда слышал каждый его недвусмысленный вдох и выдох, отчего принимался сосать быстрее. Альдо понял, что он наслаждался и этим, фактом своего физического унижения. Посему, сам не стал мелочиться. Финальным аккордом стало то, что Альдо ещё крепче сжал белокурые пряди, с хриплым стоном излившись ему в горло. И, едва придя в себя, тот всё сглотнул, после чего Рейн наконец выпустил волосню из своей хватки. Он не ощущал ничего. Каким-то интуитивным чувством он почувствовал, что даже после кульминации немец оставался вблизи, поэтому пнул его ногой, отчего тот упал спиной на холодный пол. Его глаза были чуть прикрыты. Он нарушил тишину, выдохшимся голосом спрашивая: -Что? Снова побьёшь меня? Придумай что-нибудь поинтереснее. Как тогда. Калека особенно выделил последнюю фразу, не вдаваясь в конкретику. Каждый подумал о своём, но Альдо вспомнил именно тот момент, когда вырезал свастику на лбу Ланды. Он ответил ему, его голос был хриплым, но спокойным: -Я уже придумал. Могу повторить. Только если хорошенько попросишь. Ты же это так любишь. Ганс едва слыгиимо усмехнулся, поднимая взгляд на Рейна и отвечая ему с той же убийственной колкостью. -Какой-то ты перевозбуждённый сегодня. -А ты всегда такой. Вопрос в другом. В том, чтобы сосать, безусловно, у тебя опыт есть. Это я уже понял. Но просить по-хорошему ты видимо и вправду не привык. Он подошёл ближе к лежачему мужчине, замечая его покрасневшие щёки. Впрочем, он действительно хотел этого. Хотел, чтобы Ганс молил. Однако тот, судя по всему, продолжал играть в свои игры. Он не проронил ни слова, и, пытаясь вывести Альдо из себя, только затем промолвил. -Может, на этот раз ты попросишь? По-хорошему. Ты ведь никогда не умел это. Время научиться чему-то новому. Альдо только хмыкнул. Слова кончились. Он перешёл на язык, который понимали они оба лучше всего. Он резко наклонился и дал Гансу две короткие, звонкие пощёчины. Не со всей силы, но достаточно, чтобы его голова дёрнулась в сторону, а на бледной коже вспыхнули алые отпечатки пальцев. Ланда не ожидал этого именно сейчас - сразу после интима. Он сдавленно крикнул от неожиданности и боли. И прежде чем успел что-либо сказать, палец Рейна снова оказался у его рта. Но не один. Два пальца. Он грубо впихнул их в рот Ганса, глубоко в глотку, с силой, от которой у него перехватило дыхание. Сделал он это весьма методично, имитируя недавний акт.   Но несмотря на всю непривычность ситуации, шершавость пальцев и грубую манеру, Ланда покорно принял этот жест. Не сопротивляясь, не отворачиваясь. Он скользил мокрым языком по чужим пальцам довольно ритмично, при этом смотря в глаза Альдо так пристально, с таким бездонным аналитическим удовольствием, что на долю секунды Рейну самому стало неловко. Будто именно он был объектом изучения, а не тем, кто проводил эксперимент. Однако он продолжил. Продолжал впихивать пальцы сильнее, глубже, пока не почувствовал под подушечками пальцев судорожное сокращение мышц горла и не услышал хриплый, захлёбывающийся звук. Ланда начинал давиться, его глаза застилали слёзы, но взгляд не терял фокуса. Лишь тогда, с мнимым, театральным усилием, Альдо вытащил свои пальцы из слюнявой глотки. Они выскользнули с влажным, неприличным звуком. Не глядя он вытер их о рубашку на плече самого немца, оставляя тёмные влажные пятна на ткани. Жест был нарочито бытовым, унизительным в своей обыденности.  Вот и всё. Ничего особенного. Просто грязь, которую можно стереть обо что угодно. Будто ничего не случилось, Альдо произнёс, его голос был глухим от напряжения: -Ты достал меня. Он имел в виду всё: и сегодняшний день, и прошлые годы, и своё собственное безумие, констатируя факт своей усталости. Ланда откашлялся, сглотнув, его дыхание было прерывистым, однако голос когда он заговорил быстро приобрёл привычную язвительную чёткость. Он едва успел перевести дух от физических экзекуций, но разум уже снова был на высоте. -Смотря в каком смысле. Лучше бы ты серьёзнее относился к собственным словам, лейтенант. "Достал" это слишком размыто. "Вывел из состояния равновесия" куда точнее. А "Спровоцировал на демонстрацию примитивных доминантных инстинктов".. Ещё ближе к истине. Он приподнялся на локте, не отрывая взгляда от Рейна. Его лицо оставалось покрасневшим, пряди волос растрепались в беспорядке, рубашка мятая и испачканная. Хотя в позе его, и взгляде, не было ни признака краха. Ни удовольствия. А то самое раздражение, которое даже так больше походило на какую-то формальность. -Если уж ты решил играть в грубую силу, Альдо, то играй до конца. Не останавливайся на полпути, прятаясь за жестами и невнятными обвинениями. Это весьма непрофессионально. Заметно, что протестовал он не против насилия. Он критиковал его исполнение. Альдо, пытаясь бессознательно или сознательно доказать свою власть, снова оказался в положении того, кого оценивают. И от этой мысли его собственная, только что продемонстрированная сила, вдруг показалась ему мерзкой. Чем-то, что он не должен был проявлять, только бы этот наглый хуесос замолчал. Американец помотал головой, тяжело выдохнув. -Замолчи. Я тебе скоро действительно язык отрежу. Тогда ничего не сможешь сделать. Зенки зальёшь, да и всё, сволочь. Угроза прозвучала настолько неправдоподобно жестоко, и в то же время по-детски грубо, что даже он сам внутри содрогнулся от своей же формулировки. Скорее, походило это на крик в пустоту, или финальный жест отчаяния. Ланда слегка усмехнулся. Он предвидел эту трещину. Он почувствовал момент, когда реальная агрессия начала превращаться в театр абсурда. И он, конечно, не мог удержаться. На его лицо натянулась лёгкая, почти шутливая ухмылка. -Сначала угрожал, что убьёшь, а теперь.. Это. Потом, захочешь меня распять заживо? Ты жестокий. Он произнёс это с неестественным, почти одобрительным любопытством, как будто обсуждал не свою возможную мучительную смерть, а интересный, хотя и несколько излишне драматичный сюжет для пьесы. И тут с Альдо что-то случилось. Сначала его плечи дёрнулись, потом из груди вырвался короткий, хриплый звук. А потом он рассмеялся смехом, который вырвался наружу после всех часов напряжения, ярости, страха и этой чуждой ему близости. -Это.. Это будет слишком легко. Он выдавил фразу из себя, и смех постепенно стих, оставив после себя мутный привкус на языке и пустоту в груди. Он посмотрел на Ланду, который теперь взирал на него с неподдельным, живым интересом. Не как на мучителя, или человека исполняющего некую роль, а как на уникальный, но невероятно сложный психологический феномен. -Впрочем, я догадывался, что ты не ищешь лёгких путей. Хотя, куда логичнее сказать.. Что я уже ни раз в этом убедился непосредственно на своём примере. -Ну вот.. Плохой пример из тебя. -Плохой? Столь инфантильное и простое слово ты выбрал. -Ага, прям так взял, и выбрал. Только ты подобным занимаешься. -Не совсем. Я к тому, что.. Бессознательно, твой разум уже выбрал это за тебя.  -Опять это твое.. "Бессознательное". Фрейд, если что, был евреем. А вы же их ненавидеть должны. -Это я знаю. Но нужно уметь отделять личность от созданных ею идей. Лично для меня, это имеет малейшее значение, что вроде бы я давал понять сегодня. -Да ты и просто давал сегодня. При чём, далеко не один раз. -Мгм. Ланда кивнул с лёгкой улыбкой на лице, ненадолго прикрыв глаза. Дабы изменить позицию, он судорожно опёрся спиной об стену. -Что, язык прикусил? Понимаю. Ты же так надрывался. Альдо самую малость усмехнулся, подмечая для себя излишее молчание немца. Словно произошедшее в кои-то веки задело его, что безусловно не могло не радовать. -... Вовсе нет. Просто ты вновь рассчитываешь, что я собираюсь спорить о том, что очевидно. -Это точно. Я как сразу тебя увидел, заметил твои.. Пристрастия. -Может тогда наши, раз уж так? Хотя, ладно. И, кстати.. Тебе бы не помешало одеться. Весьма сложновато воспринимать тебя серьёзно, когда ты по пояс голый, знаешь ли. Ганс возразил это с таким тоном, что Рейну и вправду стало не по себе. Будто они были какой-то гей парой, и аналогичные вещи случались нередко. Во всяком случае, это имело смысл. Да и частично казалось верным. -Странно. Я то думал, ты привык. Но это уже.. твои проблемы. Вразрез сказанному, Альдо лениво натянул портки на себя, чтобы те всего-навсего прикрывали обнаженную часть плоти. Ланда с довольной мордой хмыкнул. -Не вижу проблем. -Ничего страшного, наверное малафья в глаз попала. Такое случается. До свадьбы заживёт. -Что ты, обошлось без подобного.  -Можно это исправить. Там уж посмотрю, как ты запоёшь. -Боюсь, у меня всё плохо с вокальным опытом. Но при определённых условиях.. Вполне сможем договориться. -Да замолчи. Страшно подумать, в каких вещах у тебя опыт есть. И, последствия этой твоей сделки.. Сука. -Ах, последствия.. Действительно не то, что я ожидал. Хотя, я бы не стал жаловаться. Ланда попытался скорчить из себя растерянность, однако всё вышло наоборот. Будто этого всего он в душе и ждал. -Нельзя просто так взять и выйти сухим из воды. Но если решил поджарить всё руководство.. Да, это надо вознаградить. -Оригинальное понимание вознаграждения. -А что это ещё? Не подарок же бля. Со своим послужным списком можешь считать, что тебе вообще всё нужное предоставили. -Просто соблюдение договорённости. Или, общих интересов. Как угодно. Альдо в моменте вспомнил эту фразу про интересы, ставшую нарицательной. -А ведь тебе могли просто навешать лапши на уши, а потом повесить, как остальных нацистов. Тем не менее, обошлось. Правда, выглядишь и так полудохлым. -И этого не случилось по той же самой причине, почему ты здесь. -Да-да, общие интересы.. Иди-ка ты нахер. -Удостоился наконец по-человечески пригласить? Я польщён. -Не дождёшься. Ведёшь себя слишком нагло, чтобы тут сюсюкаться с тобой. -Хм, я ведь и не прошу сюсюкаться. Напротив. -А, дак тебе ещё нравится когда тебя унижают. Комбо.  -Ну, нравится мне или нет, оскорбления от тебя несутся рекой. Увы, этого было не изменить - на худой конец, немец постоянно общался какими-то метафорами, заумными гиперболами и псевдоинтеллектуальными анекдотами. А Альдо просто обращался с ним, как того считал нужным. Без прикрас, или лести, в которой он вовсе не силён. И не старался.