Мой Мир || Кащей

17-е января 1989 год После моей «маленькой» провинности Кащей знатно наказал меня. Заслуженно. Ну я, в принципе, этого и ожидала. Сегодня мне было приказано сидеть дома и никуда не высовываться, дабы не найти ещё больше приключений на свою жопу. Мы очень надеялись, что до блатных не дойдет слух, что бесовка одного из них находилась в мусарне. На фоне тихо играло радио. Стоя у плиты, медленно нарезала капусту для борща. Пф... Владелица огромного завода кашеварит вместо того, чтобы разбираться с бумажками и командовать взрослыми дядьками и тётьками... хоть я и люблю готовить, но... не при таком контексте. По времени Вершинин уже должен быть дома как несколько часов. Сегодня не было совещаний и встреч. Только документы и отчеты. Задерживаться не должен. А вдруг он куда-то влип?.. хотя, он, еще с детства, мог выкрутиться из любой неприятной ситуации. А если... ну нет. Не мог он. Всегда ж был верен. Даже когда еще не ходили вместе, а были только друзьями, не предавал. Та и с Людкой он не общается больше. Только я. Закинув нашинкованную капусту, начала медленно помешивать. Вырвала меня из мыслей активная долбежка в дверь, сопровождаемая громкими пьяными протяжными криками. Оторвавшись от борща, медленно похромала к двери. Бесшумно подойдя к входу, посмотрела в глазок. Высокий худой мужчина. Седой, короткий волос с залысинами на лбу и макушке. Там же большая кровоточащая рана. Усы и разбитая губа. Струйки крови, стекают по линии подбородка. Старая куртка, измазанная грязью, пылью и бордовой жижей. Я отшатнулась от двери. — Сучонок! Открывай! Мало я тебя драл в детстве?! — растягивая гласные кричал мужчина. «Драл»?.. «...в детстве»?.. Так это ж дядя Серёжа... По спине пробежал холодок. Руки затряслись, внутри всё стало подрагивать. Кащея я не боялась, а вот его... в памяти всплыли постоянные синяки, кровоподтёки и разбитые губы маленького Костика. Всю злость, которая была в его душе, он вымещал на нём. И главное тот случай... Долбёжка и крики не прекращались. Развернувшись, я быстро, насколько это было возможно, похромала к балконной двери. Открыв её, медленно вышла, оглядывая двор. Внизу, облокотившись на машину, курила Рычаг. — Ваня! — крикнула я что есть мочи. Мужчина перевёл на меня взгляд и слегка улыбнулся. — Помоги! Здесь отец Кащей ломится пьяный в квартиру! Я его боюсь! Телохранитель выбросил в неизвестном направлении бычок и, сорвавшись с места, побежал в сторону подъезда, а я, снова войдя в квартиру и прикрыв балкон, двинулась к двери. За ней послышались громкие крики. Прильнув к ней, начала наблюдать за дракой мужчин. Отец Кости было хотел ударить Ваню, но промахнулся. У Вани были явные преимущества: трезв, силен, нормальной физической формы. Телохранитель с легкостью прописал удар под дых и, схватив за ворот куртки, понес тело с нашего лестничного пролета вниз. Хоть бы он ничего не сделал Рычагу... Накинув олимпийку, натянула кроссовки и, открыв дверцу и взяв костыль, похромала вниз. На улице мужчина пропустил еще несколько ударов по животу старикашки и, что-то тихо сказав, оставил сидеть на лавке. Развернувшись, двинулся в мою сторону. Костяшки сбиты, на руках красноватые следы. Боже, спасибо, что больше нет ничего серьезного! — Вань? Ты как? — начала я осматривать руки подошедшего телохранителя. — Сильно больно? — Нет. Нормально всё. Он не обидел тебя? — Ну и отлично! — приобняла я мужчину. — Нет. Всё хорошо. Спасибо тебе! — Ну, ну, Мир... ты чего это? — Просто стало страшно, — отстранилась я от телохранителя. — Не только за себя. Я же помню, что те пацаны сделали с Черепом. Не хочу, чтобы ты пострадал. Рычаг улыбнулся и, видимо, только сейчас понял в чём на морозе перед ним стоит эта миниатюрная девчушка в очечках и с забранным в шишку волосом. — Эй, дорогой босс, а ну пошли в квартиру! Не нужно тебе на морозе стоять в юбочке и олимпийке. Околела уж небось. Заболеешь ещё. — Так на улице по-летнему прохладно. Всего лишь -23, — ухмыльнулась я. — Пошли. Костяшки обработаю и накормлю. Как раз борщ почти готов. Зайдя в подъезд, мужчина подхватил меня на руки и понёс на второй этаж. Такого я от него не ожидала и округлила глаза. — Ваня, ты чего? Я бы сама могла подняться. — Знаю. Ну тебе ж это сложно пока что. Да и долго б поднималась. Кащей приказал помогать тебе. Ты мне в дочери годишься. Поэтому не думай ничего плохого. — Ну ладно. Раз так... Телохранитель открыл дверь в квартиру и, поставив меня на пол, начал снимать верхнюю одежду. Я тоже не спеша стянула олимпийку и, повесив на крючок, разулась. Поставив костыль, медленно похромала к ванной за аптечкой. Помыв руки и достав железный чемоданчик, вышла из небольшой комнаты, оглядываясь по сторонам. Пройдя на свою кухню, увидела нависающего над кастрюлей борща Рычага. — Сначала руки помой, потом обработаю костяшки. И только в самом конце борщ, — поправила я очки и, кладя на стол аптечку, сложила руки на груди. — Хорошо, босс! — улыбнулся мужчина и, обогнув меня, направился в сторону ванны. А я, подойдя к плите, выключила газ и начала разливать стряпню по пиалам. Через несколько минут на кухню зашёл телохранитель и, плюхнувшись на стул, наклонился над борщом. — Ну я же сказала: сначала костяшки, а потом ужин! —Помню, помню. Просто очень вкусно пахнет. Я и так давно не ел такое... Помню, как Саня мне готовила щи, супы, курочку... Я подошла к нему и, взяв из аптечки перекись и вату, начала поливать кровоточащие руки. Мужчина зашипел, прикрывая глаза и замолкая. — Больно что ли? — слегка подула я. — Неприятно. Не люблю последствия драк. А ты этим когда-нибудь занималась до этого? — Чем? — подняла глаза на мужчину. — Ты про борщ или про обработку ран? — Все вместе. — Ну да. Борщ один раз варила во время учебы в универе, но у меня его благополучно съели друзья. Герман с Колей пришли помогать шкаф собирать. На кухне на плите кастрюля стояла. А мне нужно было зачем-то сходить в магазин. Ну я и ушла, оставив их один на один. Прихожу через минут 30 и вижу такую картину: собранный шкаф, сытые пацаны и отсутствие борща. Они потом извинялись. Думали, что я уже поела. Сказали, что из меня получился бы настоящий повар. Вроде было вкусно. Телохранитель засмеялся и покачал головой. — Мы тоже, когда учились, постоянно в общаге тырили у кого-нибудь еду. Бывает забудут макароны или какой-нибудь суп, а мы под шумок сожрём всё. Эх было время... Фу такими быть, на это же кто-то надеялся. Так Вы! — слегка ударила мужчину в плечо я. — А насчёт ран... конечно. Когда Костя маленький был, как-то пыталась, а уж тем более, когда в суперах ходил и начал драться. Порой он даже ночью приходил побитый весь, губы рассечены, нос разбит. Ещё один случай был... «26 мая 1979 год Тишину квартиры Свиридовых разорвал глухой стук в дверь – не звонок, а удар кулаком, запоздалый. Мирослава, читавшая в своей комнате, вздрогнула. Сердце забилось тревожно. Кто в одиннадцать вечера мог прийти к ней? Она подошла к двери, заглянула в глазок. Воздух вырвался из легких. За дверью стоял Костя, но это был не ее вечно улыбчивый, немного надменный Вершинин. Это была тень. Его лицо – месиво. Левая скула вспухла, превратив глаз в узкую кровавую щель. Губа разбита в двух местах, запекшаяся кровь черной коркой тянулась к подбородку. Нос – кривой, явно сломанный, с темными подтеками. Но самое страшное было ниже. Он прижимал правую руку к груди, а из-под мятой, порванной и промокшей темным рубашки у плеча сочилась алая струйка, капая на пол прихожей. — КОСТЯ?! — Мирослава распахнула дверь, забыв обо всем. Он шагнул внутрь, пошатнулся. Запах крови, пота и чего-то металлического ударил ей в нос. — Мира... — его голос был хриплым, губы с трудом разлепились. — Помоги... Она втащила его в ванную. Тусклый свет лампочки выхватил все детали во всей их ужасающей четкости. Рваная губа, синева на лице, и эта рана... Около плеча, глубокий, зияющий разрез. Кровь сочилась упрямо. — Кость, в больницу надо! Давай вызовем скорую? — Мира было хотела побежать к телефону, руки тряслись. — Нет! – его хватка на ее запястье была слабой, но в глазах – сталь. — Костя! — Нельзя. Вопросы... милиция... палятся... — он тяжело дышал. — Пацаны... там... не выдам. Нельзя светиться. Родители твои? Данька? — У бабушки с дедушкой... до завтрашнего вечера... — прошептала Мира, понимая бездну, в которую они падают. Костя уперся спиной в холодную плитку стены, скользнул вниз и сел на пол. Лицо было серым от боли и потери крови. — Зашей, Мир. Надо зашить. Пока не... — Костя, я не могу! Я не умею! И чем?! Без обезболивающих?! — в ее голосе звенела истерика. Она видела аптечку – пластыри, йод, перекись, бинты. Никаких обезболивающих, ничего серьезного. Он поднял на нее взгляд. В единственном не заплывшем глазу горело что-то нечеловеческое – боль, страх, но и абсолютная, безумная решимость. Он смотрел прямо в душу. — Можешь. Надо. Просто... сделай это. Для меня. И этот взгляд сломал ее сопротивление. Страх за него был сильнее ее собственного ужаса. Она кивнула, сглотнув ком в горле. Руки дрожали как в лихорадке. Девчушка кипятила воду для иглы от старого шприца, найденной в глубине аптечки (Боже, как давно она там лежала?). Стерилизовала тонкую, крепкую нитку (шелковая, для пуговиц, это все, что было). Ножницы. Йод. Горы марли. Костя закусил край полотенца, отвернулся к стене, обнажив рану. Мышцы на его спине и плече напряглись, как канаты. Первый укол иглой. Мира сжала зубы, стараясь не видеть, как сталь входит в воспаленную, рваную плоть. Она чувствовала, как под ее пальцами все его тело вздрагивает, как судорога пробегает по мышцам. Он вдавил затылок в плитку, костяшки пальцев побелели от сжатия. Глухой стон, приглушенный полотенцем. Но ни слова. Ни звука больше. Каждый стежок был пыткой. Для него – адской болью, разрывающей сознание. Для нее – невыносимой тяжестью ответственности. Ее руки не слушались, пальцы скользили по крови, игла выпадала. Она ловила ее, вытирала слезы тыльной стороной ладони (когда они начали течь? Она и не заметила), и снова вводила сталь в его плоть. Затягивала узел. Следующий стежок. Кровь пульсировала, мешая видеть. Запах – железа и страха. Он не издал ни звука. Только тяжелое, прерывистое дыхание, только мелкая дрожь, пронизывающая все тело. Он смотрел в стену, сжимая полотенце до хруста в зубах, и терпел. Ради нее. Чтобы не напугать криком. Чтобы она смогла это сделать. Последний узел. Девочка обрезала нитку. Руки ее были в крови до локтей. На полу – окровавленные комья марли, красные разводы от воды. Она отползла назад, уставившись на свою работу – неровный, страшный шрам, стянутый грубыми стежками, но... кровотечение замедлилось. Почти остановилось. И тогда напряжение, сжимавшее ее грудь, лопнуло. Сдавленный всхлип вырвался наружу, за ним – другой. Потом ее накрыло волной – беззвучные рыдания сотрясали все тело. Слезы текли ручьями, смывая кровь друга с щек. Она сидела на холодном кафельном полу ванной, вся в красном, и плакала – от ужаса, от облегчения, от бессилия, от адской боли, которую она только что причинила самому близкому человеку. Костя медленно выплюнул мокрое полотенце. Он повернулся к ней. Лицо его было изможденным, мертвенно-бледным под синяками, но в глазах – только бесконечная усталость и... благодарность. Он двинулся к ней, превозмогая боль в плече, и опустился рядом. Его сильная, уцелевшая левая рука обвила ее хрупкие плечи. Он притянул ее к себе, к своей окровавленной груди, осторожно, но крепко. — Ты... молодец... — прошептал он хрипло. Его разбитые губы коснулись ее волос. — Спасибо... Потом он наклонился и мягко, с бесконечной нежностью, поцеловал ее в лоб. Губы его, шершавые от запекшейся крови, были теплыми. Этот поцелуй был глотком жизни посреди кошмара, знаком чего-то большего, чем просто благодарность. Знаком той любви, о которой Мира пока не догадывалась, но которая дала ему силы вынести невыносимое. Они сидели на холодном полу ванной, среди следов борьбы и боли, он – избитый и заштопанный, она – вся в его крови и своих слезах. И в этой жуткой тишине, нарушаемой только ее срывающимися всхлипами, этот нежный поцелуй в лоб звучал громче любых слов». — Да, да. Было дело, — обрушился мужской голос откуда-то сзади. Я вздрогнула от неожиданности и схватилась за сердце. — ВЕРШИНИН! — перевела я недовольный взгляд на облокотившись о стену мужа. — ЗАЧЕМ ТАК ПУГАТЬ?! Вы с Черепом хотите, чтобы я раньше времени поседела? Что он, что ты пугаете меня! — Ты просто так рассказывала. Не хотел прерывать, — отодвинулся от стены Кащей и подошел к нам. Его губы мазнули по моему виску, а взгляд устремился на разбитые костяшки Рычага. — Не понял. Эт чё? — У нас были гости... — Гости? Походу незваные. Кто эт приходил к моей Царевне пока я вкалывал? — Не поверишь... отец твой... Пьяный. В дверь долбился. Хотел, чтобы ты открыл. А я снова испугалась, — потупила взгляд и поджала губы. — И позвала Ивана, чтоб он заступился. — Да. Мирослава Викторовна выглянула с балкона и позвала меня. Я быстро поднялся и увидел его. Он был очень пьян и побежал сразу с кулаками. Ну я ему и вмазал. Потом на улицу вывел, там тоже добавил. Если не нужно было, я оплачу лечение или что там надо. Я перевела взгляд на Костю. Кулаки сжались по лицу опять начали играть желваки. Зубы стиснулись. В глазах появился огонек ярости. — Сука. Какое право имела эта мразь, заявляться ко мне в дом и пугать мою девочку?! — процедил сквозь зубы Вершинин. — Я ему завтра объясню чё следует делать, а чё нет. Он сука ещё приползёт извиняться перед тобой. — Не надо... — Надо, Царевн. Это моя семья. Мне лучше знать как надо. — Хорошо, — закусила я внутреннюю сторону щеки и, сложив перекись обратно в аптечку, развернулась и пошла к мусорке. — Ты есть будешь? Я борщ приготовила. — Да. Ты налей, а потом приходи в гостиную. Подгон для тебя есть. — Подгон? — приподняла бровь, переводя на него взгляд. Ответа не последовало. Я увидела лишь широкую спину уходящего Константина. Налив ещё одну тарелку, поставила на стол и пошла за муженьком. — Иди сюда, Царевн, — похлопал по коленке сидящий на кожаным кресле Кащей. Я медленно подошла к нему и опустилась. Его левая рука тут же обхватила мою талию. Откуда-то из за спины он достал светло-серую женскую меховую шапку. — Эт тебе. Я смутилась. Уж больно она была знакомой. — Спасибо, конечно, но с чего такой подарок? Да и откуда он? — Приобрёл. — Врёшь. — Не вру. — Ну раз не врёшь, давай «слово пацана». — Бля, Царевн. — Ну я ж говорю, что неправду стелешь. Признавайся откуда шапочка. А то обижусь, и будешь сидеть месяц на голодном пайке. — А сможешь? — ухмыльнулся Кащей. — Смогу. Не переживай. Сила воли есть. А вот ты, боюсь, нет, — мои руки скользнули к его ремню и в несколько движений расстегнули. Рука проникала под брюки и боксеры, сжимая член. — Мне кажется, ты не хочешь отказываться от таких развлечений. Неправда ли, Костик? — Царевн... манипулируешь и верёвки вьешь... — простонал Вершинин, прикрывая глаза и откидываясь на спинку кресла. — Ну так и? — сжала я сильнее орган. — Шантажистка ты... Где такого понабралась... Ладно, — сдался Кащей. — Мы с пацанами решили поразвлечься. Сходили поиграли в наперстки. Ну лохушка одна проиграла 400 рублей и шапку. Женщина... 400 руб. рублей... снова смутилась я, убирая руку. — Эй, куда?.. — Кость, зачем людей обманывать? У нас и так деньги есть... — закатила я глаза. — А что это за женщина? Выглядела как? Или, может, что-то говорила? — В сером пальто с косой. Она и его хотела поставить. Но тут я б дал ей возможность отыграться. Маратик чёт там бубнил, тип «Универсамовская мамка». А на ней чё написано, что ль? Ну Марат как взял, как заорал: «менты, менты». Вот мы и разбежались кто куда. Ну по факту-то ментов не было. За свою брехню получил. И тут картинка сложилась. — Блять, Вершинин, мы должны вернуть деньги и шапку! — Это нагрев. Как мы вернём? А? Деньги ушли на общак, а шапка тебе. — Легко. Мы сейчас берём звоним в качалку. Пусть приходят и забирают шапку с деньгами. Это принадлежит маме Андрея - Светлане Михайловне. — Опять она? И правда терпила, — расхохотался Костя, на что сразу получил подзатыльник. — Да. Значит, возьмём и отдадим из своих. А если бы кто-нибудь взял и мою маму так обманул? Нет. Звоним в качалку и зовём кого-нибудь. Без разницы, Тима, Данил... пусть бегут и отдают Пальто шапку с деньгами. — Какая ты блять упрямая! Нет бы порадоваться подарку, но опять играешь в сраного спасателя. — Да, какая есть. Не нужен мне такой подгон! И вообще! Помоги мне встать! — хмыкнула я, сложа руки и поджав губы. Костя закатил глаза, но все же помог подняться. Я медленно похромала к стационарному телефону. Облокотившись на стену, набрала номер качалки. В трубке послышались гудки и опять-таки сонный голос Черепа. Такое чувство, что он там живёт. А хотя так и есть. — Опять спишь, Дмитрий? — О, Мирка! Привет. А чё так официально? Злишься на Кащея что ль? — Можно сказать и так. Кто из скорлупы в наличии в качалке? — Подожди секунду. Выгляну посмотрю. А тебе зачем? — Дим, давай без вопросов? Просто скажи. — Ладно. Не кипишуй, — замолчал телохранитель на несколько минут, видимо, отходя и смотря кто сейчас в качалке. — Тут Марат, Тимур и Сутулый. — Отлично. Пусть идут к Кащею. Адрес знают. И как можно быстрее. — Хорошо. Передам. Я положила трубку. — И вот тебе нужен этот геморрой, Царевн? Сейчас бы поужинали, занятие интересное нашли... Вершинин бесшумно приблизился, будто тень, но тепло его дыхания на коже выдало присутствие. Губы легко коснулись шеи, почти невесомо. Сначала это было просто прикосновение — пробующее, заманивающее. Потом чуть сильнее, ощутимее. Кожа под его губами вспыхнула, будто по ней пробежал электрический разряд. Он чувствовал, как пульсирует её кровь, как учащается дыхание, и это лишь разжигало его. Губы стали горячее, настойчивее. Зубы слегка задели нежное место у основания шеи — не больно, но достаточно, чтобы по спине пробежала волна мурашек. Мира тихо простонала, непроизвольно запрокинув голову, давая ему больше простора. Его руки обвили её талию, притягивая ближе, а губы тем временем продолжали свои медленные, сладостные движения. Каждое прикосновение оставляло след — невидимый, но жгучий. А потом — долгий, влажный поцелуй чуть ниже уха, за которым последовало лёгкое покусывание мочки. Мир сузился, оставляя их наедине друг с другом. И когда он наконец оторвался, на её коже остался лишь тёплый след и обещание продолжения. — Да... вот такая я... иди ешь. Ровно через 15 минут в квартиру позвонили. Медленно подойдя к двери, взяла приготовленные деньги и меховую шапку. Провернув ключ, открыла, увидев перед собой трёх запыхавшийся пацанов. — Здравствуй, Мирослава! — проговорили они хором, чуть вздыхая. Сзади меня выросли две мужские фигуры, внимательно наблюдающие за ситуацией. Пацаны уставились на них. Маратик непроизвольно потер висок. Закатив глаза, громко кашлянула и несколько раз щелкнула пальцами перед их лицами, привлекая внимание. — Ало! На меня смотрим! Ребятушки, в свете последних событий, я узнала не очень хорошую ситуацию. Сейчас я отдаю вам деньги. 500 рублей. И меховую шапку. Вы находите Андрея и всё отдаете ему, — протянула я вещи. — Мы были не правы. Сделайте все по уму. Только не говорите его маме кто именно передал это. Просто тот, кто обманул. Без подробностей. Поняли? — ОГО! Ничего себе! Я думал она всё, с концами ушла! Спасибо! — улыбнулся Марат. — Хорошо. Сделаем всё как надо! — кивнул Илья, переводя дыхание. — Вот и отлично. Больше никаких происшествий у вашей шайки не произошло? А то любите во всякую хрень влезать, а мне потом краснеть и вытаскивать. — Не. Всё норм. — Славно. Свободны. — До свидания Кащей, до свидания Мирослава и Рычаг, тоже. Спокойной ночи! — опять таки хором прокричали пацаны, убегая вниз Я прикрыла дверь и повернулась к мужчинам, переводя взгляд с одного на другого. — И в чем была проблема просто взять и отдать? Я говорила с пацанами не более 5-ти минут! — положила руку на лоб, покачивая головой и проходя мимо Вершинина и Зиновьева. — Хватит глазенками своими хлопать! Еда остывает. — Во командирша... — прошептал Иван. — Ага... а я вот живу с ней... — Я ВСЁ СЛЫШУ! 18 января 1989 год Сон никак не шел. Всю ночь мне не давало спать то самое неприятное предчувствие. Надев очки с Костиным пиджаком, в нос сразу ударил табачный запах его сигарет вперемешку с дорогим одеколоном и какой-то другой. Его. Родной. Не спеша выйдя в гостиную, прошла на балкон. Прикрыв дверцу, облокотилась на шершавую стену пятиэтажки. Холод окутал тело. Снежинки, медленно кружась, падали на лицо, быстро тая и оставляя небольшие капельки воды. Достав из пачки вишнёвую сигарету, прикурила, вдыхая едкий дым. Из-за чего снова появилось это чувство? Все же было нормально. Может, потому что Вершинин сказал, что поедет к отцу? Страх перед этим мужчиной поселился в моей душе с того самого момента. И никак не уходит уже 15 лет. «5 июля 1973 год Тринадцатилетний Костя приоткрыл дверь в свою квартиру ровно настолько, чтобы впустить Миру. Девочка аккуратно несла мольберт с небольшим чемоданчиком, где лежало всё необходимое для рисования. Из окон мальчика на пятом этаже открывался прекрасный вид на город. Как раз ей дали задание в художественной школе. Нужно было написать пейзаж. Сомнений не осталось, ведь друг постоянно говорил о красоте за своим окном. — Тише только, — шепнул он, прикладывая палец к губам и подпирая дверь. — Отец спит. Он потянул девчушку к открытому окну, где за бежевой занавеской виднелись окраины города, переходящие в небольшой лесок с речкой и заливным лугом. Вдруг откуда-то сзади ребят послышался грохот опрокинутого деревянного стула, разрезавший тишину. Дверь с треском отшвырнуло в стену. На пороге стоял Сергей Владимирович. Пьяный. Запах перегара, шаткость, стеклянные глаза. Белая Майка с жёлто-зеленоватыми неопределённой формы и происхождения пятнами. Из-под неё выглядывала синеватая татуировку в виде куполов. — Кто... это? — хрипло выдохнул отец, тыча пальцем в Мирославу. Девочка вжалась в стену, рот приоткрылся от ужаса. Чемоданчик с красками и кисточками упал на пол. Костя шагнул вперёд, заслоняя подружку. Тело стало ватным. Сердце билось где-то у горла. — Это... Мирочка... — прошептал он. — Моя лучшая подружка. Мы с ней в одной школе учимся. Я... Удар пришелся внезапно. Грубая большая ладонь врезалась в висок мальчика. Костик грохнулся на колени, мир поплыл в чёрных пятнах. — ПОДРУГА? ШКОЛА?! — Сергей Владимирович орал, брызгая слюной. — Я тебе говорил – НИКОГО! Думаешь я – ДЕБИЛ? Позволяю жить здесь! Деньги иногда даю, а ты... Нога в грязном ботинке со всей силы ударила Косте в ребра. Тело мальчика пронзила острая, жгучая боль. Он взвыл, скрючиваясь и пытаясь поймать воздух ртом. Краем глаза видел: Мира замерла, как птичка под взглядом змеи. Слезы беззвучно текли по её щекам. ВОН ОТСЮДА, СОПЛИВАЯ МАЛОЛЕТКА! — рванулся отец мальчика к девчушке. Она едва слышно пискнула, прикрыв глаза. НЕТ! Вершинин изо всех сил вцепился в отцовскую ногу. — УХОДИ, МИРА! — охрипло крикнул он. — БЕГИ! Девочка сорвалась с места и метнулась к двери. Мужчина рявкнул, пытаясь стряхнуть Костю, но тот висел мёртвым грузом, впиваясь пальцами в грязную ткань брюк. Удар ботинком в спину. Ещё один. А в глазах потемнело. — Щенок! — зашипел отец, хватая его за кудрявый волос. Дверь хлопнула – Свиридова убежала. — Отрастил свои лохмы! — повёз по полу мужчина мальчишку к столу, беря железные ржавые ножницы. — На девку стал похож! И поступаешь также! Стонешь как маленькая девственная сучка! Холодное лезвие ножа коснулось головы Вершинина, небрежно срезая коричневые завитки. Через несколько минут мужчина отступил. Руки отца с грохотом швырнули мальчика на пол. Костя прижался щекой к линолеуму. Холодно. В нос ударил запах пыли, водки и чего-то медного – кровь? Над ним нависла тень. Такая же тяжелая, как могильная плита. — Я не должен был приводить её в этот гадюшник... — выдавил он сквозь ком в горле. Отец молчал. Тяжело дышал. Потом со всей силы вновь несколько раз ударил Костика живот. На что тот закашлялся, ещё больше корчась от боли. Затем плевок. Тёплая, вязкая капля упала на шею мальчика. — Уберись тут, и чтобы духу её... — он шагнул через него, как через мусор, и побрёл на кухню. Бутылка звонко стукнулась о стол. Костя лежал неподвижно. В ушах звенело. Где-то под кроватью валялся осколок вчерашнего разбитого стакана. Страх был другим. Глухим. Без паники. Он знал: боль пройдёт. Синяки заживут. Но что-то сломалось навсегда. Мира увидела. Увидела этот дом. Его унижения. Его грязь. Мальчишка подполз к её чемоданчику. Треснул. Из него выпали несколько кисточек и краски. Вершинин прижал содержимое губам. Солоноватый металлический вкус смешался с пластмассой и деревом. Он почти не плакал. Просто лежал на полу в своей комнате, вглядываясь небольшой мольберт и трещину на чемоданчике. Где-то там, за закрытой входной дверью, остался его Мир. Где он был лучшим другом маленькой беловолосой девчушки. Дверь закрылась. Навсегда. С ним осталась лишь мысль: Мирочка убежала и больше не придёт. Горечь и стыд. Жгучий, как удар под ребра. Стыд за то, что он сын этого человека. ***** Дверь сорвалась с петель под напором маленького урагана. Мирослава влетела в прихожую, не столько бежавшая, сколько падавшая. Воздух вырывался из нее хриплыми, надорванными рыданиями. Глаза, огромные и дикие от ужаса, искали отца. На щеке – ссадина от падения, руки в грязи. — Папа! – выкрикнула она, вцепившись в его футболку, судорожно сжимая ткань. – Костю... Его папа... Он его... Он его избил! Страшно! В его квартире! Кричит! ПОМОГИ ЕМУ, ПАП! ПОЖАЛУЙСТА! ОН ЖЕ МОЙ ДРУГ! ЛУЧШИЙ! Виктор замер. Не физически – внутри. Все мягкое, все отцовское, все привычное рухнуло в одно мгновение под тяжестью этого детского отчаяния и названного имени. Костя. Его отец, Сергей, – вечно хмурый и недовольный, с налитыми кровью глазами и запахом перегара, что витал вокруг него, как туман. Свиридов не спрашивал «уверена?» или «за что?». Он видел неподдельный страх в глазах дочурки. Чувствовал дрожь в своих руках, когда прижимал ее к себе, пытаясь успокоить. Но его собственное сердце застучало иначе – не паникой, а холодной, тяжелой волной ярости. Ярости, которая копилась несколько лет, наблюдая синяки на Косте. Ярости, которой сейчас дали имя и место. — Сиди здесь, – его голос был низким. Он поставил Миру на ноги, крепко держа за плечи и заглядывая в заплаканные карие глазёнки. – Не выходи. Никуда. Жди меня. Понимаешь? В его взгляде не было привычной теплоты. Была сталь. Готовность. Девочка кивнула, сжимая кулачки у рта, подавляя новые рыдания. Она увидела что-то в отце, чего раньше никогда не видела. Что-то первобытное и страшное. Виктор быстро надел фуфайку и выплыл из квартиры. Даже не стал звонить своим друзьям. Каждый шаг был отмерен, как у хищника, идущего на верную добычу. Дверь квартиры на окраине города была прикрыта, но не заперта. То, что произошло дальше, Виктор потом вспоминал вспышками, как кадры сломанной кинопленки. Щелчок открывающейся двери. Сергей, пошатываясь, вышел к незваному гостю. Маска пьяной злобы, мгновенно сменилась тупым удивлением. Стук. Первый удар. Не кулаком. Открытой ладонью, с размаху, по лицу. Звук – глухой, мокрый. Старший Вершинин отлетел к стене, роняя бутылку. Хруст. Второй удар. Уже кулаком. В живот. Сергей сложился пополам с хриплым стоном. Виктор не слышал его бормотаний, его оправданий или проклятий. Он видел только искалеченного Костика, дрожь Мирочки, годами копившуюся мерзость. Глухой удар по корпусу, когда он попытался встать. Скрип сапога по полу, когда Свиридов поднял его за воротник. Тяжелый удар в челюсть. Мужчина осел на пол, беззвучно, лишь пуская пузыри крови и слюны из разбитого рта. Тишина. Только тяжелое дыхание Виктора и тихие прерывистые всхлипы Костика. Сергей посмотрел на мальчика. На его огромные, полные слёз и благодарности глаза, смотрящие на дядю Витю. На его спасителя. — Иди, – хрипло сказал он мальчику, указывая на дверь. – К Мирочке. Домой. Быстро! Мальчик метнулся к выходу, как ошпаренный, не оглядываясь. Свиридов стоял над поверженным Вершининым. Ярость уходила, оставляя пустоту и странное, липкое ощущение. Не триумфа. Не раскаяния. Просто... тяжесть. Он пнул сапогом пустую бутылку, отправив ее звенеть в угол. Потом развернулся и вышел. Не оглядываясь. ***** Боль была привычной. Острая – под ребрами, где пнул сапогом. Тупая, пульсирующая – от оттянутых волос. Горячая полоса – на щеке от пощечины. Костя лежал на холодном, пыльном полу комнаты, свернувшись калачиком, стараясь дышать мельче, тише, чтобы не спровоцировать новую волну гнева. Пахло пылью, кровью и им – перегаром и злобой. Мир сузился до этой боли, до скрипа шагов отца по полу, до хриплого бормотания проклятий. Сквозь открытое окно пробивался косой луч заходящего солнца, резавший глаза. Уйдет скоро, – думал он, зажмуриваясь. Надо переждать. Как всегда. Завтра будет... не так больно. Но сегодня было хуже. Потому что она видела. Мирочка. Его лучшая, единственная подружка. Она видела этот позор. Видела, как он, как щенок, поджал хвост и убежал сюда, на расправу. Видела его страх. Самый сильный, самый гадкий страх – когда тебя бьет тот, кто должен защищать. Она не станет со мной дружить. Мысль ударила острее пинка. Щеки горели уже не от пощечины, а от жгучего стыда. Кто захочет дружить с тряпкой? С мальчишкой, которого отец лупит как боксерскую грушу? Она испугается. Испугается его отца, испугается его самого – этого вечно синякового, забитого существа. Она отвернется. Перестанет улыбаться. Перестанет звать в свою теплую, пахнущую пирогами квартиру. Ее мир – яркий, смешливый, где папа строит скворечники, играет с ними на гитаре и смеется громко, – захлопнется для него навсегда. Эти мысли вызывали тошноту, страшнее любой боли. Он готов был терпеть побои, лишь бы только Мира не смотрела на него с жалостью или, что хуже, с брезгливостью. Была с ним. И вдруг – топот. Быстрый, легкий, знакомый. За приоткрытой дверью. Костя понял кто это, вжимаясь в пол и не веря ушам. Она сказала своему отцу? Он пришёл сюда? Это же... немыслимо. Это было страшнее, чем гнев его собственного отца. Теперь ее папа увидит все. Увидит его отца пьяным и злым. Увидит мальчишку жалким и плачущим. Конец. Окончательный и бесповоротный конец дружбе. И еще... что сделает ее папа? Попытается говорить? Сергей в ярости не разбирает. Может, и ее папу... Косте стало морально плохо от ужаса. Бегите! – хотелось закричать ему сквозь дверь. Уйдите! Не лезьте! Потом грохот. Шаги. Не пьяные, шатающиеся, а тяжелые, уверенные. Голос Свиридова – низкий, твердый, как камень, о который разбиваются волны. Голос, который он слышал, когда тот чинил велосипед Миры или рассказывал смешные истории. Но сейчас в нем не было ни тепла, ни смеха. Была сталь. И началось... Не сразу понял что. Крики, уже не его, а отца. Приглушенные удары. Хрипы. Звуки падения. Мальчик вжался в угол, зарывая лицо в колени и дрожа всем телом. Он боялся поднять голову. Боялся увидеть, как ее папа, добрый дядя Витя, превращается в... в кого-то страшного. Из-за него. Из-за его жалкой жизни. И вдруг – тишина. Гнетущая, звонкая. Он съежился еще сильнее, ожидая... чего? Не знал. Грубого окрика? "Встал, пошли"? Жесткой руки? Голос Свиридова, тихий, с непривычной хрипотцой, но не злой: Иди. К Мирочке. Домой. Быстро! Мальчишка поднял голову. Смотря в лицо Виктора. Не доброе. Не злое. Какое-то... выжженное. Усталое. Смотрел он не на него, а куда-то поверх, в пустоту. И в глазах... не было ни жалости, которой так боялся мальчик, ни осуждения. Была тяжесть. И приказ. Четкий. «К Мирочке. Домой». Эти слова пробились сквозь туман боли и страха. Она не оставила меня? Ее папа... он пришел? За мной? Костя вскочил, не чувствуя боли, подхваченный этим приказом. Он метнулся к выходу, едва не споткнувшись о лежащего отца (он не посмотрел на него, не смог), и выбежал в холодные сумерки. Бежал не оборачиваясь. Пятиэтажка Мирославы. Окно горело теплым желтым светом. Он бежал к нему, как к маяку. Дверь была приоткрыта. Девчушка стояла там, вся – ожидание и страх. Увидев его, она распахнула дверь шире, не говоря ни слова, просто втянула внутрь, в тепло, в свет, в запах дома. Он стоял в прихожей, дрожа, глотая воздух. Мира осторожно обняла его за плечи. Он ждал вопросов. Ждал взглядов на синяки. Ждал, что сейчас придет ее папа и... что? Скажет что-нибудь страшное? Но дядя Витя прошел мимо, на кухню, к раковине. Мыл руки. Долго и тщательно. Потом сказал глухо, не глядя на детей: — Костик останется у нас. Пока. Постелим ему на диване в гостиной. «Иди к Мирочке. Домой. Останешься у нас». Эти слова звенели в голове маленького Вершинина, заглушая пульсацию боли. Это не была жалость. Это было... приказание быть в безопасности. Распоряжение, данное тем, кто имеет право распоряжаться. И в этом – была невероятная, оглушающая сила. Сила защиты. Он посмотрел на девочку. Она не отворачивалась. В ее глазах были слезы, но не брезгливость. Была тревога, но не страх перед ним. Было... участие и счастье, что с ним всё более-менее хорошо. И он вдруг понял, что она не бросила. Не испугалась его настолько, чтобы отвернуться. Она привела своего папу. Самого сильного человека в мире. Вершинин не мог говорить. Комок стоял в горле. Он лишь кивнул, когда подружка повела его в комнату, держа за руку. Его рука в ее руке была грязной, в синяках, но она не отпускала. Мальчишка шел по чужому, но такому знакомому дому, и сквозь остатки стыда и страха пробивалось что-то новое, хрупкое и невероятно теплое. Ощущение, что за него вступились. Что он – не один. Что есть порог, куда можно прийти, и дверь не захлопнется перед носом. И этот порог охраняет человек со стальным голосом и руками, которые только что были в крови, а теперь моют посуду на кухне. Человек, который сказал: «Иди домой». И этот дом – был здесь. Навсегда». По щеке скатилась одинокая слеза. Спасибо тебе, пап. Если бы не ты... — Царевна, ты чего тут? — вышел ко мне Вершинин, кладя руки на талию и зарываясь в волосы. Лёгким, быстрым движением смахнула небольшую капельку с лица. — Н-не спится... — как бы я не пыталась сделать голос тверже он всё равно подрагивал, выдавая моё состояние. Парень знал меня наизусть. Развернув к себе, начал вглядываться в глаза. Руки переместились на плечи и притянули ближе, заключая в объятия. — Чё случилось, Царевн? Я ж вижу, что плакала. Сырость развела. Глазенки красные. Голосок дрожит. Кошмары опять? — Нет. У меня предчувствие то самое появилось. Просто... просто за тебя боюсь, — не выдержала я, давая волю эмоциям. Слёзы покатились из глаз. — Ну, ну... Всё нормально. Чё ж со мной случится? Ты ж знаешь, что из любой ситуации выберусь. Тем более, я – бессмертный, — чуть отстранился Кащей, прижимаясь своим лбом к моему, вытирая солёные струйки. — Кость, а вдруг твой отец опять начнёт кулаки распускать? Я боюсь за тебя... — Ты думаешь я с ним не справлюсь? Он сейчас явно не в состоянии чёт плохое сделать. Исхудавший наркоман и алкаш. — Ты обещаешь, что все будет нормально?.. — еле слышно сказала я. — Обещаю, — также тихо прошептал любимый. — Пошли отсюда? Ты вся холодная. Заболеешь. И рано ещё. Пол третьего. Безмолвно кивнув, мы отстранились друг от друга. Костя провёл меня в квартиру, закрывая балкон. Положив на свою половину, он лёг рядом и накрыл тёплым пушистым пледом, купленным перед моей выпиской. Я прижалась к его широкой груди, прикрывая глаза и проваливаясь в сладкий сон. Сейчас вся тревога ушла на задний план, оставляя меня в крепких руках любимого мужа. ***** Чёрная Волга остановилась у знакомой с детства пятиэтажки. Зайдя внутрь, тусклый свет единственной лампочки освещал обшарпанный зелёный подъезд. Деревянная дверь треснула под начищенным ботинком не с первого, со второго удара. Та же, что когда-то не могла защитить его маленького, от пьяного рева и сжатых кулаков. Теперь она поддалась ему. Внутри стоял тот же запах – затхлость с пылью, кислый перегар и страх. И он, он, стоял посреди захламленной комнаты, опираясь о стол, с тупым, пьяным удивлением на осунувшемся лице. — Кто... ты?.. — пробормотал отец, глаза мутные. Не узнал сразу. Молчание было громче крика. Костя шагнул внутрь. Каждый шаг по грязному линолеуму отдавался в висках воспоминаниями: вот здесь он прятался в шкафу, вот тут получил первый раз по лицу за разбитую кружку, которая на самом деле упала сама. Весь воздух в квартире был пропитан унижением и болью. — Ты, — голос сорвался, хриплый от сдавленной ярости. — Вчера. К моим дверям. К ней. К моей жене. Осознание медленно проползло по отцовскому лицу, сменившись пьяной бравадой. — А, это ты... Пришел снова получить, сучонок? Удар был молниеносным. Не кулак – вся рука, вся накопленная за 28 лет ненависть, вложенная в короткий, свистящий апперкот под дряблый подбородок. Отец захрипел, отлетел, споткнулся о табуретку и рухнул на пол, как мешок с костями. Грохот эхом разнесся по мерзкой квартирке. Вершинин навис над ним. Не было мысли, только белый шум боли, вырывающийся наружу. Каждый удар – не просто кулак по коже и костям. Это был ответ. УДАР! – За пятилетнего мальчика, плачущего в углу, пока отец орал на сучку мать. — Молчи, тварь! — хрипло выдохнул отец, пытаясь прикрыться. УДАР! – За сломанную ключицу в десять лет, которую списали на «упал с велосипеда», которого у мальчика не было. УДАР! УДАР! – За каждый унизительный пинок, за каждое обидное оскорбление, за страх, который был его постоянным спутником детства. УДАР! – За мать, которая хоть и была проституткой, но иногда проявляла капли любви. Ушедшую слишком рано из-за него. К ней он относился по-другому. Более... понимающе, что ли... УДАР! – За вчерашний вечер и сегодняшнюю ночь: за дикий, пьяный рев за дверью, за плачущее личико его жены, утратившее румянец от ужаса, за ее дрожащие ручки, сжимающие рукав его рубашки, и пухлые подрагивающие губки, тихий голосок, за ощущения, что проклятое прошлое ворвалось в его настоящее, в его попытку построить что-то чистое. Он бил методично, жестоко, почти беззвучно, кроме хриплого дыхания и глухих ударов по мягкому телу. Бил кулаками, начищенным ботинком в ребра, в живот. Отец сначала хрипел и ругался, потом просто стонал, захлебываясь кровью и слюной, пытаясь закрыться слабыми руками. Его лицо превращалось в кровавое месиво. Разбитая губа, распухший глаз, кровь из носа, заливающая ту же грязную майку. — За всю боль... – прошипел Кащей сквозь стиснутые зубы, вкладывая в очередной удар в солнечное сплетение всю ненависть, копившуюся годами. — За каждую секунду страха! За нее! Он бил, пока руки не онемели, пока гнев не начал спадать, уступая место ледяной, пустоте. Пока отец не перестал стонать, лишь судорожно хватая воздух ртом, лежа в луже собственной крови, слюны и, возможно, мочи. Разбитое лицо было неузнаваемо. Парень отпрянул. Дышал тяжело, грудь ходила ходуном. Кровь на его костяшках – чужая и, кажется, своя. Он смотрел на это дрожащее, окровавленное месиво на полу – на источник всей своей детской боли, на монстра, который теперь выглядел просто жалким, сломанным животным. Удовлетворения не последовало. Была пустота. И осознание: боль, которую он носил в себе, никуда не делась. Она просто вылилась наружу, залив грязный пол в этой проклятой квартире. Он вытер рукавом кровь с подбородка, повернулся и вышел, не оглядываясь и хлопнув сломанной дверью. Снаружи воздух был холодным и чистым, но он не мог до конца отдышаться. Грязь въелась слишком глубоко. Надо позвонить Мире. Она, наверное, волнуется. Он остановился у окна, глядя на квадраты домов. Где-то там, за одним из них, был их. Ее страх. Его обещание защитить. Сев обратно в машину, Вершинин поехал к себе. Помыв руки, он тут же подошел к телефону и набрал номер завода. — Добрый день. Мирослава Викторовна. Слушаю. Голос парня дрожал теперь – не от гнева, а от опустошения. – Всё... Всё в порядке, Царевн, – прошептал он, глядя на свои окровавленные костяшки. – Он больше не придет. Не потревожит нас. Никогда. Слова повисли в воздухе квартирки, смешавшись с воспоминаниями о хрипах за спиной и далеким гулом города. Обещание? Угроза? Или просто констатация страшной правды, омытой кровью и слезами детства. Эта грязь не смоется, не уйдет с памяти. Никогда. Он не будет таким же для своих детей. Не при каких обстоятельствах. — Ты... ты не представляешь как я рада, Кащейка! Рада, что с тобой всё хорошо. — Я приеду через час. Будь готова. — Хорошо. Жду. Чуть помедлив, Вершинин прикрыл глаза и, едва слышно, прошептал: — Люблю тебя, Царевн... — И я тебя, дорогой. Положив трубку, старшой направился в душ, чтобы смыть все происходящее за эти пол дня. Весь страх и боль детства. ***** Рычаг сидел перед дверью в переговорную, где Мирослава проводила какое-то собрание глав цехов. До него доносился приглушенный, но твердый тон девичьего голоска. В мыслях проносилось: как такая миниатюрная, милая девчушка могла в себе совмещать несколько натур. Первая - ранимая, нежная и хрупкая, как не раскрывшийся цветочный бутон, который может легко сломаться на ветру, растворяющаяся в объятиях мужа. И вторая - упрямая, твердая, порой, грубоватая, со стержнем внутри и пережившая немало дерьма. Вдруг из мыслей мужчину вырвала крепко сжимающая плечо ладонь. Зиновьев вздрогнул и было хотел уже кинуть незваного гостя на прогиб, как перевел взгляд с на оппонента. Рядом стоял ухмыляющиеся Кащей. — Здравствуй, — протянул он руку боссу. — Чё тут сидишь? Не пускает? — пожал в ответ руку старшой, усмехаясь. — Да не. Просто сам ушел. Не хочу мешать. Тем более эти дядьки её и так побаиваются. А если там будет здоровенный бугай, так вообще в штаны наложат. — Ну понятно, чё, понятно, — отпустил руку Вершинин и пошёл в переговорную к грозной женушке. Кабинет Мирославы Викторовны, был наполнен ледяной грозой. Отчеты, как обвинительные акты, лежали перед ней. Начальники отделов сидели, вжавшись в стулья, пытаясь не дышать под шквалом ее точных обвинений. Голос девушки, металлический и неумолимый, резал воздух. — ...и эти простои на линии сборки, Александр Игоревич! Вы объясните мне, как можно терять ДВА ЧАСА в смену из-за неотлаженной подачи комплектующих? Это саботаж? Или просто ваша неспособность... Дверь кабинета распахнулась без предупреждения. В проеме возникла высокая, мощная фигура Константина Сергеевича. Компаньона. Мужа. Его появление было не просто входом – это было вторжение. Глухая тишина, еще более гнетущая, чем до этого, мгновенно воцарилась в комнате. Он не спеша вошел. Его тяжелые шаги по черному паркету звучали как удары молота. Грозный, испепеляющий взгляд медленно скользнул по каждому сидящему за столом. Этот взгляд не спрашивал – он констатировал вину. Он заставлял кровь стынуть в жилах. Начальник логистики невольно отдернул руку со стола, будто обжегшись. Главный технолог резко опустил глаза, изучая узор на дереве. Мужчина не произнес ни слова. Он прошел мимо них и остановился рядом с женой. Его рука легла на спинку ее кресла – жест одновременно поддержки и безраздельного владения пространством. Константин молча кивнул Вершининой, давая понять: Продолжай. Я слушаю. Она, ни на миг не дрогнув, слегка выпрямила плечи. Ее голос, все еще твердый, приобрел едва уловимые ноты завершающего аккорда. Она закончила разбор полетов с Александром Игоревичем, поставив ультиматум, и перевела взгляд на последнего в списке – начальника ОТК. Но, прежде чем она успела открыть рот, Константин Сергеевич слегка наклонился к ней и тихо, но так, что слышали все, произнес: — Довольно, Царевн. Я понял. Он выпрямился во все свои 181 сантиметр. Его фигура, казалось, заполнила собой кабинет, оттеснив даже властный образ жены в чёрном строгом костюме. Воздух стал вязким. — Итак, — его голос был низким, глухим и от этого еще более устрашающим. Он не повышал тона. Не нуждался в этом. Каждое слово падало с весом свинцовой плиты. — Я слушал. Слушал, как моя жена, вынуждена разжевывать вам элементарные вещи. Вещи, которые любой мало-мальски уважающий себя руководитель должен был решить еще вчера. То, за что вам, господа, платим весьма приличные деньги. Он сделал паузу, давая своим словам впитаться. Его взгляд, тяжелый и неотвратимый, снова медленно прошелся по лицам. — Брак на потоке? — он повернулся к начальнику производства, который под его взглядом буквально вжался в спинку стула. — Эт не брак, Иван Петрович. Эт – вредительство. Самоуспокоенность и разгильдяйство, доведенное до абсолюта. Вы чё, думаете, деньги на исправление ваших ляпов падают с неба? Или завод – ваша песочница? Он перевел взгляд на начальника снабжения, и тот побледнел, как мел. — А вы... Поставщик - однодневка с кирпичом, который крошится? Эт не ошибка снабжения. Либо откровенная глупость, граничащая с преступной халатностью, либо... чёт гораздо более мерзкое. Он не стал развивать тему, но угроза в его голосе висела плотнее заводского смога. — Разобраться. Сегодня же. И доложить лично мне. Со всеми выводами. И именами. Константин Сергеевич слегка наклонился вперед, опершись кулаками о стол. Сбитые костяшки слегка закололи. Суставы побелели. Весь его вид излучал неконтролируемую, сдержанную ярость. — Я не буду повторять слова Мирославы Викторовны. Она была слишком мягка, — в кабинете кто-то громко сглотнул. Звук эхом отозвался в тишине. — Вы все здесь сидите и думаете, что отчитались? Что отбыли повинность? Вы глубоко ошибаетесь. Сегодняшнее совещание – эт не разбор полетов, а последнее предупреждение. Красная карточка. Он выпрямился, его тень накрыла половину стола. — Завод – не болото, где можно комфортно гнить. Эт механизм. Точный, сложный, дорогой. И если какая-то шестеренка, — он снова окинул их уничтожающим взглядом. — Начинает клинить, скрипеть или, не дай бог, ломаться – ее выбрасывают. Без сожаления. Заменяют на новую, исправную, голодную до работы. Он резко повернулся к двери, затем остановился и бросил через плечо, не глядя на них. — У вас ровно неделя, чтоб доказать, что вы – те самые исправные шестеренки. Обосрётесь – я лично помогу собрать чемоданы. И поверьте, — его голос упал до опасного шепота. — Собирать вы их будете очень быстро. Совещание окончено! Кащей помог жене встать. Мира, сохраняя ледяное спокойствие, поднялась и похромала к двери первой. Муж последовал за ней, плотно прикрывая. В кабинете повисла мертвая тишина, тяжелая. Никто не шевелился. Казалось, все вжались в свои кресла так, что обивка трещала. Лица были пепельно-серыми. На лбу у начальника производства выступили крупные капли пота. Он боялся даже поднять руку, чтобы вытереть их. Начальник снабжения сидел, уставившись в одну точку на столе, его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Чувство было всеобщим: их только что не просто отругали. Их размазали. И над ними теперь нависли не просто гнев хозяйки, а двойная, сокрушительная мощь двух хозяев, единых в своем гневе и решимости. Адская неделя только что превратилась в чистый индустриальный ад. — Спасибо, Кость... — проговорила едва слышно я, проворачиваясь к любимому. — Не за что, — подхватил парень меня на руки, параллельно кивая Рычагу, чтобы проследовал за нами. А сам пошёл в сторону нашего кабинета. — Твои костяшки... это ты об него? Он точно тебе ничего не сделал? —Да. Всё хорошо, Царевн. Скажи: тебе есть в чём идти сегодня в ДК? — А мы в ДК идём? — Ага. Нужно покумекать со старшими насчёт территорий и точек Тяп-Ляпа. — А что с ними не так? Зачем насчет них говорить? — Всё. Большинство посадили. Кто-то перешел в другие ОПГ. — Ужас... — закусила я внутреннюю сторону щеки. — Конечно, у меня есть в чем пойти. Официально? Нет? Только вот бы в парикмахерскую съездить. Чуть подстричься. Красоту навести. А то давно там не была. — Что б все слюной подавились при виде моей прекрасной сексуальной жены. Сколько тебе надо? — Та у меня есть. — Нет. Деньги тебе даю я. Пользуйся. Свои не трогай. — Ну прям сексуальненько?.. Рублей 15, наверное. Думаю, хватит. — Хорошо. Вершинин зашёл в наш кабинет и, аккуратно посадив меня на диванчик, подошёл к шкафу и накинул на себя кожный плащ, доставая белую шубку с бежевыми кожаными сапожками на высоком каблучке. Пока девчушка переобулась, достал 50 рублей и сунул в карман её верхней одежды. Придерживая, помог встать, нежно накидывая шубку на плечики любимой. — Какой контраст. 10 минут назад ты уничтожал всех одним только взглядом. А сейчас ласковый и нежный. — Ну я ж с тобой. А на тебя я не могу ругаться по-настоящему. А если и злюсь, вымещаю гнев по-другому, — притянул за талию к себе Кащей, впиваясь своими обветренными губами в мои. Поцелуй был короткий и горячий. Казалось, что через него он хотел передать любовь, надежность нашего выбора и желание заботиться. — Ты тогда с Рычагом езжай, — отстранился старшой, шепча в губы. — В парикмахерскую, а потом переоденься, приезжай в качалку и уже вместе в ДК поедем. — Хорошо. Как скажешь, дорогой — Как-то не верится, что сама Свиридова не упрямится, а тут же соглашается. — Но я уже не Свиридова. Видимо, на меня так смена фамилии повлияла. — Значит, надо было раньше сделать тебя своей, затащив в московский ЗАГС без права на отказ, — мазнул по моему виску Костя, спускаясь по лестнице. — Без права на отказ... — прошептала я ему на ухо. — Да. Да. Я б была только за. Спустившись и выйдя на улицу, мы остановились у припаркованных рядом черных машин. — Вань, сейчас едем в парикмахерскую, а потом домой и в качалку. А дальше можешь быть свободен. — Как скажите, Мирослава Викторовна! Сделаем все в лучшем виде. Чмокнув любимого в щечку, расположилась на заднем сидении. Телохранитель завёл мотор и повез в местечко, где мне должны были навести красоту. На весь город были лишь две приличные парикмахерские. Первая располагалась, естественно, у нас в центре, а вторая - в Советском. Туда было далеко ехать, да и не очень безопасно. Матрешкам старших не следует появляться на территориях им не принадлежащих. Автомобиль остановился у обочины проезжей части перед зданием со стеклянными дверьми и окнами. В нём вокруг важно сидящих женщин крутились молоденькие девчушки, угождая и подчиняясь каждой их воле. Не спеша, зашла внутрь. В нос сразу ударил запах лака, шампуня и дорогих духов посетительниц. Рядом в углу стоял небольшой стол за которым сидела молоденькая кудрявая брюнетка, видимо, главная, та, кто распределяет клиентов по статусу. Победнее - вправо. К небольшим коричневым стульям и пухленьким работницам, которые делают свою работу со словами: «я художник, я так вижу». И уже не по возмущаешься. А если ты при деньгах, идём влево, к новым кожаным красным креслам с регулировкой высоты, переносным фенам и молоденьким профессиональным мастерам, знающим как угодить любой бабе при деньгах. Лесть, заглядывания в рот и любые капризы. Цирк. И контраст. Увидев меня и оценивающе оглядев, девушка быстренько положила ручку на небольшой журнальчик и, обогнув столик, подбежала ко мне, улыбаясь. — Добрый вечер, рады видеть Вас в нашей парикмахерской. Добро пожаловать! Я - Анастасия. Наша обитель красоты предлагает множество услуг, начиная от педикюра и заканчивая самыми новыми и модными прическами. Подскажите, что же интересует такую важную девушку. Какие бы Вы хотели получить услуги? Я усмехнулась. Ну про это я и говорила. Если б не была в дорогой шерстяной вещице, бриллиантовых сережках и с золотым кольцом с большим камнем, то давно б была отправлена на деревянный качающийся стульчик без права на выбор подходящей услуги. — Добрый вечер, — ухмыльнулась я, заглядывая в её большие зеленоватые глаза. — Мне нужно слегка обновить образ. Для начала подрезать секущиеся кончики, а затем уже сделать укладку. Чтобы можно было выйти в люди. Вы меня понимаете? — Более чем! У нас как раз сейчас свободен лучший мастер. Давайте мы снимем Вашу шубку? А то Вам, наверное, жарковато. Могу ещё чай предложить. Черный, зелёный. Кофе. Вода с газом и без. Шоколад, конфеты. Может, что-то хотите? Ля стелет... разогналась, поняв, что из меня можно вытянуть больше денежек. — Не стоит. Благодарю, — позволила я ей снять свою шубу и повесить на небольшую передвижную вешалку. — Да, конечно. Пройдемте к нашей замечательной девушке. Мы, кстати, к ней отправляем самых уважаемых клиентов. Она умеет найти подход к каждому! Точно сделает то, за чем Вы пришли! — как быстро я стала уважаемой. Смешно. Анастасия повела меня в противоположный край помещения. Остановившись, девчушка указала на высокую блондинку в коричневой коротенькой юбке в клетку, бежевой блузке и темной жилетке. Что-то знакомое в фигуре, спине, волосах и выправке. — Знакомьтесь. Это - Людмила. Наш самый лучший, опытный, и высокопрофессиональный сотрудник. ЧЕГО БЛЯТЬ?! Так вот почему мне это все показалось знакомым. Девушка повернулась, одаряя широкой улыбкой. Но увидев меня, её лицо на мгновение скривила недовольная гримаса, сменяющаяся ухмылкой. — Анастасия, не поймите меня неправильно. А возможно ли сменить мастера? — наклонилась я к ней, шепча. — К сожалению сейчас все заняты. И освободятся не скоро. А что, что-то не так? Людочка обслужит Вас по самому высшему разряду! Не волнуйтесь. — Да, да. Сделаю всё что Вы пожелаете! Не волнуйтесь! Сейчас уже идея поехать в Советский мне не казалась такой уж и плохой. Да, получу снова, но хоть буду с нормальным видом. Взгляд упал на наручные часы. Сука. Четыре вечера. За три часа до дискотеки я не успею съездить на другой конец города, домой и к Косте в качалку. Прическу сделать уж очень хотелось. Вздохнув, я нехотя села в красное кресло, предвкушая что она могла со мной сделать. Анастасия убежала, оставляя нас один на один. Я повернулась к ней. — Я понимаю, что ты злишься на меня... — помедлила я, смотря на неё. — У тебя в руках мой внешний вид и я, если б была на твоем месте, сделала б что-то не очень хорошее. Но давай так: я плачу в кассу нужную сумму и тебе на руке 20 рублей? А с тебя гарантия, что я уйду отсюда не лысая и не с испорченным волосом. Идёт? — Идёт, Свиридова, —ухмыльнулась Соврасова. Я уже не Свиридова, — понеслось в голове, но дабы её не злить, не стала это говорить. — Что будем делать, Мирославочка? — сделала сладостный тон Люда, смотрю на меня и чуть подаваясь вперед. — Кончики подравнять. Секущиеся отстричь. Немного. Не сильно. Укладку сделать. — Отращиваешь? — пошли мы к небольшой раковине для мытья волос. — Пытаюсь. Как в 81-м отрезала, постоянно теперь хожу с такой длиной. Думаю, незачем их сейчас кардинально резать. Пусть подрастают. — Поняла, — начала проводить манипуляции с моей головой девушка. Мытье, полотенце, расчесывание и стрижка. Рядом с рабочим местом парикмахера не было зеркал. Ни у кого. Девочкам приходилась ходить к тому большому во весь рост, что стоит при входе. — Люд, только давай пожалуйста без приколов? Я не хочу потом лысая ходить. Знаю, что ты это хочешь сделать. Очень прошу, не надо. — Да какие вопросы, Мирославочка? Мы же с тобой договорились, — продолжила манипуляции она. — Лишние 20 рублей мне не помешают. Да и с работы не хочется вылететь. Своим же трудом кручусь, зарабатываю. Ах ты, коза драная. Рассказать каким ты делом зарабатываешь? — Ну, Людочка. Ты совсем меня не знаешь. Мне глубоко наплевать на деньги Вершинина. Есть и есть. Мне внимание и отношение важны. А эти бумажки и у самой имеются. На данный момент я работаю на двух работах: переводчик в посольстве в Москве и член издательства западной литературы. И как маленькое увлечение: я — владелица нашего Механического завода «Космос». — Ммм, поздравляю, — прикусила язык Соврасова, больше не проронив ни слова. И опять я тебя уделала, сучка. В течение следующего получаса Людочка колдовала над моим внешним видом. Что-то внутри всё-таки тянуло, ожидая какого-то подвоха. Ну, вроде бы, она только концы подрезала, а потом высушила и выровняла. Всё как надо. — Ну всё. Иди оценивай работу, куколка, — сказала, ухмыляясь она. Меня аж передернуло от этого прозвища. — Не называй меня так. Лучше по фамилии. Вершинина, — встала я, ухмыльнулась и похромала к зеркалу. — ЧТО?! ВЫ, ВЫ ПОЖЕНИЛИСЬ?! — Да, уже как неделю мы - муж и жена, — подняла я вверх правую руку с двумя кольцами. Я подошла к зеркалу. Увиденное повергло меня в шок. Пропал дар речи. Да. Не спорю. Было красиво. Маленькие волны и... И У МОИХ ВОЛОС НЕ ОСТАЛОСЬ ДЛИНЫ! Теперь у меня было короткое каре до середины шеи. Блять... Я повернулась к этой суке, поджав от гнева губы. На лице выступили желваки. Внутри всё горело. Соврасова стояла и в наглую улыбалась, довольная своей работой. До хромав обратно, нависла над ней, пытаясь испепелить. — Ты чего блять сделала, сучка?! — Не нравится? Эх. Как жаль. Жаль, что не сбрила твои патлы нахер! Вершинин не любит короткостриженных девушек. Возьмет и бросит тебя. — Бля, Люд, и ты веришь, что из-за этой мелочи он бросит меня ради тебя? Какая же ты смешная. Он не бросил меня после восьмилетней разлуки, после серьезной травмы, помогая восстановиться, а сейчас из-за волос подаст на развод? Смешно, дорогая! К нам тут же подбежала Анастасия, привлеченная повышенными тонами. — У всё хорошо? Ой, а Вы же хотели другую прическу? Передумали? — посмотрела на меня округлившимися глазами девушка. — Нет. Не хорошо! Ваша сотрудница сама решила, что мне так будет лучше, хотя я четко сказала: подровнять и сделать укладку. В чем была проблема так сделать? Вы же говорили, что Людмила - самый лучший мастер. Так что же этот мастер выполняет все через одно место? — Простите нас пожалуйста. Она будет наказана. Обещаем, — взяла меня за руку она, отводя от Соврасовой. — У меня такие связи имеются, что Вашу шарашкину контору закроют к чертовой бабушке! И никто, повторюсь, НИКТО из вашего персонала не может найти работу в этом городе! — Прошу, пожалуйста, дайте решим вопрос по-хорошему? Мы искренне извиняемся перед Вами. Давайте сегодняшняя процедура будет бесплатной и ещё полгода... нет, год! Будете приходить к нам наводить красоту. А парикмахершу мы уволим. Только пожалуйста не нужно распространять слух об этом инциденте? Умоляем! Сука! Так откупиться решили? Нихуя! А хотя... раз это наш район, надо Косте намекнуть на новую точку, которую он мог бы крышевать. Пусть эта парикмахерская будет под нашей «защитой», ну а если уже, то процентик поднять. — Ладно. Я согласна. — Спасибо Вам большое! — подбежал к столу девушка и выписала какую-то бумажку, по которой я должна была весь следующий год посещать эту парикмахерскую за так. Рычаг оторвался от чтения журнальчика и, переведя на меня взгляд, конкретно обалдел. — Молчи! — зыркнула я на него. Телохранитель кивнул, положил глянец на стол и взял мою шубу, помогая одеться. Всю дорогу до дома мы проехали в тишине. Только слегка доносившееся радио хоть как-то разряжало атмосферу. Остановившись около дома в районе полшестого вечера, Иван перевёл на недовольную меня взгляд через стекло заднего вида. — Что? Это не я решила подстричься так! Людка, сучка! Откромсала мне половину волос в отместку, зато, что Вершинин выбрал меня, а не её. — Это та, которая шлюха местная? Но зато тебе красиво, хотя и до этого было, но сейчас ты прям такая важная... — улыбнулся мужчина, выходя из машины и открываем мне дверь. — Её же, наверно, теперь уволят, да? — Даже ты знаешь, какая она такая! А ты без нескольких дней неделя в Казани. Да, уволят. И никуда больше не возьмут. Будет и дальше зарабатывать натурой. Дура! Зайдя домой, первым делом прошла в ванну, чтобы по-быстрому принять душ и отправить макияж. А затем уже и в спальню переодеваться. ***** Держись за Рычага, я медленно спускалась в качалку. Изнутри слышался повышенный тон пацанов и сдержанный – Кащея. Не поняла. Облокотившись на косяк выхода, стала прислушиваться к разговору так, что б меня было не видно и не слышно. — Смотрю у Вас здесь за два года сильно поменялось всё. Этот голос? Вовик? Пришел... — Да ладно? А чё поменялось? — усмехаясь проговорил Костя, кладя руки в карманы. — Ну как «чё»? Раньше то своих пацанов было западло обувать. А теперь вон гляжу мамку пацана раздели. — Какого пацана? — А ты иди сюда. Иди, — позвал Адидас Пальто. Чего? Смутилась я. Что за цирк? Так я ж сама Марату в руки все отдала. — А, ты что ль? А че ты не сказал, что эт твоя мамка? А? Чё на ней написано, что ль? — Ну теперь знаешь. Некрасиво вышло как-то, Кащей. Надо решить ситуацию. Ну тут уже не выдержала я, подав грозный голос: — Так конфликт, вроде исчерпан, — отстранилась я от стены и, сложа руки и хромая, пошла в толпу. Пацаны тут же начали расступаться, позволяя мне беспрепятственно пройти сквозь них. Взгляды тут же приковались ко мне. — Или я что-то путаю, Маратик? Я стала рядом с Вершининым и развернулась к пацанам. — Ну, дорогой, что же ты там стал и язык в жопу засунул? Подойди и ответь на мой вопрос. Мальчик ничего не говорил. Просто опустил глаза и подошел к Вове и Андрею. — Молчишь? — цыкнула я, качая головой. — Ну молчи, молчи. Значит, я напомню вчерашний вечер. Через час после того, как ты, вместе с остальными, надурил Светлану Михайловну в качалку поступил звонок. Поступил? — Да, сам брал трубку. Мирослава Викторовна попросила прислать к ней домой кого-нибудь из скорлупы. В качалке были только супера и Марат с Честером и Сутулым. Они сразу же пошли к ней, — сказал Череп. — Было такое, мальчики? — Да, — кивнули Илья с Тимуром. — Как только вы пришли, что было? Правильно. Я отдала лично тебе в руки, Маратик, шапку и 500 рублей, не 400 как она проиграла. При свидетелях. Было такое? — пацаны с телохранителями, но не Суворов, кивнули. Все стояли и молча наблюдали за шоу. Повысив голос, продолжила. — Я не слышу, Марат! — Было... — еле слышно проговорил мальчишка. — Если эта ситуация всплыла, значит, вещи не были отданы Васильевым. Теперь вопрос: где деньги и шапка? Решил присвоить и очернить нашу репутацию? За то, что я достала и отмазала тебя с пацанами из ментовки, за то, что прикрыла ваши жопы при воровстве? А может потому, что пошла в УВД просить за Андрея из-за твоего желания присвоить ботинки студента ВГИКа? — Марат, это правда? — повернулся и посмотрел на брата Вова. — Да... Шапка дома, а деньги... — достал мальчик из куртки 350 рублей. — Вот. Я верну. Все потраченные. — Мне кажется, после прояснения ситуации к нам не должно быть вопросов. Шоу закончено. Теперь решайте проблемы сами. Раз поступаете так, больше ко мне за помощью можете не обращаться, — закатила я глаза и, развернувшись, прошла мимо Кащея и телохранителей к нему в кабинет. — Вовчик, предъяви лучше своему брату за брехню. Чёт ты не с того начал, братец. Только пришел и сразу начал чё-то предъявлять старшим. Сходи домой к родным. Кашки поешь. Сил наберись, — закурил Костя. — Сам разберусь, — выплевнул Адидас. Я сняла шубку и положила на кресло. Снова облокотившись на косяк, продолжила уже в качестве наблюдателя. Суворов тут же перевел на меня заинтересованный взгляд, скользя по фигуре в коротком платьице и ножкам. Вершинин не мог это не заметить. — Разберешься? — затянулся старшой. — Слушай, а ты сноровку то не растерял, боец? Помните, как он раньше по углам то всех раскидывал? Кстати! У нас же новый человечек появился. Рычаг. А, может быть, нам устроить легкий спарринг? А? Как в старые добрые времена эт делали. Знаешь, всякую ерунду из головы быстро выбрасывает. Или зассал? С Иваном не каждому удобно выходить. Костя точно знал, что Адидас не откажется. Он знал, что Вовик неровно дышит к его Царевне. Раз попытка принизить авторитет старшого не увенчалась успехом, нон попытается хотя бы так показать, что он - крутой пацан. И Суворов ни за что не упустит этот бой. — Мне удобно. Давай. Пацаны тут же загудели. Я опять закатила глаза и покачала головой. Ко мне подошел Череп, протягивая сигарету. Я кивнула, приняв и закурив. — Молодец, Мирка. Так его. — Ага. Цирк уехал, а два брата клоуна остались. Начался бой. Мы подошли поближе. Мальчишки тут же облепили ринг, начиная болеть за Суворова. Несколько ударов Адидаса. Защита Ивана. Затем наступление Рычага и отлетевший от него в угол парень. Удар, увернулся. Телохранитель на полу, но тут же вскакивает. Первый, второй, третий, четвертый удар и движение в сторону Вовы и пятый... Адидас летит в нокаут. — ХВАТИТ! ОБАЛДЕЛИ СОВСЕМ! БЫСТРО РАЗОШЛИСЬ! — закричала я, что есть мочи. Старшой перелез через заграждение ринга. — Хорош! Достойно! Ты как, братец? — подошел к пареньку Костя, помогая подниматься — В порядке. — В порядке? — Продолжаем! — Не-не-не. Ничего продолжать, не надо! Ты достойно от боксировал. Рычаг, иди сюда! Всё, ребята! В этом честном бою победил Иван! — закричал Вершинин, поднимая руку телохранителя. Все захлопали. Кащей перелез через заграждение и, положив руки на мою талию, двинулся в сторону кабинета. Я нагнулась к нему. — Вот для чего было устраивать этот цирк? Кость, ну как в первом классе. Ей-богу. Друг перед другом, как два петуха. — А нечего выёбываться и строить из себя невъебенного старшого и решалу. Не его это. Пусть знает, что здесь он - пустое место. Плюс, ты только моя. А на чужое право не имеет разевать свой вшивый рот. Костя быстро надел свой пиджак с плащом и шапкой. Затем накинул на меня шубу и развернул к себе, аккуратно проводя пальцем по линии лица. — Зачем ты отстригла волос? Ты хоть у меня и так девочка красивая, но зачем такие кардинальные перемены? — Я не хотела. Так получилось. Свободным парикмахером оказалась Людка. А времени уже в другую не было ехать. Она дала слово, что ничего плохого не сделает, но, когда я увидела результат, поняла, что она, по своему хотению, взяла и отрезала больше половины, сказав: «Вершинину не нравятся девушки с короткими волосом». — Ты мне нравишься любая. Я объясню этой шалаве, чтоб к моей Царевне теперь не подходила дальше, чем на километр. Чтоб с твоей милой головушки не посмел упасть не единый волосок. — Не надо. Я уже сама все решила. Девушка поднялась на цыпочки, движение легкое, почти неуловимое. Ее руки, теплые и мягкие, нашли его щеки, ладони нежно обняли скулы, большие пальцы провели едва заметные дуги по его вискам. В ее глазах, таких близких и родных, он видел свое отражение – смутное и трепетное. На его лице мелькнула еле заметная нежная улыбка. Она медленно наклонила голову. Расстояние между ними растворилось не в порыве, а в тихом, неизбежном сближении. Губы Миры в темно-бордовой помаде, теплые и чуть влажные, коснулись его уголка рта – сначала едва-едва, легчайшее прикосновение. Пауза. Дыхание ее, теплое и сладкое, смешалось с его. Затем губы скользнули к центру, найдя ответное движение. Не было натиска, не было жадности. Ее губы мягко прижались к его, сомкнувшись в легком, почти невесомом порыве. Длилось это секунду, две? Но в нем уместилась целая вечность тихого признания. Перед тем, как отступить, она слегка, совсем чуть-чуть, подвинула губами, ощущая его ответное прикосновение, как бы говоря: «Да, вот так». И затем, так же медленно, как началось, отстранилась, опустившись с цыпочек. Ее руки еще мгновение ласкали щеки Кости, прежде чем опуститься на его грудь, где ее пальцы инстинктивно сжали складки рубашки. Она смотрела ему в глаза, умиляясь его улыбке. Той, которую Кащей дарил только ей. — Пошли. А то опоздаем. Вершинины вышли из кабинета. На Мирославу снова устремилась толпа взглядов. Подмигнув Дане, девчушка отвернулась и вместе с мужем удалилась. ***** — Пообещай, что эта встреча пройдёт спокойно. Не так, как в тот раз, — проговорила я на ухо Вершинину, держащему меня на руках. Он нес меня на второй этаж ДК к загороженной зоне, в которой сидели главы всех группировок. Аккуратно поставив на пол, кивнул. На фоне уже играли песни группы «Мираж», «Ласкового мая». На дискотеку начали приходить пацаны, образовывая круги своих ОПГ. Как только нас увидели старшие, сразу поднялись. Каждый одарил меня искренней улыбкой. Они все помогали меня искать. И вот я стою перед ними целая и почти невредимая. Здесь находился каждый, включая оправившегося от ран и побоев Желтухина. Его взгляд, наполненный сожалением, тревогой и заботой был прикован ко мне. По спине пробежал холодок. Отведя от него взгляд, посмотрела на стоящих перед собой старших Хади Такташа. Ковш с Тузом протянули нам руки, здороваясь. Далее к ним присоединились и остальные. Кельн с «Разъезда», Свят с «Советских», Газ от «Перваков» и так далее. Последним протянул руку все тот же, что и на той дискотеке 1-го февраля мужчина. Шахид – главный «Новотатарских», говоря, что я ни капли не изменилась после того вечера, лишь повзрослев. К нам хотел подойти и Вадим, но Костя не дал ему это сделать, начав обсуждение последние новости и усаживая меня рядом. Я сидела с ними, ощущая себя, как и тогда, как цветок, принесённый сюда лишь для интерьера. Шепнув мужу, что я ненадолго удалюсь, встала, извинилась перед всеми и пошла к перилам балкона. Внизу, в кругу Универсама уже собралось приличное количество людей: Турбо с Зимой, Данька с Алиной, Лампа, Сутулый и остальные пацаны. Снова переведя взгляд на что-то бурно обсуждающих старших, вздохнула. Скучно. «Надо найти приключений на свою жопу». Пронеслось в моей голове. Я пошла на первый этаж, крепко держись за перила. Там будет поинтереснее. Может, Данил что-то расскажет. Чуть переведя дух от напряжения, остановилась у колонны, неподалёку от танцующих пацанов. И всё-таки надо было послушать Ваню и взять костыль. На этой дискотеке были не только скорлупа с суперами. У входа в военном кителе с орденами стоял Суворов. Его взгляд был снова прикован к той, кто ему была небезразлична до сих пор. К «его» Свиридовой. Вот она – Мирослава. Восемь лет – пыль на дорогах, а для Вовы – слои окаменевшей тоски. Он думал, что чувства выцвели, как старые фотографии в фотоальбоме. Ошибался. Оказалось, они просто дремали, придавленные годами, и теперь взорвались, как порох от первой искры ее присутствия. Белое короткое вьющееся каре. Это первое, что его сбило с ног. Раньше волосы были длинные, спадающие водопадом по её прямой спине. А теперь – этот озорной, светлый ореол, как нимб у дерзкого ангела. Каждая волна будто дразнила его, напоминая, насколько она новая, другая, неизведанная. И насколько он застрял в прошлом, где она была его недостижимой мечтой. Карие глаза. Глубокие, пьянящие. Они нашли его в толпе – и Адидас почувствовал, как земля уходит из-под ног. В них – тепло узнавания? Нет. Скорее, легкое удивление. «А, Вова!» – кричал этот взгляд. Ни тени смущения, ни намека на то смятение, которое разрывает его изнутри. Для нее он – просто Суворов Вова. Фон. Стабильная величина в ее ярком мире. И эта простота режет острее ножа. Веснушки по всему лицу. Их стало больше? Или он просто забыл, как они рассыпаны по переносице, щекам, лбу, будто золотая пыль? Каждая – крошечное солнышко, напоминающее о том лете, когда он влюбился без памяти, без надежды. Он мог бы нарисовать их карту по памяти. И от этого бессилия – сжались кулаки. Парень пробрался через круги, вставая рядом. — Привет, Мирослав... Запах клубничных духов. Всё тех же, что он дарил ей на семнадцатилетие. Она до сих пор пользовалась ими. Эти пухлые тёмно-бордовые губы. — Привет, Вовчик. Слышит он ее голос, и звук обжигает, как кипяток. Он помнит безумную мечту прикоснуться к ним. Сейчас они кажутся еще соблазнительнее, еще недоступнее. Этот темно-бордовый – цвет его тайной тоски, почти траура по несбывшемуся. Худенькая, но... Взгляд скользит вниз, против воли, против стыда. Округлые соблазнительные попа и грудь. Линии, выточенные временем, превратившие девчушку в прекрасную девушку. Он отводит глаза, чувствуя жар на щеках. Длинные соблазнительные ножки. Внутри – синхронно переливающиеся чувства: Восторг: Она здесь! Живая, дышащая, прекраснее, чем в самых смелых его воспоминаниях. Боль: Острая, как стекло. Семь лет не изменили главного – пропасти между "он любит" и "она позволяет быть другом". А может... Стыд: За эту физиологическую реакцию, за предательский трепет в руках, за невозможность скрыть бурю за маской нормальности. Вроде был на войне, должен стать сдержанным, но рядом с ней... Бессилие: Как тогда, в юности. Он все тот же мальчик, потерянный в ее сиянии, а она – все та же недостижимая звезда. Ностальгия: Горько-сладкий яд. Вот так же на него смотрели ее глаза тогда... Вот так же она поправляла прядь... Отчаяние: Оно глухо стучит в висках: "Ничего не изменилось. Ничего не изменится. Ты снова в этой клетке". Вова протягивает руку для рукопожатия. Его ладонь влажная, холодная. Этот новый образ – белые волны, веснушки, бордовые губы на фоне этой убийственной женственности – лишь новый, ослепительно-мучительный виток старой пытки. Он смотрит на нее и видит все восемь лет тоски, упакованные в одно мгновение встречи. И понимает: он все еще там. В той же точке. Влюбленный. Навсегда. — Ты как? Расскажи, что нового? — Более-менее. Работаю в посольстве в Москве, в издательстве. С недавних пор владелица Мех. завода. Ты как? Слышала в Афгане был. — Отлично. Да, как только Костян вышел, мне повестка пришла. В армию забрали. Меня в Афганистан отправили. На войну. Мирка, ты не представляешь... такой ужас и страх. Они же там погибли б все без нас... — облокотился на ту же колонну парень, чуть нависая справа от меня. — Мир... могу я вопрос задать? Я посмотрела на него. Все тот же Вовчик, что и тогда на платформе перед моим отъездом в Москву. Пшеничный волос, карие глаза, острые нос и скулы. Новыми в его образе были лишь усы и китель, завешанный орденами. — Ну излагай. — Что у тебя с ним? — С кем? — смутилась я. — С Костей? — Да. Мир, Я... — он сглотнул ком. Адреналин подталкивал. — Я до сих пор тебя люблю. Все эти годы... там... только о тебе и думал. Вернулся ради... ну, много ради чего. И ради тебя тоже. Я нахмурилась — Вова, не надо... — начала, выпрямляясь. — Я счастлива. По-настоящему. Я замужем за Вершининым. Уже неделя. — ЗА ВЕРШИНИНЫМ?! — голос Вовы сорвался на крик, перекрывая музыку. — Ты о чем, Мира?! Он же... Он тебе не пара! Не жизнь у тебя с ним будет! Тюрьма или пуля! Ты не понимаешь? Он отстранился от колонны и шагнул ближе, поставив руки по обе стороны от меня, навис, забыв обо всем. Глаза горели. — Со мной! Со мной тебе будет лучше! Я тебя вытащу из всего этого! Я... я вернулся живой, сильный! Защищу тебя! Люблю тебя! А он... он тебя в грязь втопчет! Затащит в своё грязное болото! Он «психовал». Голос стал резким, истеричным. Те два года войны, боль, страх и тоска вырвались наружу в этой вспышке неконтролируемой злобы и обиды. Он схватил меня за руку выше локтя. Слишком сильно. Я зашипела и вздрогнула не от боли, а от ярости. Потом резко, с силой, которую он не ожидал, вырвала руку. Внутри начало нарастать чувство гнева. Сука! Как он мог так говорить о нём?! Он его не знал! Не знал всего, что Костя делал для меня на протяжении всей моей жизни! — Отпусти, Вова! — проговорила я четко и громко. — Как ты смеешь так говорить о моем муже? О человеке, которого я люблю! Я отпихнула его от себя и шагнула, наступая. — Костя – Мой Мир! Мой выбор! Моя любовь! И я счастлива с ним! Твои чувства? Твои проблемы! Твоя боль! Но ты не имеешь права приползать сюда, после своей войны и орать, оскорбляя его и мой брак! ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ?! Каждое слово било точно, как пуля. В ее тоне не было страха, только абсолютная уверенность и ярость защитницы своего гнезда. — И запомни раз и навсегда, — бросила взгляд на подходящего Костю, чье лицо было каменным, а глаза – узкими щелочками, смотрящими на Вову. Когда Кащей подошел, я повернулась к нему. Рука легла на грудь. — Я ни за что, НИ ЗА ЧТО, слышишь? НЕ ПРОМЕНЯЮ Костю на кого-либо другого. НИКОГДА! Заруби себе на носу! Я прижалась к Вершинину, и тот автоматически обнял меня за плечи, не сводя глаз с Суворова. В моем взгляде, обращенном к мужу, была та же преданность, что и раньше. Никаких сомнений. Только выбор. Мой правильный выбор. Костя, держа меня за талию, повел к выходу. — Мира! Кащей! — окрикнул нас Маратик, подходя с какой-то милой девочкой. — Я не должен был так поступать. Готов понести наказание. Просто... не злитесь, пожалуйста. — Ладно я. У меня дохуя врагов и недоброжелателей. Грубый, резкий, порой, агрессивный. Но Царевна срывается по каждому вашему звонку, вопреки понятиям и своей безопасности! Подрывая свой авторитет. А ты блять берешь и наговариваешь на неё, чтобы превознести своего братика? И теперь хочешь, чтоб она тебя простила? Нихуя! Съеби отсюда, Суворов, — вступился Костя. Закатив глаза, я потянула мужа за руку и пошла к гардеробу. Быстренько взяв одежду, вышли из ДК и зашли за угол. — Дай сигарету, — на выдохе сказала я, прислоняясь к стене. Старшой безмолвно протянул пачку. Черкнув спичкой, одновременно прикурили. На губах остался непривычный ментоло-пряный привкус. — Он ничего тебе не сделал? — прорезал немую тишину голос Кости. — Нет. Не волнуйся. — Я уверен в тебе. Но не в нём. Поэтому и волнуюсь. — Нет. Нормально всё, — затянулась я. — Что Вы решили насчёт территорий? — Каждому по три точки. У нас гостиница, похоронка и клуб. — Ого, — кивнула одобрительно я. — Неплохо. Деньги там хорошие водятся. И без претензий отдали? — На это и рассчитано. Я умею договариваться, Царевн. Язык подвешен. — Да. Язык у тебя хорошо работает... — ухмыльнулась я, прикусывая нижнюю губу. Вершинин откинул бычок и сделал уверенный шаг ко мне. Нависнув надо мной, на миг застыл, но тут же опомнился, прижимаясь ближе. Его губы жадно искали мои, а язык властно вторгался в рот, вытягивая тихие стоны. Мои руки поднялись по его телу, лицу, к шапке, спуская и зарываясь в каштановые кудряшки. Руки мужа скользили по моим бокам, цепко сжимая талию, медленно поднимались выше, пальцы впивались в плечи, срывались к груди... Я вздрогнула, но не оттолкнула — лишь сильнее сжимая его волосы, позволяя ему всё. Улица была пустынна, лишь редкие опоздавшие на дискотеку бросали на них любопытные взгляды, но им было плевать. Мир сузился до жара их тел, до прерывистого дыхания, до густого, сладкого вкуса друг друга... И вдруг звук знакомого родного голоска: — Славка! Ты тут? По... Ой... Мы резко оторвались друг от друга. Я, запыхавшаяся, с распухшими губами, увидела младшего брата, стоявшего и в наглую глазевшего на нас, широко раскрыв глаза. Костя, ещё секунду назад весь в страсти, теперь пылал уже от злости. — Ты чё, охренел?! — рявкнул он, отстраняясь от меня. — Съеби отсюда, пока по фанере не получил! — Мне с Мирой поговорить... это важно. И наедине надо! — парировал брат, но голос дрогнул. Я, наконец опомнившись, схватила мужа за руку. — Хватит! Кость. Мне надо поговорить с братом. Он говорит, что это важно, — прошептала я. — Издеваешься? — Ну пожааалуйста, — протянула я, хлопая глазками. — Блять... 5 минут. Не больше! — отстранился Вершинин, доставая из пачки вторую сигарету и отходя от нас. Свирид тут же подбежал ко мне, наклоняясь и начиная шептать: — Мы сегодня сидели в своем секретном убежище. Адидас с суперами говорили о Косте. Тип он совсем ахринел, бухает постоянно и черняшкой гасится, — наркотики?.. мир пошатнулся. Я мельком глянула на своего любимого, стоящего у машины. Ну нет... он не может... — Слав! Ты меня слышишь?! — А? Д-да... продолжай, — снова перевела взгляд на брата. — Адидас сказал, что надо крутиться. Дело какое-то надо. Зарабатывать. Предложил к водилам идти. Будем у них за проезд по нашей территории деньги брать. Я молчала, все ещё поглощенная мыслями о моем Вершинине и наркотиках. Сука! Сука! Сука! — Мне идти завтра с ними? МИРА?! — Хочешь, иди. — Ты чё эт? А где лекция о вреде такого занятия? Где крики? Мир! — А кто сказал про наркотики? Это... это точно? — Зима. Но эт слухи. Эт ничё не значит. — Время вышло! — крикнул Кащей, отстраняясь от волги и начиная идти в нашу сторону. — Они хотят его сместить и поставить Адидаса. Контрольте ситуацию. Не хочу, чтоб авторитет и власть Кости ушли, а этот козел занял его место. — Поняла. Спасибо, — обняла брата, — Если ещё инфа будет, знаешь, что делать. К нам подошел Вершинин, по-хозяйски кладя руки на талию и придвигая меня к себе. — До свидания Кащей, пока, Мира! Я пошёл, а то там Алина скучает, — пожали мои мужчины друг другу руки. Давай, Данечек, иди, — Данил побежал в ДК, а мы все ещё остались стоять на улице. Вершинин лёгким движением развернул меня к себе и, взяв за подбородок двумя пальцами, приподнял голову так, чтобы мои глаза смотрели в его. — О чем болтали, Царевн? — Ни о чем. Не бери в голову. — Ты ж понимаешь, что я всё равно все узнаю. — Понимаю, что узнаешь. Но только тогда, когда мне это будет надо, — отдернула голову я. — Ты чё, Царевн? — Костя скажи по-честному ты черняшкой балуешься? — Что? Это тебе Свирид наплёл? — начал повышать голос он, усиливая хватку на мне — Он просто сказал, что в их кругах ходит такой слух. Поэтому я у тебя и спрашиваю. — Я большинство времени провожу с тобой. Все выходные. Все вечера. Я почти перестал появляться в качалке. И вот ты мне скажи: где мне этим заниматься? На заводе? В ванной? Или может при телохранителях в качалке? — Костя, я верю тебе. Ну просто... волнуюсь за тебя. — Мир, я постоянно хожу закатанными рукавами. И ты не видишь есть там следы шприцов или нет? — Нет. — Ну вот и ответ на твой вопрос. Я никогда не стану этим заниматься, ведь сам прочувствовал боль от действий отца наркомана и алкоголика. — Спасибо что ответил. Ты не подходи к Дане. Ничего не узнавай. Хорошо? Пообещай! — Я не люблю, когда от меня что-то держится в тайне. — Когда придёт время, я сама расскажу. Не злись... — обняла я мужа, проникая руками под его плащ с пиджаком и кладя на спину. Прислонясь щекой к его широкой груди, начала выводить пальцами незамысловатые узоры по пояснице. Глубокий вдох. — Верёвки из меня вьешь, — зарылся он носом в мои волосы. — Как будто тебе это не нравится. — Нравится. От этого ещё противнее. Противнее, что какая-то маленькая девчушка берет и так искусно манипулирует грозным мужчиной. — Я стараюсь. Простояв так ещё минут 10, мы снова зашли в Дом культуры. На фоне играла медленная музыка, ребята танцевали. Не успели мы снять верхнюю одежду, как с танцпола послушались крики, свист и шевелении. — БЛЯТЬ! УХОДИМ ОТСЮДА! — подхватил меня на руки Вершинин, выбегая из ДК. Последний взгляд впитал картину: Ира быстро уводит Даниила, Марата, Андрея и Тимура и с девочками подальше от драки. Если они с ней, можно быть спокойной. Из ДК начали выбегать пацаны кто через окна, кто через двери. Никто не хотел ехать в отдел. Костя аккуратно поставил меня у машины, начиная открывать. Мимо нас пробежали Турбо с Зимой вместе со своими девочками. — Эй! — свистнул им Костя, подзывая. Супера остановились, переводя на нас взгляд. — Чё там за херня произошла? — Драка. Пальто подошел и со всей дури вмазал пацану с Разъезда. Ну вот все и налетели. Универсам на Разъезд. А потом инспекторша как давай свистеть. Ну тут уже окодовцы подбежали с ментами. Крутить всех начали. — Блять. Опять этот Пальто. В группировке недели не провёл, а уже столько дел нахуевертил. — Спасибо, мальчики. Можете идти. Вахит с Валерой кинули. закурив, попрощались с нами и пошли со своим делам. Кащей тоже последовал их примеру, протягивая мне пачку. Я тоже взяла. Прикурив от его сигареты, глубоко затянулась, представляя масштаб проблем, с которыми нам придётся столкнуться в ближайшее время. За несколько затяжек выкурив сигарету до фильтра, Костя открыл мне дверь и помог залезть. Сев на водительское сидение, старшой завёл мотор волги и поехал в сторону дома. Серые многоэтажки с редкими огоньками приносились за окном автомобиля. На улице людей особо не было. Парочки и небольшие компании не спеша возвращались домой с рано закончившейся дискотеки. Время опасное. Все сидят по норам, дабы ни на кого не нарваться после того, как стемнеет. Подняв взгляд, вдалеке на дороге у остановки увидела что-то тёмно-коричневое или чёрное, похожее над лежащего человека. — Кость, останови. — Ты смеешься? Нет! — Да! — повысила я голос, недовольно глядя на мужа. — Останови! Кому говорю? — Блять ну вот что ж тебе во всё нужно засунуть свой нос... — затормозил парень. — Надо посмотреть кто это. Вдруг ему нужна помощь, — начала я выходить из машины. — Сиди, а? — отстегнул ремень Вершинин, открывая дверь и проходя к телу. Нависнув над ним, старшой развернул его. Миша... Ералаш лежал в лужи крови. Лицо изуродовано. Синяки, кровоподтёки. Сердце сжалось. Дыхание перехватило. — Костя! Это же наш пацан! Ералаш! Друг Даниила! — быстро открыла окно, смотря на эту ужасную картину. — Пульс! Пульс есть? Парень быстро нагнулся и начал пытаться нащупать пульсирующую венку на шее. — Да. Слабый. — Срочно в больницу надо! Если это его кровь, скорая не успеет доехать! — Сука! Ещё этих проблем не хватало! Разъезд, Ералаш... — поднял мальчишку на руки Кащей. — ...теперь блядь ещё не машину мыть от крови. — Кость, мы ему жизнь спасём... — За свою бы ты так пеклась.! — положил он Тилькина на заднее сидение. Запрыгнув к себе на водительское, развернул машину и поехал в сторону первой городской.