Мой Мир || Кащей

18 января – 19 января 1989 год — Костя, а вдруг не успеем? — перевела я взгляд с мужа на лежащего сзади Мишу. Руки тряслись мелкой дрожью, голос подрагивал. — Успеем, — коротко бросил Вершинин, вжимая педаль газа в пол. — Кто ж его так... у него только бабушка. Денег особо не водилось. И маленький совсем... безобидный... — Ну не один человек. Универсам не мог. Значит, кто-то с соседних, кто нормально ходит по нашей территории. Разъезд, Кинопленка, Хадишевские. Если говоришь, что безобидный, значит эти сами полезли ну и отмудохали мальца. А он же ходил постоянно с Фантиком... а Кирилл где? Его ж там, вроде, не было? Или был? — Кость, а рядом ещё никого не было? Просто Миша постоянно с другом лучшим ходил. А на остановке Тилькин один лежал. — Нет. — Точно? — Блять, Царевн! Я чё попугай повторять? Нет! Не было там никого! Я замолчала и, опустив взгляд, снова начала кусать губы. Нервно теребя край чёрного короткого платья. В голове начали проноситься мысли. Они не могли пойти по раздельности. Мальчишки везде и всегда ходили вместе. Если Миша лежал один, значит, Кирилл испарился. Кащейка говорит, что это сделал не один человек. За Фантиком бы побежали и догнали, тоже избили. Но его там нет. Остановка... остановка, похоже он уехал и бросил Тилькина. Но как друг мог так поступить? Кит, Молот, Костя и я никогда не оставляли друг друга в беде. Защищали, помогали, латали, поддерживали. Даже вопреки разговорам и собственной безопасности. Во рту резко появился металлический вкус. Блять. Докусалась. — Сука, — потянулась за платком с инициалами. Достав, аккуратно приложила к губе. — Говори. — Чего? — повернулась я к мужу, приподнимая бровь. — Я знаю тебя наизусть, Царевн. Ты губы кусаешь. Снова. Если эт делаешь, значит, тебя чёт беспокоит. Думаешь о чем-то. Выкладывай. — Та всё про то же. Если там не было Кирилла, он либо убежал, либо уехал. А ты ж говоришь, что там, явно, несколько человек было. Он бы не смог убежать. Лежал б рядом, ну или недалеко где-то. Фантика нет. Получается, уехал. Просто они всегда вместе были. Как мы с Колей и Ильей. — Если уехал и бросил друга, будет наказан. Отшит. С кровью. Такие нам не нужны. Решим, Царевн. — С кровью? — округлила я глаза. — Да. За такое только так! Волга заехала на территорию первой городской больницы. Резко затормозив, старшой вылетел из машины и, открыв две двери - мне и ту, за которой лежал Миша, поднял мальчишку и побежал в приемное. Закрыв автомобиль, я тоже похромала к ним. Свернув платок, зашла внутрь, в нос сразу ударил запах медикаментов и хлорки. Впереди у регистратуры увидела лишь стоящего Вершинина. Плащ с большими багровыми пятнами, руки в крови. Пипец. Теперь только выкидывать кожаную вещицу. — Я тебе повторяю, на остановке! — говорил на повышенном тоне парень. Подойдя ближе, в окошке регистрации увидела нашу маленькую кудрявую Наташку. Девушка вжалась в кресло под натиском Кащея. — Иди руки помой, Кость, — шепнула я, слегка наклоняя его голову на себя. — МИРА! — резко развернулся ко мне муж, нависая. — Да. Я, — подняла я руку, проводя тыльной стороной пальца по его скуле. — Иди. Смоешь кровь и придёшь. Чуть подавшись вперёд, прикоснулась своими губами к его. Легкий быстрый успокаивающий поцелуй. Отстранившись, в уголке его рта остался бордовый след моей помады. — Хорошо... — вздохнул и разогнулся Вершинин и, оглядевшись по сторонам и найдя уборную, пошёл туда. Я развернулась к регистратуре, где сидела до сих пор пребывающая в шоке Рудакова с открытым ртом и округлившимися глазами. — Привет, Натусь. — Привет... вот это ты его... я его боюсь, Мир. Я ухмыльнулась и покачала головой. — Костик со всеми такой. Но не со мной. Он на меня уже... надрессирован. Поэтому под моими ручками, как пластилин гнется, ну я, в принципе, так же в его. — Ничего себе... — задумалась Наташа. — Натусь, мы ехали с ДК и увидели мальчика. За две остановки от конечной 34-го автобуса в крови лежал. Это наш Мишка Тилькин. 15 лет. Вот и привезли. У него только бабушка - Полина Филипповн. Если нужно будет что-то, передай через маму. Мы поможем. Наших в беде не бросаем. — Ага, хорошо, поняла... — начала записывать в журнал девушка. — Мир, мы обязаны милицию вызвать. У него серьезные травмы. — А без никак? — Никак. Не волнуйся. Я не скажу кто его привез. Если ты об этом волнуешься. — Да. Об этом. Ты правильно поняла. Спасибо тебе. — Да не за что. Вы домой езжайте. Нечего тут светиться. Я тогда позвоню. Скажу что с мальчиком. — Спасибо, дорогая. На связи, — кивнула я, отходя от регистратуры и идя к уборной. Мне навстречу вышел Вершинин. — Поехали домой? Костя кивнул. Мы пошли на выход из приемного. — Всё решили? — Конечно. Она позвонит и скажет что с ним. Про нас ни слова никому. — О как! Ну Царевн, могёшь. — А то. Хорошие учителя были... ***** — Я в душ, — скидывая плащ с ботинками, проговорил Кащей. Я кивнула и, повесив шубку, похромала в спальню. Бедный мальчишка. Всегда тихий,, воспитанный, примерный и хороший. Утюг бабушке из Москвы привёз. А судьба с ним так поступила. Нет. Не место таким в группировке. Они же ещё дети. Даниил, Тимур, Андрей, Миша... не нужно им там быть. Сломает этот криминальный мир... Открыв шкаф, достала свою шелковую ночную рубашку и, не спеша переодевшись и повесив платье обратно на вешалку, пошла в ванную снимать линзы и смывать косметику. — Пиздец, Царевн. Эт теперь плащ выкидывать надо. Пятна ж не вывести. И машину к Молоту везти. — Ну как есть уже. А зачем к Коле? — У него своя шиномонтажа с мойкой. Плюс, вопросов не будет. — А. Поняла. Насчёт плаща... жаль. Хороший был. Погоди, ну у тебя ж в шкафу висит черное пальто. Походишь в нём. Полтора месяца зимы осталось. — Оно мало мне... Я округлила глаза и отодвинула шторку, разделяющую нас. — В смысле мало? — В прямом, — перевел он на меня взгляд. — Эт ещё то, в котором тогда в ДК ходили. — Ты что ли так поздоровел? — сложила руки на груди. — Ну да, мышца, бицепсы. — Ну или всё потому, что кто-то слишком много ест! — Эй! Сейчас выйду, и ответишь за свои слова, Вершинина! — Боюсь, боюсь... — ухмыльнулась я, прикусывая нижнюю губу. Вдруг в коридоре зазвонил телефон. — Не ходи. Пусть звонят. — А вдруг Наташа маме позвонила и сказала про Ералаша? Я ж просила позвонить. Пошла я, — задвинула обратно шторку и тут же услышала недовольное ворчание. — Та успеешь ещё меня трахнуть. Чего ты? — Ага. От звонков посреди ночи ничего нормального нельзя ожидать. Закатив глаза, вышла из ванной и подошла к стационарному телефону. — Алло. Мирослава. — Доброй ночи, котёнок. Прости, что так поздно, — послышался встревоженный женский голос. — Мам? Та ничего. Что-то случилось? — Я... я не знаю. Время уже пол первого, а Даниил до сих пор не дома. Знаю, что в ДК собирался. — Ну да. Он был там. Я видела его. С Алиной и ребятами. Танцевали. Болтала с ним. Если он не дома, значит, с Ирой. Ну а зачем ей их держать? Куда-то влип получается... — Просто дискотека должна кончиться в 11. Ну полчаса, чтобы проводил он девочку. Уже час должен быть дома. А его нету. Ты не знаешь где он? — Я догадываюсь. Не волнуйся. Он у нас мальчик умненький. Не полезет туда, куда не следует. Полезет... дурак. — Спасибо, Мир. Прости, что отвлекла, разбудила... может, мне подъехать куда-нибудь? — Не, приезжать не надо. Ты не разбудила. Хватит, мам! Даня - мой брат. Мне не безразлично где он. Ладно. Мы с Костей решим вопрос. Сейчас найдём. Давай... — положила я трубку. — Сука, Даня... ещё не хватало тебя непонятно откуда доставать... — прошептала я, потирая переносицу. — Ира б не дала их в обиду. Значит, он где-то загулял с остальными. А если нет?.. Снова взглянув на телефон, быстро сняла трубку и начала набирать номер квартиры Вовы. За те полтора года выучила его наизусть и могла набрать даже сонной. Для Суворовых я тогда стала частой гостью. Родители Адидасов любили меня, угощали вареньем вишневым и на День рождения подарили джинсы-варенки и оригинальные кроссовки Adidas. Я бы, конечно, не стала после вчерашнего звонить им, но Даня... Даня мне очень важен. — Слушаю! — послышался серьезный, но в тоже время взволнованный голос старшего Суворова. — Добрый... э-э-э... доброй ночи, дядя Кирилл. Это Мирослава... Свиридова. Простите за поздний звонок. — Здравствуй, Мирочка! Ничего. Мы всё равно не спим. Как ты? — Всё хорошо... спасибо. Подскажите, а Марат с Вовой дома? — Вова да. А вот Марата нет. Ищем. Нигде нет. Думали у Вас он. С Даниилом. А он, похоже, не у Вас. Я правильно понимаю? — Правильно. Сами ищем. Если раньше найдете наших мальчиков, наберите пожалуйста. — Конечно. Взаимно, солнышко. До связи. Я снова положила трубку. И что? И куда теперь звонить? Ире? Пусть рассказывает что у них произошло после того, как она отвела их от драки. — Доброй ночи. Капитан Самойлов. УВД Универсамовского района. Слушаю. — Доброй. Подскажите, Ирина Сергеевна не в отделе сейчас? — Тут. — А может ли она к телефону подойти? Это срочно. Пожалуйста. — Да, сейчас, подождите. Пока я несколько минут стояла и ждала Иришку на другом конце трубки, в голову лезли все самые неблагодарные исходы ситуации. И самый главный - то, что случилось с Мишкой. Боже. Получит от меня как только найдется этот Данька. Свет в коридоре был холодным, лампочка в светильнике тускло освещала прихожую, отбрасывая резкие тени. Мирослава стояла под ним, прижавшись боком к прохладному комоду, ища опоры. Тонкая ткань ночной рубашки казалась особенно хрупкой в этой полосе света. К уху плотно прижата трубка стационарного телефона – пластиковая, светлая, с перекрученным шнуром. Ее пальцы сжимали её так, что костяшки побелели. — Привет, Ириш. Подскажи, а ты не знаешь где Даниил? Просто я его последний раз видела с тобой. Что вообще произошло там? — мой шепот был напряженным, почти сиплым. Глаза, широко распахнутые, уставились в темный провал двери на кухню, но видели совсем другое – огни, толкотню, лицо младшего брата и его друзей, которых Ира буквально выдернула из драки на танцполе. — Андрей затеял драку... ребята хорошие. Я не хотела, чтобы они пострадали. Дернула и затолкала в кабинет с аппаратурой, закрыла... Они должны были там сидеть, как мыши, не привлекая внимание, но паренек в синей куртке и красной спортивной кофте взял и начал на меня голос повышать. — Марат... — покачала я головой. Опять этот младший клоун... По ту сторону провода голос подруги звучал сдержанным, но с ноткой усталости и тревоги, которые я знала лучше других: — Мир, это привлекло внимание одного старшего оперуполномоченного, майора милиции. Он потребовал открыть. Сказал, что ничего им не будет. Пришлось повиноваться. А по итогу забрал мальчишек. Девочек отпустил. Пауза. По спине пробежали мурашки. Внутри всё сжалось. — Не говори, что «он» увел Даньку с пацанами! — вырвалось у меня, громче, чем хотелось. В этот момент дверь ванной с тихим шипением открылась. Пар, густой и влажный, выкатился в коридор, неся с собой запах мыла и мужского шампуня. В нем, как из тумана, возник Кащей. Вода стекала по его рельефному торсу, подчеркивая каждую мышцу пресса, каждую борозду на плечах и бицепсах. Единственное, что прикрывало его – белое банное махровое полотенце, небрежно обернутое вокруг бедер. Капли воды, словно ртутные шарики, скатывались по напряженной коже, исчезая в линии ткани. Он не сказал ни слова. Его глаза, темные и сейчас особенно интенсивные, нашли Мирославу в полосе света. Парень двинулся к ней. Не спеша, с той уверенной грацией, которая всегда заставляла ее сердце биться чаще. Девушка инстинктивно прижала трубку еще крепче к уху, пытаясь уловить слова Иры сквозь внезапно нахлынувшую волну его присутствия. — Да, Мир... Ильдар Юнусович... — донеслось из трубки, но имя растворилось, когда теплые, влажные от ванны губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха. Легко, почти невесомо. Я вздрогнула. Мне нравилось. Боже, как нравилось это знакомое прикосновение, этот запах его кожи, смешанный с паром. Тело отозвалось мгновенной волной тепла, контрастирующей с леденящей тревогой в груди. Сдавленный стон невольно сорвался с губ, и я тут же стиснула зубы, пытаясь сохранить связь с реальностью, с трубкой, с Ириным голосом. Но Костя не останавливался. Его поцелуи стали настойчивее, губы скользили по чувствительной коже шеи к ключице, сильная рука обвила талию, притягивая спиной к его горячей, влажной груди. Я закрыла глаза на секунду, погружаясь в двойственность ощущений – сладкая тяжесть желания и холодный камень страха за брата. — Ир... Ира, прости, я тут... — голос предательски дрогнул, став выше, тоньше. Я попыталась слегка отстраниться, но его объятия были слишком крепкими. — Старший оперуполномоченный... Ильдар Юнусович... — настойчиво повторяла Ира в трубку, ее голос пробивался сквозь туман наслаждения. — Он их забрал. Сам. Час назад. К себе в отделение. Поцелуи Вершинина сместились к плечу, его зубы слегка зацепили кожу, посылая новые искры по нервам. Тело задрожало. Но теперь это была не только реакция на ласки. — Погоди... В отделение? Зачем?! — почти вскрикнула я, в голосе уже четко читалась паника, заглушаемая физическим откликом на мужа. Ирина выдохнула в трубку, и этот выдох прозвучал как приговор: — Мира... Он хочет поставить их на учет. За нарушение общественного порядка. Говорит, они были зачинщиками. Андрей на учете, а у ребят уже были предупреждения... Я пытаюсь выяснить, но... он старший оперуполномоченный. Его слово весомее моего. Слова «поставить на учет» ударили Мирославу, как обухом. Весь теплый туман, навеянный Кащеем, развеялся мгновенно. Легкие сжались. Она замерла в его объятиях, ее тело внезапно стало деревянным. Холодный свет коридора, тяжесть трубки в руке, влажная теплота мужа за спиной – все смешалось в жуткий, нереальный коктейль. Капли воды с тела Кости упали ей на руку, но она их не почувствовала. В глазах помутнело. Данька... Учет... Пятно на всю жизнь... — Ир... — прошептала я. Голос сорвался, став совсем тихим, потерянным. Бессильно опустив голову, потерла переносицу и закусила внутреннюю сторону щеки. Вершинин, почувствовав резкую перемену в моем поведении, на мгновение остановил поцелуи, но руки не отпустил, слегка поворачивая меня к себе. Вопросительный взгляд проскользил по моему испуганному озадаченному лицу. — Ирин, потяни время. Прошу. Мы... мы через пол часа будем. Максимум. Пожалуйста. Он не должен и его жизнь сломать. — Я постараюсь, но ничего не обещаю. Ты ж его знаешь... Я положила трубку и перевела взгляд на стоящего рядом мужа. — Чё случилось, Царевн? — Даня с пацанами в отделении... — голос дрожал. — Ильдар Юнусович хочет их на учет поставить за драку. Ира попытается потянуть время. Но мы же знаем какой он. Что делать, Кость?.. — Блять! Я ж говорил, что ничё хорошего не принесет этот звонок. Чё делать?.. Чё делать?.. — убрал руки с моей талии Вершинин, потупив взгляд и начиная чесать затылок. — Нам нельзя там появляться. Зато можно тому, у кого подвешен язык не хуже нашего. Тот, кто разбирается во всём этом. А эт у кого? Я вот знаю только одного такого человека. — Омарова?.. — Именно. — А вдруг она не согласится? У неё ж семья. Ангелина, Артём. Та и беременная она. — Заплатим. Сколько надо. Деньги никому не помешают. Набери ей. Я сам договорюсь. А ты пока одевайся иди. Я кинула. Отдав трубку Вершинину, похромала в спальню. Отыскав в шкафу белую водолазку с джинсами, натянула. Так как линзы были сняты, пришлось надеть очки. Пшикнувшись духами и подкрасив губы, открыла дверь и столкнулась с Кащеем. — Ну что? Катя приедет? — Да. Её Череп заберёт. Артём на дежурстве. С Ангелиной приедет. Сейчас переоденусь, возьму деньги и поедем. — Хорошо. Прости, что создаю проблемы... — потупила я взгляд. — Дурочка. Вы – моя семья. Я не хочу, чтобы с Вами что-то случилось, — мазнул губами парень по моему виску. Вздохнув, прошла мимо него сторону в прихожей. Надев кроссовки с шубой, взглянула на телефон. Нет. Надо позвонить Вове. Сняв трубку, снова набрала их номер. Гудок. Второй, третий... — Слушаю! — послышался голос друга. — Вов... — Мира?.. — тут же была перебита я. — Я не должен был так резко. Давай забудем всё? Будем просто друзьями? Я не хочу терять тебя... — В-Вов... подожди. Послушай. Я мальчишек нашла. Они в отделении. Нашем. Хотят на учет их поставить. Туда Катя приедет, ну Омарова. Поможет. Приди пожалуйста. Забери его. — Блять, дебил малолетний! Хорошо. Выезжаю. Суворов положил трубку. Ко мне вышел Вершинин, одетый в чёрные брюки с золотой пряжкой и обтягивающую чёрную водолазку, заправленную под них. Она так соблазнительно обтягивала его формы. Я непроизвольно ухмыльнулась. Какого себе мужика отхватила. В руках он нес то самое пальто, про которое я и говорила. — Ты чё? — Любуюсь своим мужем. Не думала, что у тебя есть что-то помимо рубашек черненьких. Не видела водолазку в шкафу. Где прятал? — А вот всё тебе расскажи. Секрет, — начал обувать свои начищенные ботинки Кащей. Накинув на плечи пальто, не спеша вышли из квартиры. Закрыв дверь, парень подхватил меня на руки и понес вниз к машине. ***** Чёрная волга остановилась у невзрачного каменного здания рядом со знакомым запорожцем. Почти во всех окнах не было света, за исключением трёх. В одном из них перед важно сидящим мужчиной в очках мельтешила наша любимая брюнетка. Выйдя из машины Кащей быстро подошел к противоположной двери, открывая и помогая мне вылезти. Дверца запорожца мгновенно распахнулась. — Тётя Мила, дядя Костя! — выбежала к нам маленькая девчушка в сиреневый курточке и шапочке с помпоном. — Принцесса! — улыбнулся Вершинин, подхватывая малышку на руки и кружа. — Ангелина! — выскочил из автомобиля растерянный телохранитель. — О, Мирка, Кащей... здоров! — Привет, Дим. — Тебя только и оставляй следить за маленькими красивыми девочками... не обижал тебя, принцесса, этот здоровенный дядька? — начал подходить к Черепу Костя, для рукопожатия. — Нет. Но он стлашный. А ты - холоший. И Мила холошая! — обхватила Лина шею Вершинина и уткнулась ему в плечо. — Чё ж ты пугаешь ребёнка? Своих с тобой оставлять не будем. — Я не пугал её, — надулся Череп. — А Мирослава беременна что ль? — Нет. Не беременная я, — подошла я к ним. — Вы давно приехали? Сколько уже Катя распинается перед этим ментом? — Нет. Минут 5. Оставила мне дочку свою, выбежала из машины, влетела в отделение. И Вы приехали. — Да. Мама оставила меня с этим дядей и ушла. Она сказала, что лазмажет того Носовича. Костя усмехнулся. — Ну да. Зная твою мамочку, она покажет ему кто здесь хозяин. Вон как жестикулируют активно. Около нас со скрипом затормозила белая волга. Из машины вылетел встревоженный Суворов и тут же застыл, глядя на Кащея, на руках которого сидела маленькая Колесникова. — А этот чё тут делает? — зыркнул на меня муж. — Помимо Даниила там ещё Марат с Пальто и Честером. Когда я искала пацанов, позвонила узнать дома ли мальчик. Дядя Кирилл сказал «нет». Попросил, если я найду их быстрее, оповестить. Ну вот я и позвонила. — Какая же ты добрая душа, Царевн. Они к тебе одним местом, а ты снова... К нам подошел озадаченный Суворов, переводя взгляд с меня, на Кащея и Ангелину. — Чё такой кислый, братец? Как будто г... лимон съел, — сдержался Кащей. — А это?.. — наконец-таки хоть что-то вымолвил Вова, смотря на девочку. — Да. Это - наша принцесса, — расплылся в улыбке Вершинин. — Ой. А этот дядя похож на талакана! А он кто? — отстранилась Колесникова, показывая пальцем на Адидаса. — Ангелина! — округлила я глаза, краснея. Рот отвис. Дима с Кащеем расхохотались. — А это, принцесса, дядь Вова. Очень хитрый и невоспитанный дядька, который любит присваивать себе то, что ему не принадлежит, — показушно мазнул губами по щеке девчушки Кащей. Пипец. Вова, наверно, думает, что это наша дочь... — Принцесса, иди к нашей прекрасной Мирочке. Мне надо поговорить с дядей Вовой. — Костя... — хотела я только возразить, как в мои руки была впихнута Ангелина. Кащей подхватил Адидаса под руку и повел в сторону арки. Я прислонилась к волге, смотря на отдаляющихся парней и представляя что сделает любимый с Суворовым. Ангелина, чувствуя напряжение, притихла, широко раскрыв глаза. Рядом стоял Димка, его взгляд метался между двумя мужчинами. — Как думаешь, насколько сильными будут последствия их разговора? Не лучшее место для этого... — Зная босса, жёсткими. Но... он ж не дурак. Не будет лезть на него тут. — Если что, будь готов. Ладно? — Конечно. Суворов стоял, чуть подавшись назад. Его обычная самоуверенность куда-то испарилась, оставив лицо бледным под скудным светом фонаря. Он пытался держать подбородок высоко, но взгляд не мог удержаться на пылающих глазах напротив и играющих желваках. Напротив него, вплотную, вторгаясь в личное пространство, стоял Вершинин. Его хладнокровное лицо было искажено холодной, сдержанной яростью. Каждая мышца напряжена, как струна. Он не кричал – пока. Но его голос, низкий и хриплый, резал тишину лезвием, каждое слово падало с губительной четкостью. — Ты... чё себе позволил, братец? — Костя сделал шаг вперед, заставляя Адидаса инстинктивно отступить. — Ты, сука, подошел к моей жене? На глазах у пацанов, старших других ОПГ? И... это? Ты ей это сказал? Он не произносил слов «признался в любви», они висели в воздухе, жгли его изнутри. Суворов попытался что-то вставить, жест, отмахнуться: — Кащей, послушай, это было... не подумал... просто эмоции... — ЭМОЦИИ?! — голос старшого сорвался на несколько тонов выше, заставив Ангелину на руках вздрогнуть и прижаться к Мирославе. Девушка автоматически прикрыла ушко девочки ладонью, ее глаза были широко распахнуты, наблюдая за перепалкой парней. — Твои «эмоции» закончились там, где начинается моя семья! ТЫ ЭТО ПОНИМАЕШЬ?! Он ткнул пальцем Вове в грудь, несильно, но с таким презрением, что тот снова отшатнулся. — Она – МОЯ. Моя жена. Мать... — его взгляд на мгновение метнулся к Ангелине на руках Мирославы. Вова последовал этому взгляду, и в его глазах мелькнуло болезненное понимание - и правда дочь. Он был уверен, что это их с Мирославой ребенок. Эта картина – Мирослава с малышкой – лишь подлила масла в огонь его заблуждения и Костиной ревности. — Мать моего ребенка! Вырвалось у Кости, и он не стал поправляться. Пусть думает. Пусть знает, что между ними – целая жизнь. Костя снова приблизился, его лицо теперь было в сантиметрах от Адидасовского. Глаза сузились до щелочек. — Запомни это раз и навсегда. Никогда. Слышишь? Никогда больше не подходи к ней с такими... чувствами и намерениями. Не смотри на нее так. Не думай о ней в таком ключе. Она – не предмет твоих больных фантазий. Она – МОЯ! ТОЛЬКО МОЯ! И если ты хоть раз... хоть раз!.. переступишь эту черту снова... Костя не договорил. Он просто медленно, с убийственной отчетливостью, сложил кулак с разбитыми костяшки, целясь в живот парню. Но спустя минуту остановился, переводя взгляд на своих девчушек. Угроза висела плотнее слов. — Если б не принцесса, тебя б уже по частям собирали, Вовчик. Вова побледнел еще больше. Комок встал в горле. Он видел бешенство в глазах друга. Его слова, его глупое «признание» обернулось этой ледяной яростью и всеобщим позором. Костя, тяжело дыша, еще секунду пылал на него взглядом, словно проверяя, дошло ли. Потом резко развернулся и шагнул обратно к машинам, к Мирославе и ребенку, оставив Вову стоять одного под каменной аркой. Возвращение Кащея к скамейке было подобно приближению грозового фронта. Воздух сгустился, пропитанный его неостывшей яростью и решимостью. Он шагнул ко мне, не говоря ни слова. Парень бережно, но твердо взял девочку из моих рук. Ангелина, все еще напуганная криками, инстинктивно прижалась к его плечу. — Папочка тут, — произнес неестественно громко, явно чтобы это услышал Вовик, стоящий в нескольких шагах, опустив голову. Его голос намеренно смягчился, став слащаво-нежным. Он прижал девочку, громко чмокнул ее в пухлую щечку. Ангелина, удивленная, но успокоенная знакомым запахом и теплом, неуверенно улыбнулась. — Что ты творишь? Что за спектакль?— еле слышно прошептала ошарашенная я, на что получила лишь подмигивание и извечную хамоватую ухмылку. Костя наклонился к ушку маленькой Колесниковой, шепча так, чтобы слышали все: — Ты же наша умница? Наша доченька? Да? Папа и мама тебя очень любят, принцесса! — Вершинин подмигнул девочке, прося подыграть. Ангелина, смутно понимая игру взрослых, кивнула, обвивая его шею ручками. — Папа, — тихо подтвердила она, как часто делала с Артемом. Затем Костя развернулся ко мне. Его глаза, еще секунду назад игравшие нежность с «дочкой», вновь стали стальными. Он наклонился, положил свободную руку мне на затылок и поцеловал. Долго, властно, демонстративно. Это был не поцелуй любви, а поцелуй собственника, метка, выжженная на глазах у соперника. Я застыла, от шока. Губы стали холодны и неподвижны. Глаза широко раскрыты – в них читался не столько стыд, сколько нарастающий ужас от циничности этого спектакля. В этот момент подошел Вова. Он выглядел разбитым. Его вид изменился. Плечи ссутулены, взгляд утыкался в заснеженный асфальт у ног старшого. Сглотнул, пытаясь собраться. — Костя... Мира... — голос был хриплым, прерывистым. — Я... я был полным идиотом. На дискотеке. Эти слова... признание... — Адидас сжал кулаки, не в силах поднять глаза на меня. — Я не должен был этого делать. Совершенно не должен. Это... это предательство дружбы. И семьи. Сделав паузу, собрался с духом. — Я понял. Я осознал. Она – твоя. Только твоя. И я... я буду просто другом. Больше никаких глупостей. Клянусь. Голос Суворова дрожал от искреннего раскаяния и страха перед только что пережитым унижением. Затем он рискнул взглянуть на Ангелину, притихшую на руках у Кости. В глазах вспыхнула нотка наивной, болезненной нежности и глубокого стыда. — Я... я не знал, честное слово, не знал, что у вас... такая маленькая дочурка, — Вовик кивнул в сторону девочки. — Это... это меняет все. Видеть Вас вместе... тебя с ней, Мирка... Парень замолчал, не в силах продолжать, подавленный ложной, но такой убедительной в его глазах картиной семейного счастья. Меня пронзило будто током. Я резко вдохнула. Лицо побелело до пепельного оттенка. Глаза, только что застывшие от ужаса перед поступком Кости, теперь округлились в абсолютном, леденящем шоке. Метнула взгляд на мужа, держащего чужого ребенка, потом на Вову, который искренне верил в эту чудовищную ложь. Губы беззвучно зашевелились, хотев крикнуть: «Она не наша!», но язык прилип к небу. Весь этот кошмар – признание Вовы, дикая ревность Кости, вплетение Ангелины для спектакля и теперь эта ложь, принятая за чистую монету, – обрушились на меня лавиной, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Телохранитель, до этого момента молча наблюдавший за разворачивающейся драмой тоже ахнул. Он невольно отшатнулся назад, будто от физического толчка. Дима смотрел то на Костю с дочкой на руках, то на Вову с его жалким раскаянием, то на Царевну, которая, казалось, вот-вот рухнет. В его обычно спокойных, немного ироничных глазах читался немой вопрос: «Нахрена ты эт всё затеял, дурак?!» И глубочайший шок от масштаба лжи, в которую Кащей втянул невинного ребенка. Тяжелая тишина повисла над нами. Было слышно только тяжелое дыхание старшого и прерывистый всхлип Ангелины (уставшей от непонятных взрослых игр). Костя крепче прижал девочку, его взгляд на Вове был жестким, но удовлетворенным. Цель достигнута: враг повержен, границы восстановлены, «семья» предстала в целости и сохранности – пусть и построенная на лжи. Но цена этого «триумфа» была написана на лице его жены – это было лицо человека, увидевшего нечто ужасное и необратимое. Тяжелое молчание, висевшее над группой, как смог, было резко разорвано скрипом двери УВД. На крыльцо вышла Катя, а за ней опустившие голову, словно побитые собачки, пацаны. Ее лицо сияло от радости. Она одобрительно кивнула компании, давая понять что всё решено. Ничего серьезного нет. Учета нет. Увидев дочь на руках у Кости, Колесникова весело помахала и засеменила к нам, легкомысленно, не замечая гнетущей атмосферы. — Ну вот и я! Быстрее, чем ожидала! А он, оказывается, не такой уж и плохой. Просто хочет, чтобы мальчишки жили спокойной, нормальной жизнью без этих всяких группировок, — подошла к нам девушка, протягивая руки к Ангелине. — Солнышко моё! Иди к маме! Костя среагировал молниеносно. Его лицо, мгновение назад застывшее в каменной маске перед лицом надвигающегося разоблачения, оживилось. Он не отдал ребенка. Вместо этого он шагнул навстречу Катюхе, перехватив ее движение и слегка отводя в сторону, под светом тусклого фонаря, всего в нескольких шагах, но так, чтобы их шепот не долетал до остальных. Костя, хватит! Хватит устраивать представления! Как ребёнок! — крутилось в моей голове. Я перевела взгляд на озадаченного Вову и тихо шепнула: — Довези, Тиму до дома. Пожалуйста. Адидас кивнул, переводя взгляд на друга, стоящего поодаль. Безмолвно кивнув Даниилу, указала на волгу. Брат покорно повиновался, открыв дверь и не спеша скрываясь в салоне. — Катюх, тихо! — шепот Кащея был резким, командным. Он наклонился к ней, его глаза горели отчаянной решимостью. Быстро, почти невнятно, но с убийственной ясностью выдавил. — Случился кошмар. Вова... он признался Мире в любви. На дискотеке. Я ему сказал, что Ангелина – наша с Царевной дочь. Чтоб отвадить. Он поверил. Он даже признал свое поражение. Катьк, ради всего святого, сыграй! Скажи, что она - наша! Хотя б сейчас! Иначе... иначе будет ад. Пожалуйста! Колесникова замерла. Улыбка сползла с ее лица, сменившись шоком и растерянностью. Она посмотрела на Костю – его глаза молили; мельком глянула на группу – Мирослава была бела как полотно, Дмитрий смотрел в землю, Вова снова стоял, опустив голову, в позе глубокого раскаяния. Она увидела испуг в глазах своей дочери. Страх перед грандиозным скандалом, желание защитить её от этой мерзости, а может, секундная слабость – что-то заставило ее кивнуть. Сжав губы, она кивнула еще раз, коротко и резко. Согласие. Костя выдохнул, почти рухнув от облегчения. Он тут же натянул на лицо подобие улыбки и громко, неестественно бодро произнес: — А вот и мамочка наша подоспела! Он подошел ко мне и... передал Ангелину, а не Кате. Я инстинктивно приняла ребенка, но глаза были полы бездонного ужаса. Что он задумал? Неужели... Подруга, сделав над собой нечеловеческое усилие, подошла. Улыбка стала деревянной, голос – слишком высоким. — Ну что, мои хорошие? Не устали меня ждать со своей дочуркой? — она неловко улыбнулась Ангелине, стоя рядом со мной, но не забирая девочку. Малышка смотрела на маму широко раскрытыми, непонимающими глазами. — Да чё ты, Катюх! Всё хорошо! Спасибо за пацанов! — Костя вступил в игру с остервенением. Он обнял Мирославу за плечи, прижимая к себе своих девчушек. Я вздрогнула, словно пронзенная ударом тока. – Наша Ангелина – просто умница! Правда, Мира? Тимур с Маратом непонимающе переглянулись. Он сжал моё плечо, требуя ответа, подтверждения лжи. Я почувствовала, как почва окончательно уходит из-под ног. Этот циничный спектакль, этот сговор с Колесниковой прямо у нее на глазах... Ее муж не просто солгал – он втянул в ложь мать ребенка и теперь заставлял участвовать в этом фарсе. Волна тошноты подкатила к горлу. Взгляд пал на Вершинина. Не с ненавистью, а с леденящим презрением. Потом на подругу – с немым вопросом и осуждением: «Как ты могла?» Вова поднял голову. Его лицо светлело от наивного облегчения. Вид Катерины, подтверждающей своей фразой и присутствием, что это их общая дочь с Мирославой и Кащеем, казалось, окончательно убедил его. Это всё стало последней каплей. Я резко встряхнула головой. Потом медленно, с непередаваемым сарказмом и бесконечной усталостью, закатила глаза. Это был жест полного, абсолютного отторжения. Цинизма. Пресыщения этим безумием. Цыкнула — звук, полный презрения ко всему происходящему, ко всем им. Не говоря ни слова, буквально впихнула Ангелину обратно в растерянные руки Колесниковой. Движение было резким, почти грубым. Потом выпрямилась, развернулась и быстрыми, твердыми шагами, как никогда за последнее время, пошла к припаркованной неподалеку волге. Дверь машины открылась с лязгом, опустившись на сидение без помощи, бедро пронзила боль. Зажмурившись, скривилась и громко выдохнула. Еще секунда – и громко хлопнула дверь. Звук прокатился по двору. Из приоткрытого окна машины донеслись ее слова, брошенные с ледяной ясностью, без повышения тона, но перекрывшие все: «Сами разбирайтесь теперь с этим цирком». Катя прижимала Ангелину, не зная, куда смотреть. Костя стоял, опустошенный, его «победа» обратилась в прах и пепел. Вова смотрел на машину, на его лице медленно проступало новое, горькое понимание – что-то было не так. А Дмитрий просто вздохнул и сел за руль своего запорожца. Жест был красноречивее любых слов. Игра была окончена. Победителей не было. Даниил молча сидел на заднем сидении и не понимая всего, что происходит вокруг него. Разгневанная сестра, поникший, но в то же время начавший приходить в норму Адидас и смотрящий на все это Костя. На лице почти не было эмоций, но во взгляде недовольство и... горечь?.. что у них произошло, пока он находился в отделении?.. Безмолвно вынув деньги, Кащей протянул Кате. Та кивнула и взяла их. Обогнув машину парень сел на водительское сидение. Молчание в салоне было плотным, тяжелым. Я отвела мутный от слез взгляд, смотря на проносящуюся за окнами ночную Казань, тускло освещаемую фонарями. Руки Вершинина мертвой хваткой сжимали руль, взгляд уставился в темное лобовое стекло. Дорога домой пролегла в вакууме. Ни радио, ни слова. Только шум мотора, шин по асфальту и собственное громкое дыхание Кости, которое он тщетно пытался сдержать. Кащей ловил профиль жены в свете встречных фар редких фар и фонарей – застывший, как маска, с плотно сжатыми губами. Он знал, что взрыв неизбежен. Знание не делало его легче. Вершинин заглушила двигатель у знакомого подъезда. Из машины вышел Даниил, кинув короткое «спасибо» и «спокойной ночи». Выдержав паузу, щелкнула ремнем безопасности, открыла дверь и вышла, опять скривившись от боли. Не хлопнула, а закрыла с тихим, но отчетливым щелчком замка. Похромала к подъезду, не оглядываясь. Костя выскочил из машины, как ошпаренный. Его терпение лопнуло. Он догнал меня у самой двери, и в самый последний момент, на пороге, схватил за руку выше локтя. Не грубо, но крепко, не позволяя зайти внутрь. — Царевн, постой! Дай объяснить! — его голос сорвался, был хриплым от накопленного напряжения и страха. Я резко дернулась, пытаясь высвободить руку. Не получилось. Наконец я повернулась к нему. В свете фонаря ее лицо было страшным: заплаканным, бледным, но не от горя – от холодной, сжигающей ярости. — ОБЪЯСНИТЬ?! Что ты будешь объяснять, Костя? Как гениально использовал чужого ребенка? Как ты втянул Катю в эту мерзость? Как ты заставил меня держать ее, пока ты разыгрывал свой дешевый спектакль собственника?! Каждое слово било, как хлыст. — Я пытался защитить нас! — выпалил он, чувствуя, как почва уходит из-под ног под ее взглядом. — Вова перешел черту! Он признался тебе! На глазах у всех! Я должен был показать ему, что у него НЕТ ШАНСА! Что ты - МОЯ! Что у нас СЕМЬЯ! Он тряс мою руку в такт своим словам, не замечая этого. — ЗАЩИТИТЬ?! – ухмыльнулась я. – Ты унизил меня! Ты превратил меня в свою вещь, которой машешь перед другим мужчиной! Ты солгал так чудовищно, так низко! И РАДИ ЧЕГО?! ЧТОБЫ ДОКАЗАТЬ ЧТО?! Что ты сильнее? Что ты можешь заставить всех играть по твоим правилам?! Ты не защищал семью, Костя. Ты ее взорвал. Ты взорвал доверие подруги ко мне! Ты сделал меня посмешищем! Ты использовал маленького ребенка в своих больных играх ревности! — Но он поверил! — отчаянно парировал Кащей. — Он отступил! Он признал свою ошибку! Он больше не полезет! Цель достигнута! — ЦЕНА?! — вскрикнула я, наконец вырвав руку. Я отступила на шаг. — Цена - это мое доверие к тебе, Костя! Оно сейчас разбито вдребезги! Цена – это то, что Колесникова теперь на меня смотрит как на соучастницу этого цирка! Цена – это то, что я смотрела, как мой муж превращается в лжеца и манипулятора ради удовлетворения своего чувства собственного достоинства! И самое мерзкое... — голос сорвался. — ...ты знаешь мою ситуацию и ты заставил меня молчать. Пока ты втирал Вове эту чудовищную ложь. Пока ты целовал меня на показ, как свою вещь! — Я люблю тебя! Царевн... — выдохнул он, чувствуя, что проигрывает, что последние козыри тают. — Я сходил с ума от ревности! Я не мог иначе! — Я никогда не заставляла тебя в себе усомниться! Любовь? — я покачала головой, с бесконечной усталостью и презрением. — Это не любовь, Костя. Это собственничество. Это патология. И после сегодня... после того, как ты втянул в это ребенка... я не знаю, смогу ли я когда-нибудь смотреть на тебя по-другому. Я пока останусь у мамы. Я резко повернулась и зашла в подъезд. — Мира, подожди! Мы должны поговорить! Я всё исправлю! Я ступила на первые несколько ступеней, хватаясь за перила. Обернулась к нему через плечо. — Говорить? О чем? — ее голос донесся глухо. — О том, как ты будешь исправлять то, что сломалось? Спасибо. Не надо. Сами теперь разбирайтесь. Сделала я ударение на последних словах, тех самых, что бросила из машины. Потом развернулась и похромала наверх. Костя остался стоять на улице. Он видел, как она поднимается, скрываясь наверху. В его руке еще ощущалось тепло ее руки, которую он держал так отчаянно. Теперь в ней была только пустота и холод подъездной двери. Гулкое молчание двора поглотило его. Ссора закончилась. Преградой между ними стала не просто стена пятиэтажки, а нечто гораздо более прочное и непроницаемое – ее ледяное презрение и понимание того, что его «победа» над Вовой обернулась сокрушительным поражением в самом главном. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком, отозвавшись в пустой прихожей. Я прислонилась к косяку, закрыв глаза, пытаясь загнать обратно подступившие к горлу слезы ярости и унижения. Дышала прерывисто, сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладонь. — Котенок? Это ты? — из гостиной донесся теплый, встревоженный голос мамы. Шаги, и вот она уже в прихожей. Ее лицо, моментально озаренное радостью при виде меня, тут же нахмурилось. Она открыла объятия. — Солнышко, наконец-то Вы приехали! Нашли Даньку. Я начала волноваться... А где Костя? Я вжалась в мамины объятия, пряча лицо в ее плечо. Запах родного дома, маминых духов – это было одновременно и спасение, и пытка. Сказать правду? Нет. Не сейчас. Сделав над собой усилие, отстранилась. Голос прозвучал неестественно ровно, чуть хрипло. — Он на заправку поехал, — выдохнула, избегая маминого взгляда. — Бензин почти на нуле, а завтра ему рано на работу. Он привез нас и уехал. Юлия Сергеевна внимательно посмотрела на дочь. Видела неестественный блеск в глазах, слишком плотно сжатые губы, легкую дрожь в руках, когда Мира снимала шубу. Но не стала давить. Просто погладила по щеке. — Понятно, понятно. Иди, переодевайся. Я как раз чайник поставила. Пирог вишневый свежий. Только испекла. Твой любимый! Идем на кухню, согреешься? — Мам, спасибо, я... я не хочу чай, — потупила я взгляд, направляясь к своей комнате. — Я просто прилягу... — Котенок! — мама мягко, но настойчиво взяла меня за руку. — Хотя бы пять минут посидим. Ты вся на нервах. Я почувствовала, как снова подкатывает ком к горлу. Кивнула, не в силах отказать, не вызвав еще больше подозрений. — Ладно, мам. Чай. Только чай. На кухне царил уют тепло и аромат свежей выпечки. Мама налила душистый чай в знакомую с детства кружку, положила на тарелку кусок румяного пирога. Я села, машинально обхватив чашку ладонями, будто пытаясь впитать ее тепло. Поднесла ложку, помешала сахар, который даже не положила. Чай был слишком горячим, но не чувствовала температуры. Смотрела на пар, поднимающийся над кружкой, видя не его, а демонстративный поцелуй Кости, потерянные глаза Лины, деревянную улыбку Катюхи. Юлия Сергеевна наблюдала. Видела, как дочь не притронулась к любимому пирогу. Как ложка в ее руке слегка дрожала. Как взгляд был устремлен куда-то внутрь, в какую-то бездну отчаяния и боли. Это была не просто усталость. Это было что-то сломанное. — Котенок... — начала мама тихо, отодвинув свою чашку. Ее голос был осторожным. — Доченька, что с тобой? Ты... ты не такая. Словно из боя вернулась. Говори. Не держи в себе. Это из-за Кости? Что-то случилось? Молчание. Густая, тягучая тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Я сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели, и подняла глаза на маму. В них не было слез. Только ледяная ярость и бездонная усталость. Мамин взгляд, полный любви и готовности принять любую правду, стал последней соломинкой. — Костя... он... — голос дрогнул. — Он унизил меня, мам. До глубины души. И она выложила все. Как Вова признался ей в любви. Как Костя взорвался. Как он заставил всех поверить, что Ангелина — их дочь. Как он поцеловал ее на глазах у всех — не от любви, а как метку. Как он уговорил Катерину солгать. Как он смотрел на нее — не как на жену, а как на свою собственность. — Он использовал ребенка, мама! Зная, что я бесплодна, — мой голос сорвался. — Ради чего? Чтобы доказать Вове, что я - его вещь? Юлия Сергеевна слушала, лицо ее постепенно темнело. Но когда дочь закончила, она вздохнула и осторожно проговорила: — Мирочка... он, конечно, поступил ужасно. Но... он же любит тебя. Ревнует. Мужчины иногда... они так защищают то, что им дорого. — Это не защита! — вскипела я. — Это унижение! — Я знаю, доченька, знаю... — мама потянулась, чтобы обнять меня, но я отстранилась. — Но может, он просто не придумал другого способа? Может, он испугался потерять тебя? — И что, это оправдание? Юлия Сергеевна замолчала, понимая, что дочь права. Но материнское сердце искало компромисс. — Нет, не оправдание. Но... люди ошибаются. Может, он осознает и попросит прощения? Я резко встала, опираясь на диванчик со столом. — Мам, ты сейчас защищаешь его. А мне больно. Мама замерла, затем медленно кивнула. — Ты права. Прости меня, — Она потянулась ко мне, на этот раз не пытаясь оправдать Костю. — Я просто... не хочу, чтобы ты страдала. Но если он так поступил — это непростительно. Я наконец позволила маме обнять себя. Слезы потекли снова, но теперь — тихие, без истерики. — Я не знаю, что делать... — прошептала я. — Ничего не решай сейчас, — мама гладила меня по волосам. — Просто отдохни. А там... посмотрим. Я всегда на твоей стороне. Мирослава кивнула. Впервые за этот вечер она почувствовала, что ее действительно слышат. Но вопрос оставался открытым: Что дальше? *****

«Пусть ночь сковала всё вокруг

тоской немыслимой

Шумит осенний дождь,

он смоёт все следы...»

Тишина. Пустая квартира гудела от неё, как от звона в ушах после взрыва. Костя стоял посреди гостиной, сжимая в руках стакан, который так и не поднёс к губам. Виски. Лёд уже растаял, вода мутной плёнкой затянула поверхность. Как будто и алкоголь не мог заглушить этот стыд, этот внутренний вой, который разрывал его изнутри. Он бросил стакан в раковину. Стекло треснуло — не разбилось, но дало длинную, неровную трещину. Как и мы. Первые минуты: ярость и отрицание. Сначала была злость. На Вову — за то, что посмел. На себя — за то, что не смог сдержаться. На Мирославу — за то, что ушла. — Ну и иди! — прошипел он в пустоту, пнув ногой диван. Но диван не ответил. И тишина стала ещё громче. Осознание: «Что я натворил?» Потом пришло другое. Он сел на пол, спиной к стене, и вдруг увидел себя со стороны. Как он кричал на Вову. Как он использовал принцессу — маленькую, ничего не понимающую девочку — как оружие в своей игре. Как он заставил Катю лгать, увидев в её глазах тот же ужас, что сейчас был в его собственной душе. Как он поцеловал Миру — не как любимую, а как трофей. И самое страшное — её глаза в тот момент. Не гнев. Не слёзы. Пустота. Как будто она впервые увидела его настоящего — и ужаснулась. Физическая боль. Его тошнило. Он встал, дошёл до ванной, ухватился за раковину. Не от алкоголя. От стыда. Он смотрел в зеркало. «Кто этот человек?» Попытка оправдаться перед самим собой. — Но я же её люблю! Я просто... не хотел её потерять! Голос в голове звучал жалко. «Ты не защищал её. Ты унизил её» — ответило ему холодное эхо. Он схватился за голову. Страх. А если она не вернётся? А если она уже никогда не посмотрит на него без этой пустоты в глазах? А если... Он вдруг понял, что боится. По-настоящему. Не потерять её «как жену». А потерять её как единственного человека, который когда-то верил, что он — хороший, нежный, добрый, заботливый, любящий... Капитуляция. На рассвете он опустился на колени перед её фотографией на комоде. — Я был не прав. Совсем. Полностью. Слёзы жгли лицо. Не потому что боялся остаться один. А потому что понял – он уже причинил ей боль. И никакие слова этого не исправят. Решение. Когда взошло солнце, он поднялся с пола. Умылся. Одел чистую черную рубашку. И поехал к ней – не за прощением. А просто чтобы сказать: «Я понял. Ты была права. И если когда-нибудь...» Он не знал, что будет дальше. Но впервые за эту ночь – дышал почти ровно. *****

«...Я научусь тебя любить, я научусь любить

И каждый день тебе я это буду говорить

Не оставляй меня одного...»

Костя стоял на пороге, бледный, с помятым лицом и тёмными кругами под глазами. Он не спал всю ночь. В руках — букет её любимых розовых гвоздик. Где Кащей их нашел посреди зимы? Но Вершинин даже не был уверен, что она их возьмёт. — Мирослава... — голос его дрогнул. — Можно войти? Она смотрела на него несколько секунд, холодно, без эмоций. Потом молча отступила, пропуская его в квартиру. Они сидели в гостиной. Мира — в кресле, поджав ноги, будто создавая между ними барьер. Костя — на краю дивана, сгорбившись, букет так и лежал рядом, нераспакованный. — Я не знаю, с чего начать... — он провёл рукой по лицу. — Я облажался. Полностью. — Да, — сухо согласилась девушка. Он вздохнул, сжал кулаки, потом разжал. — Я не имел права так поступать. Ни врать, ни втягивать Катю, ни... целовать тебя на показ, как будто ты моя вещь. Мира не ответила. Просто смотрела на него, и в её глазах читалось: «И что теперь?» — Я ревновал. Я испугался. Я видел, как он на тебя смотрит, и... мне казалось, что теряю тебя. — И поэтому ты решил поставить на мне клеймо? — её голос был тихим, но каждое слово резало. — Нет! То есть... чёрт, Мира, я не думал! Я просто... — он замолчал, потому что не было оправданий. Тишина. — Ты, можно сказать, предал меня, — наконец сказала она. — Не Вова, не Катя — ты. Ты заставил меня участвовать в этом цирке. Ты использовал ребёнка, при знании моей ситуации. Ты сделал так, что теперь мне стыдно смотреть людям в глаза. Костя закрыл глаза. — Я знаю. И я не прошу прощения сразу. Я просто... хочу, чтоб ты знала. Я осознал. И если ты дашь мне шанс... я больше никогда так не поступлю. Она смотрела на него долго. Потом аккуратно встала, подошла к окну. — Я не прощаю тебя. Пока. Он кивнул, даже не надеясь на большее. — Но я поеду с тобой домой. Кащей поднял на неё глаза, не веря. — Почему? Мира повернулась к нему. В её взгляде не было ни злости, ни любви — только усталость и какая-то твёрдая решимость. — Потому что я не хочу сдаваться... Потому что если я сейчас уйду — значит, всё это было зря. Но это не значит, что я уже всё забыла. Он хотел что-то сказать, но она подняла руку. — Не надо слов, Кость. Просто... поедем. Вершинин молча кивнул. Они вышли вместе. Она села в машину, отвернувшись к окну. Он завёл двигатель, и они поехали — не к примирению, но хотя бы к перемирию. Дорога домой была молчаливой. Но она всё же была дорогой домой.