Мой Мир || Кащей

19 января 1989 год Комната была наполнена мягким светом настольной лампы. Я сидела за столом, уткнувшись французскую книгу, пытаясь сосредоточиться на работе, а не на мыслях, которые до сих пор крутились в голове. Тихий стук в дверь. — Царевн, можно войти? — голос Кости звучал приглушенно, словно он боялся нарушить тишину. Я не ответила. Продолжала писать, делая вид, что не слышу. Дверь приоткрылась. Костя замер на пороге, наблюдая за ней — за ее сжатыми плечами, за тем, как она намеренно не поворачивает голову. Он осторожно вошел и сел на край кровати, на безопасном расстоянии. — Я на завод сейчас и к Молоту. Хотел предложить... может, хочешь со мной? Сменишь обстановку. Я на секунду замерла, ручка зависла над тетрадью. Потом продолжила писать, не поворачиваюсь и не глядя на него. — Я не поеду. Ее голос был ровным, без эмоций. Костя опустил голову. Пальцы сцепились в замок, суставы побелели. Он знал, что заслужил эту холодность. Но молчание между ними было хуже любых слов. — Извини. Я наконец оторвалась от перевода, медленно повернув к нему лицо. — Что? — Прости меня. Мира смотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое — не гнев, не обида, а усталость. Усталость от всей этой истории, от лжи, от спектакля, в который он втянул ее против воли. — Пацаны не извиняются. Тем более ты уже до этого... — Знаю. Но я должен был сказать это правильно. Ты - моя жена, моя любовь. Мой Мир. Я не могу не... не извиняться перед тобой... Он не пытался приблизиться, не лез с объятиями. Просто сидел, сгорбившись, и ждал. Я закрыла книжку. — Я не поеду на завод и к Коле. Костя кивнул. — Хорошо. Если что, Рычаг на своем месте. Нужна будет помощь, зови. Он встал, чтобы выйти, но я вдруг, сама не знаю зачем, добавила: — Но... спасибо. За «извини». Это не было прощением. Но это был шаг. Маленький, едва заметный. Костя задержался в дверях, кивнул еще раз — и вышел, оставив дверь приоткрытой. Я снова открыла книгу. Но теперь французские слова казались чуть четче. А мысли — чуть тише. Через несколько минут Вершинин уехал, оставляя меня наедине с романом и жужжащими в голове мыслями. Сделав себе чай, взяла всё необходимое и перешла на кровать. Спустя время, наверное, из-за отсутствия сна и напряжения, у меня начала кружится голова. Мир поплыл перед глазами. Аккуратно положив книжку рядом, прикрыла глаза. Я провалилась сон. ***** Сегодня на заводе Кащей ни в кого не вселял страх. Он просто был словно тень. Не было того бессмертного, который одним только взглядом мог испепелить присутствующих. Элька впервые видела своего босса таким «побитым». Не было привычной выправки, усмешки, переходящей в оскал. Он даже не накричал на неё за не вовремя принесённый кофе и несколько бумажек, которые пришлось переписывать в третий раз. Было видно, что у него что-то случилось. И интуиция ей подсказывала, что это «что-то» связано с их Мирославой Викторовной. Но, естественно, об этом девушка молчала, боясь любым упоминанием, приблизить его к точке взрыва. — Элеанор, я ухожу. Ты, если чё звони. Приеду, решу ситуацию. — Хорошо, Константин Сергеевич. Кащей прошел мимо секретарши, но помедлив, остановился у двери на лестницу, медленно поворачиваясь к ней. Голос, до этого всегда строгий и серьезный, стал непривычно мягким. — Ты эт, не обижайся на меня если чё. Ну человек я такой. Люблю точность и порядок. Выдохнув, открыл дверь и вышел, достав из пачки сигарету и прикуривая прям в помещении. А Эля так и осталась сидеть в шоковом состоянии, но не как всегда от страха, а от понимания, что он тоже человек и имеет внутри сердце, а не просто холодный булыжник. Заведя двигатель, Кащей поехал к другу в шиномонтажку. Он знал, что Молотков поможет ему без всяких вопросов что физически, что морально. Но, а собственно, какие к нему могут быть вопросы? Он сделал доброе дело: отвез мальчишку в больницу. Если бы не Царевна, бандит бы проехал мимо, совершенно не обращая внимание на лежащее на асфальте тело. Ведь как говорится: моя хата с краю, ничего не знаю. А так появились своеобразные «проблемки». Машину нужно отмывать, плащ изговнялся и, хоть Наташа божилась, что никто не узнает, неприятное ощущение и крупицы страха, что к ним будут вопросы, всё равно присутствовали. Боялся не за себя. Он уже прохавал это дерьмо. Страх был за его Мирославу. Чистая девочка, которой совершенно не место в таких учреждениях. — Добрый день! — подлетели двое пацанов к вышедшему из волги Вершинину. Подобных машин в Союзе было не так много. Автомобиль показывал статус человека. А если тут была такая дорогая, значит, мужчина при деньгах. Ребята были новенькими. Не знали кто перед ним стоит. — Что бы Вы хотели сделать? Техосмотр? Шины подкачать, давление проверить? Или может иногда не заводится? — Блядь, как много слов... помойте внутри и снаружи. Если чёт заметите, исправьте. Владелец у себя? — Что-то случилось? Давайте с Вами решим вопрос?.. Не нужно к владельцу идти... — подошел поближе рыжий паренек в засаленном комбинезоне. — Если я сказал про владельца, значит, мне эт нужно. Хули возникаешь? У себя Николай Петрович? — Да. Извините. Закатив глаза и покачав головой, Вершинин кинул пацанам ключи, медленно скрываясь в автомастерской. Пройдя мимо работающих мужчин, Кащей зашёл за угол, направляюсь в комнату для персонала. Все присутствующие знали кто он, поэтому лишь здоровались, кивая. К бандиту никогда никаких вопросов не было. Да и быть не могло. Себе дороже. Постучав в железную дверь, Костя без разрешения открыл её. В нос сразу ударил знакомый ещё с юношества одеколон Молоткова. Свежий, холодный, резкий. В 17 – 18 лет он казался совершенно не лепящимся к пухлому Коле. Даже абсурдным. Но сейчас, когда парень подкачался, став масштабных размеров амбалом не из-за живота, а мышц, он ему начал отлично подходить. Нарастил мышцы, появились скулы. Неизменным в его виде остались лишь коричневатые завитки на голове. — О, Костян! — оживился Молот, улыбаясь и смотря на затылок друга. — Чё эт ты пришёл? Сам. Чё случилось? Кащей прикрыл дверь и развернулся к нему. Бывший старшой сразу увидел не самые радостные эмоции в его глазах. Это был не Костик Вершинин, а его тень. Веселье ушло с лица Коли, заставляя ненадолго прикусить язык. Бандит прошел и плюхнулся на кресло напротив старого друга. Губы плотно сжаты, взгляд уставший — будто не спал несколько дней. Молотков нагнулся и достал из ящика стола два стакана с бутылкой дорогого коньяка. Открыв, разлил по стаканам и, буквально, впихнул Кащею в руки. Парень, сидя напротив, прищурился: — Ну и рожа у тебя. Чё, опять с Миркой чёт? Поссорились? Костя мрачно хмыкнул и резким движение опустошил стакан. — Это мягко сказано. Коля отложил бумажки, всем видом показывая: «Говори, я слушаю». Костя по-настоящему мог доверять только четырем людям: Царевне, Деду, Киту и Молоту. Им он мог рассказать всё накопившееся, что и сделал. Кащей выложил всё. Как Вова полез к Мире с признанием. Как он, в ответ устроил этот позорный спектакль Линой, заставив всех поверить, что это их с Мирой дочь. Как Мира смотрела на него потом — будто увидела впервые. Как она ушла к маме. Как он пытался извиниться, но слова казались пустыми. — И теперь... — Костя сжал стакан до побелевших костяшек. — Она даже разговаривать со мной не хочет. Молот слушал молча, лицо темнело. Когда Вершинин закончил, он резко встал, прошелся по комнате, потом развернулся: — Ебать Вовик дает... Всё-таки признался Мирке! А ты – идиот. Кащей поднял на него удивленные глаза. — Не перебивай! — Коля жестко ткнул пальцем в его сторону. — Ты знаешь, что Мира для меня как сестра. И если б не 17 лет дружбы, я бы уже давно набил тебе морду за эту херню. Костя опустил голову. Сейчас он чувствовал себя словно перед строгим отцом или учителем, отчитывающим его за двойку. Парень и забыл как это. Что-то неприятное жгло внутри. — Но раз уж ты здесь... — Коля тяжело вздохнул, садясь обратно. — Слушай внимательно, — он наклонился вперед. — Ты испортил всё не тем, что ревновал. А тем, что унизил её. При всех. Сделал её участницей своего дерьмового спектакля. И теперь думаешь, что пара извинений всё исправят? Кащей молчал. — Она тебя простит, — Коля неожиданно хлопнул его по плечу. — Но, если ты реально хочешь эт исправить – перестань оправдываться. Докажи, что ты не тот мудак, каким себя показал. — Как? — Начни с малого. Перестань давить. Перестань лезть с объяснениями. Просто будь рядом. Даже если она не разговаривает. Даже если злится. Костя кивнул, Молотков разлил коньяк по стаканам и откинулся на спинку своего кресла. —А теперь говори настоящую причину, по которой приехал. Не поверю, что решил поплакаться наведаться. Чё надо, Костик? — Блять, не называй меня так! — влил в себя алкоголь Вершинин, даже не морщась от обжигающей горло жидкости. — Ночью пацана нашего нашли на остановке, когда домой ехали. В крови был весь, но живой. До больнички довезли. Весь салон теперь отмывать надо. — Понятно, понятно. Чё за пацан? — Скорлупа. Царевна говорит, с другом ходил постоянно. А второго там не было. Так-то. — Думаешь сбежал? Друга оставил? — Не ебу, скорее всего. Посмотрим чё скажет пацанчик. Если так, отшит будет. С кровью. — Правильно. За такое по-другому нельзя. А знаешь кто? — Нет. Но не наши. Либ Хадишевские, либ Кинопленка. Разъезд сейчас не рыпаются. Нормальные с Кельном отношения. И не один человек отмудохал его. Компания. — Ды Такташ 100%. Они ж на голову отбитые. Киношники хоть и ебанутые, но на тебя рыпаться не станут. — Ага, эти ублюдки Царевну мучали тогда, — сжал Вершинин кулаки, вспоминая, что сделали те отшитые мрази с его девочкой. — Ну я и говорю. В дверь тихонько постучали. На пороге кабинета появились два озадаченных пацана, занимающиеся мытьем и диагностикой Кащеевской волги. — Простите за беспокойство... Николай Петрович, можно Вас на разговор? Там... кое-что... — Я занят, — перевел на них взгляд Молот, отпивая коньяк. — Но... но это срочно! — Блять, Сань, чё ж ты дотошный такой. Говори. — А можно как-нибудь наедине? — покосился на Кащея рыжеволосый мальчишка. — Мне нечего скрывать от этого человека. Хули сиськи мнешь? Надо - говори. Нет - съеби в закат. — Просто... просто там в машине кровь. Мы обязаны, — голос дрожал. — В милицию... — Нихуя вы не обязаны. Кащей – уважаемый человек. Подвез до больнички маленького мальчика. За это в милицию? — Не знающие они у тебя какие-то. Новенькие что ль? — поднялся с кресла Костя и подошел к пареньку, нависая, будто удав над кроликом. Саша чуть подался назад и затаил дыхание, боясь даже моргнуть. — Сознательность эт, конечно, хорошо, только вот знать надо кто перед тобой стоит, малец. — Ну, ну, Кащей. Не повторится такое. Не пугай мальчонку. Теперь будет знать, что к уважаемым людям, а в частности к моему лучшему другу, не должно быть никаких вопросов. — Х-хорошо... мы закончили. С машиной всё нормально. Свечи поменяли, масло. Салон и в целом вся помыта. С Вас... — Ничего, — перебил Саню Молот. — Ничего?.. — Как мы можем брать деньги с тех, кто нашим жопам обеспечивает защиту? М? Свободен, Сань. И впредь не подставляй меня перед такими людьми. Пожав друг другу руки, Коля проводил Костю до выхода, где стояла чистенькая чёрная волга. Уже вечер, за окном - только свет фонарей и редкие огни машин. — Ладно, иди, — Молот потрепал его по плечу, но задержал руку, сжимая чуть сильнее. — Только запомни: если опять накосячишь — я уже не буду тебя останавливать. Приду и сам ебну. Костя усмехнулся: — Справедливо. Они стояли так секунду — два друга, два идиота, которые знали друг друга с детства. Коля вдруг резко дернул Костю в объятия, хлопнул по спине и так же быстро оттолкнул. — Валяй. И не выёживайся. Костя кивнул и повернулся к машине. — Кащей! Он обернулся. Коля стоял в дверях, руки в карманах, лицо в тени. Но голос был серьезным: — Она тебя любит. Но у каждого такого спектакля своя цена. Не подрывай её и без того угасшее доверие. Не проеби её. Костя сжал кулаки, почувствовав, как в груди что-то щелкнуло. — Не проебу. И всё-таки бандит приехал к своему приятелю не за бесплатной услугой или же гарантией, что не будет вопросов. Дал бы денег в другой, было б то же самое. Нет. Здесь находился один из тех человек, которые понимают его и всегда поддержат, и дадут совет, помогая разобраться даже в самой непростой ситуации. Не зря же он доверил когда-то ему управление Универсамом. ***** Костя закрыл за собой дверь квартиры, сбросил ключи на комод рядом с комплектом Мирославы и снял пальто. В квартире было тихо — только тиканье часов в гостиной и едва слышный шум вечернего города за окном. — Царевн? — позвал он её негромко. Ответа не было. Он прошел по коридору, заглянул на кухню — пусто. В гостиной — тоже. Осталась только спальня. Дверь была приоткрыта. Кащей заглянул внутрь и замер. Мира спала. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, как будто даже во сне пыталась защититься от чего-то. Рядом на подушке — раскрытая книга, а на тумбочке — чашка с недопитым чаем, уже холодным. Вершинин осторожно подошел, стараясь не шуметь. Аккуратно поднял книгу, положил закладку и отложил в сторону. Потом взял чашку и поставил на дальний край тумбочки, чтобы она случайно не опрокинулась. Он наклонился, поправил одеяло, которое сползло с плеча, и накрыл ее плотнее. Пальцы сами потянулись к ее волосам — он осторожно отодвинул прядь, упавшую на лицо, и задержал ладонь у ее щеки. Теплая. Настоящая. Его. Не сдержался — наклонился и нежно поцеловал ее в лоб. — Спи, родная... — прошептал он так тихо, что даже сам едва услышал. Потом отступил на шаг, еще раз проверяя, хорошо ли она укрыта, и вышел, прикрыв за собой дверь. Он не знал, простит ли она его. Но пока она здесь — в их доме, в их постели, — у него еще был шанс. И он сделает все, чтобы его не упустить. Переодевшись в домашнюю одежду, Кащей вышел на балкон. Достав сигарету, прикурил, откидываясь на холодную стену. Тёплое дыхание вместе с едким дымом стелилось белым паром в холодном воздухе. В голове — навязчивый ритм шагов и слова Коли: «Просто будь рядом. Даже если она не разговаривает. Даже если злится». Не будет больше пустых извинений, оправданий. Но что тогда? Дать ей пространство. Царевне нужно время. Он не будет давить, не будет требовать разговоров. Если она захочет молчать — пусть молчит. Если захочет уйти в другую комнату — не станет удерживать. «Не лезь. Не объясняй. Просто будь». Вернуться к тому, что было между ними раньше. Не громкие жесты, не показная романтика. А тихие, но важные вещи: готовить ей кофе по утрам, как она любит – с лимоном и ложкой сахара. Не ограничивать ее в переводе книжонок; хочет, получается – пусть занимается. На заводе быть главной – пожалуйста. Не пытайся стать другим. Стань тем, кем она тебя полюбила. Тем заботливым Костей Вершининым, который защищает ее, играет на гитаре и уделяет внимание. Хоть это и не так просто. Перестать защищаться. Если она заговорит о том, что случилось – не оправдываться. Не говорить: «Но я же, потому что...» Вместо этого: «Да, это было ужасно», «Я не должен был так делать», «Я понимаю, если ты злишься». «Признай свою ошибку – и замолчи. Даже если хочется кричать». Показать, а не рассказать. Слова ничего не стоят. Но действия – да. Если она работает допоздна – приготовить ужин, даже если он не умеет, не требуя благодарности. Если у нее болит голова – принести таблетки, не спрашивая. Помогать вставать, подниматься и просто идти. Если она захочет побыть одна – уйти, не обижаясь. «Не жди аплодисментов. Делай, потому что должен». Быть терпеливым. Она может злиться неделю. Или месяц, два. Но если он выдержит, если не сорвется, не начнет говорить: «ну сколько можно?» — у них есть шанс. Размышления Вершинина прервали настойчивые трели звонка. Затушив бычок об пепельницу, парень вышел с балкона и быстрым шагом пошёл к двери. — Блять, руки пообломаю, если кто-то разбудит Царевну, — буркнул он себе под нос. Резко открыв дверь, на пороге перед ним оказался запыхавшийся Даниил. — Здравствуй, Кость, — протянул мальчик руку. — Салам, — пожал старшой в ответ. — Чё надо? — Мне б со Славкой поговорить. Срочно. — С матерью чёт? — Нет. Просто... ну надо мне с ней поговорить! Важно. — Она устала. Спит. Скажи мне. Я чё не передам ей? Ну или жди до завтра. — Нельзя до завтра. Тебе... — замешкался Свирид, вспоминая слова сестры, что Кащею пока не время знать об их договоре. — ...она просила молчать... — Чё Вы за мутки крутите за моей спиной? Ну к, заходи! — затянул Вершинин мальчишку в квартиру, закрывая за ним дверь. — Разуваешься и проходишь на кухню. Кащей прикрыл дверцу, чтобы не разбудить жену. Сел за стол, показывая Даниилу, чтоб тот плюхнулся напротив. — Ну чё ты как не родной? Присядь. Поговорим. Хули булки мнешь? Чё Вы там с Царевной мутите? Свирид снял куртку и аккуратно присел на край стула, потупив взгляд. — Меня Славка убьет, за то, что я рассказал тебе... — Ну мой гнев будет пострашнее её. Блять, Данечек, давай ближе к делу. — Она попросила меня кое-что делать для неё... — мальчишка закусил губу и глубоко вдохнул. — Рассказывать все... э-э-э... новости и грязные делишки группировки. Чтоб держать под контролем. Старшой хохотнул и покачал головой, ухмыляясь. И тут она успела свой прелестный носик сунуть в его дела. Могёт. — Тогда во время дискотеки я ей и рассказывал, что происходит у нас. — Ну и чё ж у нас происходит? — сложил руки на груди Кащей. Даниил поднял на него глаза, колеблясь говорить или нет. — Ды говори уже. Не кусаюсь я. Не сдам тебя. — Ребята говорят, что ты бухаешь постоянно и, ходит слух, что наркотиками гасишься. — Оп, так вот почему Царевна тогда об этом упомянула. Ну чё, гашусь? — показательно развернул к мальчику руки Вершинин. — Нет... — И кто ж эт у нас такой умный? Кому подрезать язычок? — Кость... если я скажу тебе, сразу будет понятно, кто донес информацию. Мне сильно попадет. Может, даже и отошьют. — Ну отшить не отошьют, но крысой будешь. Ладно. Дальше. — Пацаны сказали, что ты совсем оборзел. Хотят, чтоб старшим вместо тебя стал Адидас. — Пхах, кишка тонка. Не спихнут они меня. Не вытянет Вовчик группировку. А сейчас то ты зачем к сестричке прибежал? — В качалку Кирюха пришел. На голове рана. Кровь прям течет. Говорит, что на них с Ералашем напали. Мы с Маратом и Тимуром искать пошли к бабушке. А он, оказывается, в больнице. В коме. Там сказали, что пара какая-то Мишу привезла. — Ну и? Мы и так эт знаем. — Да?.. просто Фантик сначала говорил про подъезд. Тип там напали. А наш Пальто почти пасынок Юнусовича, ну следака, который теперь это дело ведет и нас на учет поставить хотел. И он ему про остановку сказал. Ну не вяжется это всё. Турбо с Зимой начали спрашивать видел ли Кирилл кого-то. Он сказал, что в аляске и петушке. Морда знакомая. С Разъезда. — Разъезд говоришь? Не. Хуета какая-то. Кельн следит за своими. Они не такие уж и дикие. — Пацаны к Адидасу пошли. Сказали, что он решит. А я сюда. — Блять... решит он. Дебилы! — поднялся Кащей и, проходя мимо Свиридова, двинулся к телефону. Зависнув над трубкой, развернулся и подозвал Даню. — Набирай Вову. — Кащей, ну они ж всё поймут. Будет ясно кто инфу слил. — Я непонятно сказал? Номер. Потупив взгляд, мальчишка набрал цифры. Послышались гудки и женский голос. — Вечер добрый. Мне б Владимира услышать. — Да, конечно. Вова, тут тебя к телефону! — позвала пасынка Диляра. — Сейчас он подойдет. — Ало. Вова Адидас слушает. — Ну салам, братец. — Кащей?.. Чёт случилось? — Ага. Пацана нашего отмудохали. Ералаша. Решать надо. — Откуда знаешь? Кто ж твой информатор? — усмехнулся Суворов, намекая на Свирида. — Глаза. Не поверишь. Эт мы с Царевной наши мальчишку на остановке 34-го и в больничку отвезли. — Чё? — поперхнулся Вова. — Вы? Правда? — Я чё попугай повторять? Если я сказал так, значит так. Знаешь кто его ебнул? — Кирилл говорит, что Разъездовские. — Понял. Завтра приглашу их старшого. Будем решать вопрос. А ты, Вовчик, сиди и не рыпайся. Не хватало мне за вами ещё дерьмо подтирать. — Хорошо. Кащей, Мира там как? Нормально всё? — Лучше всех! — положил трубку старшой. — Кость, а это и правда Вы со Славкой Мишу довезли? — заглянул в глаза парню Свирид. — Блять, Данька. И ты туда же? Да. Мы. Успокоил интерес? — мальчик кивнул. — А теперь сбегай в качалку. Передай от меня Деду с Черепом, чтоб наверняка узнали про эту ситуацию. Не верится мне, что ребятки Кельна сотворили такое злодеяние с нашим. — Ага, — начал обуваться мальчик. — Кость, а что у тебя со Славкой случилось? Почему она ночевала у нас? Вершинин, набирающий номер старшого Разъезда, застыл, переводя взгляд на Даниила. — Облажался я. Всё пиздруй отсюда, Данечек. Свиридов кивнул и, попрощавшись со старшим, вышел из квартиры. А Кащей, донабрав, договорился с Кельном о встрече. Заглянув в спальню, Костя погасил свет и вышел. Он стоял в гостиной, прислушиваясь к тишине за тонкой перегородкой. Там, в знакомом тепле подушек, лежала Мира. Там было его место. Но вторгнуться сейчас туда он не решался. Парень повернулся к дивану. Широкий, кожаный, холодный под ладонью. Не их постель. Открыл старый комод-буфет, ещё Вороновский, где в ящике хранилось белье. Рука нащупала шершавую ткань пододеяльника. Подушка пахла пылью и затхлостью. Он расстелил одеяло. Движения были медленными, осторожными. Ткань легла неровно, образовав жесткую складку посередине. «Так и должно быть», — подумал он, снимая майку. Неудобно. Он лег. Пружины дивана глухо заскрипели под его весом, нарушая тишину. Звук казался оглушительно грубым посреди тишины квартиры. Костя замер, прислушиваясь: не шевельнулась ли Мира? Не проснулась? Но из спальни не донеслось ни звука. Только тягучая, густая тишина, в которой билось его сердце. Он натянул одеяло до подбородка. Ткань холодила кожу, отказываясь согревать. Кащей повернулся на бок, лицом к щели спальни. Сквозь нее лился слабый отсвет уличного фонаря, падая узкой полосой на ковер. Парень ловил каждый шорох за дверью — шелест одеяла, вздох во сне. Но Царевна спала неподвижно или делала вид. Ее молчание было громче крика. Ночь тянулась, разбитая на куски скрипом пружин, тиканьем часов в прихожей, далеким гулом редко проезжающих машин. Сон не приходил. Только мысли, острые и беспощадные. Ее рука на одеяле... Ее дыхание, ровное и глубокое... Тепло, которое не для тебя... Под утро, когда серый свет начал размывать контуры комнаты, Вершинин наконец задремал. Лицо его было обращено к щели в двери. К тесному просвету, за которым все еще спал его мир. Мир, который он, как ему казалось, мог потерять навсегда. 20 января 1989 год Костя проснулся от ломящей боли в шее. Первое, что он почувствовал – жесткую выпуклость пружины под лопаткой и кислый привкус во рту. Второе – тишину. Густую, звенящую. Он лежал неподвижно, слушая. Тиканье часов в прихожей – слишком громкое. Собственное дыхание – тяжелое. Скрип кровати из спальни – сердце екнуло. Она проснулась. Кащей вскочил с дивана так резко, что одеяло шлепнулось на пол. Быстро, почти бесшумно, свернул его, спрятал подушку обратно в буфет, стряхнул невидимые крошки с дивана. Стер следы своей ночи. Не хотел, чтобы она видела его жертвенность. Это ведь был не театр. Пройдя на цыпочках мимо прикрытой двери спальни, он шагнул на кухню. Автоматика привычки сработала раньше мысли: чайник, банка с кофе, чашка, сахар и лимон, заранее нарезанный дольками. Пока аромат расползался по кухне, Костя действовал дальше: достал белый хлеб, вчерашний, немного черствый, но она любит такой размоченный. Нарезал тонко. Положил на сковороду на минимальный огонь — чтобы подрумянился, стал хрустящим снаружи и мягким внутри. Достал сыр и ее любимое вишневое варенье в крошечной фарфоровой пиале, теперь всегда стоящее в холодильнике. «Не жди аплодисментов. Делай, потому что должен», — эхом звучали в голове слова Коли. Он наливал кипяток для кофе в ее кружку и медленно клал две дольки лимона. Ведь она любила покислее, как вдруг послышались робкие шаги Царевны. Она остановилась в дверном проеме. В своих коротких шортиках и футболке с коротким рукавом. Волосы забраны назад маленьким крабиком. Лицо — без эмоций, как чистая страница. Глаза слегка припухли от сна или от слез — он не решился угадывать. Костя замер с кружкой в руке. Не сказал: «Доброе утро». Не спросил: «Как спала?». Не бросился объяснять про кофе и хлеб. Он просто смотрел. Давая ей пространство. Принимая ее молчание. Готовый к тому, что она развернется и уйдет. Мира медленно прошла к столу. Ее взгляд скользнул по: дымящейся кружке с ее кофе. Теплому хлебу на деревянной доске. Аккуратной пиале с вареньем. Нарезанному сыру. Ничего лишнего. Никаких роз. Никаких записок. Просто еда. Знакомая. Та, что всегда была частью их нормальности. Она села. Молча. Взяла кружку двумя руками, вдохнула аромат. Сделала маленький глоток. Не взглянула на него. Костя отвернулся к раковине. Стал мыть нож с ложкой. Вода была горячей, почти обжигающей. Он тер металл губкой, смывая жирные разводы и слушая тихий хруст хлеба за спиной. Он не обернулся, когда услышал, как она встала. Не сказал ничего, когда ее шаги затихли в коридоре. Только когда дверь в спальню мягко прикрылась, он выключил воду. На столе остались пустая кружка с выпитым кофе, половина хлеба (она съела свою часть) и чистая пиала, со съеденным вареньем. Ни слова. Ни взгляда. Ни прощения. Но она не отказалась от приготовленного им завтрака, приняла его молчаливую заботу. Не отвергла знак мира. Костя вытер руки. Глядя на пустую кружку, он второй раз после цирка почувствовал не боль, а хрупкую, как тонкий лед, надежду. Путь назад будет долгим. Он подошел к столу, осторожно взял ее ее. Вершинин бережно вымыл кружку и поставил на полку — ждать следующего утра. Следующей попытки достучаться до ее сердца через простые, честные вещи. Через кофе с лимоном и терпение. Костя вытер руки кухонным полотенцем, закончив раскладывать посуду. Из ванной доносился шум воды. Мира мыла голову. Он прислушался к этому звуку, такому обычному хотелось прийди к ней, заключить в объятия и так и стоять пока горячие струйки падают на их обнаженные тела. Но он не стал это делать. Кащей прошел в спальню, открыл шкаф. Его пальцы привычно нашли черную накрахмаленную рубашку, безупречно отглаженную, с четкими линиями стрелок. Под нее – белую майку. Брюки с высокой посадкой, кожаный ремень с широкой золотой пряжкой. Он одевался тщательно, механически. Когда он застегивал последнюю пуговицу, вода в ванной перестала шуметь. Тишина. Потом звук фена. Шорох одежды. Старшой стоял на балконе, курил, глядя на улицу, когда послышался звук открывающейся двери. Затушив бычок, Вершинин зашёл обратно в квартиру и замер. Мира вышла. Ее короткие вьющиеся волосы были уложены в идеальное белое каре, без тех привычных волн. Одна сторона мягко заколота золотой невидимкой с жемчужиной. Вода и фен сделали их блестящими, словно шелк. Платье. Коричневое, приталенное, до колен. Тонкие бретели открывали ключицы, линию плеч. Ткань мягко облегала бедра, подчеркивая соблазнительные изгибы. Без лифчика – и это было заметно, но не вульгарно, а уверенно, дерзко. Телесные капроновые колготки с едва уловимым блеском. И макияж – неброский, но идеальный. Длинные тонкие стрелки, подкрученные чёрные реснички, подчеркнутые скулы и помада оттенка спелой вишни. И всё те же клубничные духи, от которых сносило голову. Костя не мог отвести взгляд. Она была ослепительна. Не просто красива – опасно прекрасна. — Ты... потрясающе выглядишь, — сказал Кащей тихо, чуть с хрипотцой. Я кивнула. — Спасибо. Вершинин наблюдал, как я прохромала в спальню. Видел, как накидываю бежевый короткий кардиган, но не застегиваю, лишь набрасываю на плечи. Я вернулась. Встала напротив него у окна. Расстояние в три шага. Взгляд проскользил по мужу, по привычной черной рубашке, безупречной складке брюк с золотой пряжкой. Тишина повисла плотно, но без ненависти. Кардиган сполз с одного плеча, обнажив бретельку. Кащей неотрывно смотрел на эту полоску кожи – теплую, близкую, а затем двинулся и обошел меня, став сзади. Я осталась неподвижной, только пальцы чуть сильнее впились в собственные локти. Его дыхание коснулось моей кожи прежде, чем губы – теплая волна, потом легкое прикосновение. Он поцеловал то место, где шея переходит в плечо. Губы едва коснулись, без нажима, без требовательности. Мира зажмурилась. Ее веки задрожали, но она не отпрянула. В зеркальном отражении окна Костя видел, как по ее лицу пробежала тень не гнева, не раздражения, а чего-то более сложного. Губы чуть разомкнулись, впитав этот миг. Вершинин не обнимал её, не прижимал к себе. Только стоял сзади, вдыхая запах её шампуня, а его руки оставались опущенными, хотя каждая клеточка горела желанием коснуться. Еще один поцелуй. Чуть ближе к шее, чуть смелее. Снова пауза. Ожидание. Медленно выдохнула. Плечо под его губами напряглось, но я не ушла. Это было не прощение. Не капитуляция. Всего лишь молчаливое разрешение на эту крупицу нежности. На этот маленький шаг через пропасть, которую он сам вырыл между нами. Её плечо под его губами было тёплым. Костя задержался там на мгновение дольше, чем нужно, вдыхая знакомый запах её кожи, смешанный со знакомым парфюмом. Мира не отстранилась. Но и не обернулась. Она стояла, прикрыв глаза, пальцы всё так же впились в локти, будто удерживая себя от чего-то. От шага вперёд или назад. Костя не настаивал. Не обнимал её, не прижимал к себе, хотя всё в нём рвалось к этому. Вместо этого он просто прижал лоб к её плечу, прикрыв глаза. — Я – дурак, — прошептал он тихо. Я вздохнула. Глубоко. Спина под кардиганом поднялась, затем опустилась. — Я знаю, — ответила так же тихо. Я, наконец, разжала руки, опустила вдоль тела. Не обняла, не коснулась. Просто перестала защищаться. Дыхание выровнялось, но плечо под его лбом оставалось напряженным. Вершинин не решался двигаться, боясь разрушить хрупкое равновесие этого момента. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали от желания обнять ее, но оставались неподвижными. Он давал ей право решать. Я медленно повернула голову. Губы оказались в сантиметре от его виска. Теплый выдох коснулся его кожи, пахнущий мятной зубной пастой и чем-то горьковатым, возможно, утренним кофе без сахара. — Я не простила тебя, — прошептала еле слышно. Глаза все еще были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тень на скулы. — Но я... устала злиться. Мои пальцы разжались, ладони раскрылись - жест капитуляции, но не поражения. Костя осторожно провел рукой по моему запястью, ощущая под пальцами частый, неровный пульс. — Мне достаточно, — он ответил так же тихо, боясь разбить хрустальный момент. Его губы снова коснулись плеча, на этот раз чуть ближе к шее - вопрос, а не утверждение. Я вздохнула. Рука дрогнула, пальцы слегка сжали его запястье – не отталкивая, а скорее... пробуя. Как будто заново узнавая его прикосновения. В окне их отражение выглядело странно гармоничным - его черная рубашка и ее бежевый кардиган с коричневым платьем, золотая пряжка и жемчужная невидимка. Где-то вдалеке зазвонил телефон, но они оба проигнорировали его. Сейчас важнее были эти неуверенные пальцы на запястье, это прерывистое дыхание, этот сложный танец – два шага вперед, шаг назад. Вершинин не говорил больше ничего. Просто стоял, дыша в такт с ней, чувствуя, как постепенно, очень медленно, напряжение покидает ее плечи. Это было не прощение. Но возможно - начало чего-то нового. Мои пальцы все еще сжимали его запястье, но уже не для того, чтобы удержать, а скорее, чтобы не отпустить. Между нами витал невысказанный вопрос: что дальше? Кащей не настаивал. Не тянул меня ближе. Он лишь слегка наклонил голову, прижавшись щекой к моим волосам, вдыхая этот знакомый запах, мой запах, перебитый духами. Я не сопротивлялась. Но и не расслаблялась. Стояла, словно на краю пропасти, боясь сделать шаг — в любую сторону. — Кость, не знаю, что делать, — прошептала наконец. В голосе впервые за все эти дни прозвучала не злость, а усталость. Костя закрыл глаза. — Ничего, — ответил он. — Ничего не надо делать. Он почувствовал, как ее пальцы слегка разжались, как ладонь скользнула вниз, едва касаясь его руки. Не отталкивая. Не притягивая. Просто оставаясь. Они стояли так еще несколько мгновений, пока за окном солнце не скрылось за тучей, и гостиная погрузилась в мягкий полумрак. Я первой нарушила тишину: — Куда ты сейчас? — В качалку. Приедет Кельн. Будем решать вопрос насчёт Ералаша. Поедешь со мной? Чуть помолчав, выдохнула. — Да. ***** Зайдя в качалку, нас встретили двое телохранителей. Рычаг сразу же протянул руку Кащею, а Дед подошел ко мне, одарив улыбкой, и обнял. — Ты прекрасна, солнышко, — прошептал мужчина. — Спасибо, Саш. Мне приятно. Отстранившись, он подошел к Кащею и тоже поздоровался. Я прошла в каморку и, сняв шубу, остановилась у телефона. Набрав номер посольства, начала непроизвольно накручивать на палец шнур. — Добрый день! Московское посольство. Отдел кадров. Кузьмина Ангелина слушает. — Привет, Ангелинка. — О, Свиридова! Ты как? Как отпуск? — Очень много событий произошло... и я теперь не Свиридова... Одним телефоном разговором не отделаешься, — ухмыльнулась я. — ЧЕГО?! Ты замуж что ли вышла? — голос подруги сделался на несколько тонов выше. — Это за того кудрявого что ли? Да? За Костю? — Да. За него. — Афигеть, Вершинина! Вот и отправляй тебя в Казань! — Лин, я что звоню... У меня же был ещё один отпуск. Могу его сейчас взять? Просто тут ситуация... неоднозначная. Мне нужно остаться в Казани. — Такими темпами в феврале после второго отпуска ты приедешь беременной! — сердце кольнуло. Хотелось бы в это верить... — Что-то серьезное? А то наша мегера уже спрашивала про тебя. Говорит какой-то важный хер приезжает с Китая. Встретить бы его, рассказать про достопримечательности там. Ну, как всегда. Баламуть эта. — Не очень серьёзно... А без меня никак? — Ну подумай, Мир. У нас только два специалиста по китайскому. Генка да ты. Насчёт него сама знаешь. Что не слово, то пиздец... — Это точно... А когда он приезжает? — 24-го. Мирослав, без тебя никак. Если мы его нормально не встретим, будет международный скандал. Закусив губы, прикрыла глаза и потёрла переносицу. Ещё этого не хватало... — Ладно. Приеду. Только, пожалуйста, продли мне отпуск. — Отлично! Придёшь, подпишешь документы и как раз поболтаем. — Хорошо, дорогая. До 24-го тогда. Положив трубку, не спеша прошла к дивану и устроилась удобнее, раскрывая взятую для перевода книгу. Нужно успеть до 23-25-го. Я бы заехала в издательство и отдала сразу две Денису. Может, взяла бы ещё. Нога на ногу. Коричневое платье мягко облегало бедра, тонкие бретели скользили по плечам. Кардиган был расстегнут, открывая хрупкие ключицы и россыпь веснушек, спускавшихся ниже декольте. Без лифчика – и это было очевидно, естественно. Бордовые губы, чуть прикушенные в моменты сосредоточенности. Через некоторое время из основной комнаты за дверью послышались голоса, смех, приближающиеся шаги. Дверь открылась. — ...да, поэтому мы должны... — Костя замер на пороге, увидев жену. За его спиной Разъезовские парни тоже резко замолчали. Первый – молоденький супер залился краской. Второй – самоуверенный старшой приподнял бровь, но не смог отвести взгляд. — Ого, — прошептал кто-то третий. Я медленно подняла глаза от книги, встретила взгляд мужа. Не смутилась. Не поправила бретели. Просто ухмыльнулась – чуть насмешливо, чуть вызывающе. — Извините, я помешала? — голос был медовым, с легкой хрипотцой от усталости. — Нет-нет! — Кельн опомнился первым. — Просто... ты невероятно красива, прости за прямоту. Супер закашлялся, будто подавился собственным языком. Костя стоял, чувствуя, как тепло разливается по телу. Но не от ревности. От чего-то другого. От гордости? От упоения тем, как она сидит здесь, в его кабинете, совершенная и недосягаемая, и все это видят, но никто не смеет даже подумать... Он глубоко вдохнул, потушив в себе вспышку, и сказал спокойно: — Да. Вот такая у меня красивая жена. Я прищурилась, проверяя искренне ли это или просто маска. Но в его глазах не было ни фальши, ни игры. Только тихое восхищение. И благодарность за то, что я вообще здесь. Вершинин опомнился. Хитро ухмыльнулся и, пригласил Разъездовских пацанов сесть напротив нас. — Ну и зачем же ты нас позвал, Кащей? О чем хотел перетереть? Чувствуете свой косяк? — Не понял. Ты предъявить мне чёт хочешь? Чё за дела, Кельн? — Ну так это ж твои пацаны налетели на моих на дискотеке. Вроде ж все нормально было. Конфликты исчерпаны. — Еще до дискотеки Ваш пацан наезжал на нашего. Вот они и сцепились. За моего Универсам заступился. Твои тоже не остались в стороне. Это их дела. Подрались. Решили. Всё. — А точно наш пацан первый полез? — Точно. Слово пацана — Понял. Решу вопрос. По струнке будет ходить. — Вот и хорошо. А теперь вот зачем я Вас позвал. Твои ребятки отмудохали моих двух на остановке во время дискотеки. Мальчишка теперь в больничке. В коме. Надо чёт решать, Кельн. — Мои? Мои все были на танцполе. Я ручаюсь за них. Не могли они. Из за открытой двери послышались крики, смех и гудение пацанов, вошедших в качалку. К нам в кабинет не спеша зашёл Вова, протягивая Разъезду руки и здороваясь. Затем его взгляд задержался на мне. Он улыбнулся и тихо произнёс: «привет, Мирослав». Я кивнула. — Так, братец, приведи мне этого пацана, который знает чё там с Ералашем стряслось. Через несколько секунд к нам в каморку зашёл Кирилл. — Эт старшие с Разъезда, — показал Костя на парней. — Расскажи-ка кто Ералаша ушатал? — Я ж говорил уже... такой... в петушке все время у Вас ходит, — потупил взгляд мальчик. Кельн помолчал, обдумывая. — Лис? — Ну да, Лис. Я ж не знаю как его там. Лис? — оживился Фантик. — Пацаны, эт некрасиво. Вы чё? Все ж вместе на дискаче были, когда вашего отпинали. Лис песню заказывал. Чё, не слышали? Кащей посмотрел на Вову, безмолвно спрашивая прав ли старшой. — Было дело... — А как так? Налетели посреди танцев, пацанов ни за что отмудохали, теперь зихеры кидаете за то, чего не было? Это нормально? — Ну там в петушке такой. Может, не Лис. Мы посмотрели на Кирилла, как на дебила. Я закатила глаза и покачала головой. Кащей глубоко вздохнул. Всем всё окончательно стало понятно. — Так, ладно. Разберемся, — сказал Костя, помогая мне подняться. Все встали и начали жать друг другу руки. Пацаны по очереди поцеловали тыльную сторону моей ладони. — Если чё на связи. Разъезд ушел. Кащей вышел за ними. Я облокотилась на дверной косяк, наблюдая что будет дальше. — Ну а если неправы, признаем, — прикрыл глаза, задумываясь. Вдохнул, развернулся и, смотря на Кирилла, подозвал. — Пацаны, разговор? Иди сюда! Ну вот чё ж, если ты не уверен, уважаемых людей в заблуждение вводишь? А? — Я не специально, — чуть сжался и потупил глаза мальчишка. — Ну как «не специально»? Ты на чистого челика наговорил. Вы отмудохали наших соседей на дискотеке. Пацаны приехали, мы решаем вместе. Проблемы серьезные. Как думаешь из-за кого? — закурил Кащей. — Из-за меня получается. Я просто... там ничего не было видно. Темно блин, не поймешь кто. — Ты дядь Толю знаешь? — Конечно. — А знаешь, что он на автобусе баранку крутит? Рассказал сегодня, за несколько минут до вашего прихода, плача: «я-то думал, что хоть одного спас. Вывез». А он ведь даже не знал, что эт нашего пацана пинали, — старшой отошел от Кирилла и продолжил. — Ну чё ты стоишь, трясешься? Расслабься. Все ж свои пацаны. Плюс, вам же сказали, что Ералаша кто-то привёз? Сказали. Так вот: эт были мы с Царевной. И знаем ситуацию. Давай так, слышишь? Вот сейчас всё рассказываешь, как было. Только правду. Понял? Как пацан пацанам. Вершинин отошел от него и сел на кресло напротив. — Да... мы на остановке автобус ждали. Приехал. Я думал Ералаш за мной в автобус, а там двери закрылись. — Да, правильно, закрылись, — затянулся Костя. — Я бы выскочил, а он не открывал уже. Поехал. А там Ералаша пинают. Я на следующей выскочил, бегу туда, а там всё уже... — А Лиса, получается, не видел? Так значит? И даже не подошел не пощупал пульс. Чё ж ты за друг-то такой? — прищурился старшой. — Ды там ничего не было видно. Я ж из автобуса, получается... — Ну понятно, чё, понятно. Ты ж понимаешь чё сейчас будет? — затянулся Костя. — Смотри как получается: вот что б ты сделал на нашем месте с таким как ты? — Пиздюлей бы дал... — помедлив проговорил Кирюша. Кащей подорвался, откидывая сигарету, в непонятном направлении, я вздрогнула. Парень медленно подошел к Фантику, кладя руку ему на правое плечо и чуть наклоняясь. — А нет! Неправильно! То есть ты эт себе так представляешь? То же самое если б ты там где-то за курево получил? Да? По фанере? Такая ситуация для тебя сложилась, да? — Я боли не боюсь. Бейте пацаны. Так справедливо будет. — Справедливо? То есть нашего Универсамовского пацана какие-то мрази почти загасили. Ты зассал, пацана своего бросил. То есть, по-твоему, Ералаш будет лежать в предсмертном состоянии в больнице, в коме, а ты справедливости хочешь? Да? А мы что, когда-то не по справедливости? — Нет. Всегда по справедливости. — А чё ты дрожишь то стоишь? Всё нормально. Всё хорошо. Ну, вывод? — Простите, пацаны! — голос мальчика задрожал. Глаза Кащея блеснули. Он слегка подался вперёд, нависая над Фантиком. — Пацаны не извиняются! Вершинин отстранился и отпустил мальца. Старшой развернулся и пошёл ко мне. Вова встал, оглядел Кирилла, собрал пацанов. Турбо взял за шкирку Фантика. Все медленно начали выходить на улицу. Я развернулась к стоящему в нескольких шагах мужу. — Его отошьют? — Да. — А теперь о нас. Ну что, Бессмертный? — играюще провела языком по нижней губе. — Тебе понравилось, как они на меня смотрели? Костя шагнул ко мне, остановившись в шаге. — Нет, — ответил он честно. — Но терпел? — Да. Я ухмыльнулась. — Хороший мальчик, — слащаво сказала я и потянулась к нему, обвивая руками шею, чувствуя, как его дыхание срывается. Пальцы скользнули в его кудряшки. Вершинин наклонился, чувствуя, как мои пальцы впиваются в его волосы у затылка. Наши лбы соприкоснулись. Горячие, чуть влажные от напряжения. — Я все еще злюсь на тебя, — прошептала я, когда мои губы уже скользнули по его щеке, обжигая дыханием. — Знаю, — он приоткрыл рот, ловя мою нижнюю губу меж зубами, не кусая, просто держа. У двери громко засмеялись телохранители. Я отстранилась первая, но не отпустила. — До переведу главу и поедем домой, — провела большим пальцем по его нижней губе, оставляя след помады. — А там... посмотрим. Костя замер, понимая правила игры. — Договорились. Я отстранилась и села на диван. Он отошел к телохранителям, намеренно оставляя дверь каморки открытой. Прозрачность. Контроль. Я ухмыльнулась, оценив жест, и вернулась к роману, специально выпрямив спину, чтобы платье сидело еще соблазнительнее. Моя месть была изощренной: каждый вздох пацанов, каждый случайный взгляд через приоткрытую дверь, нога, медленно покачивающаяся в кожаных сапожках на каблуке. Костя стиснул зубы, но не подал вида. — Как умело верёвки вьет. Ну настоящая Царевна, — ухмыльнулся, складывая руки на груди Рычаг. — Ага. Не каждый день увидишь, как сам Кащей стелется перед хрупкой девчушкой, — усмехнулся Дед, подхватывая слова коллеги. — Так только с ней. Она научилась эт делать ещё в детстве. Похлопает глазками, улыбнётся. И я уже таю. Не могу я перед ней устоять, — улыбнулся Костя, кидая взгляд на увлеченную переводом девушку. — Ну чё, Вы помирились? — подал голос Череп. — Нет... Да... не знаю. Дима приподнял бровь. — Она либ простила, либ нет. Чё тут непонятного? Старшой усмехнулся. — Она не кричит. Не плачет. Не хлопает дверьми. — И? — Она... ухмыляется. Череп замер с сигаретой на полпути ко рту. — Это же хорошо, нет? — Нет. Кащей поднял глаза. — Она ухмыляется, когда я делаю чёт не так. Когда кто-то смотрит на нее слишком долго. Когда я нервничаю из-за этого. Телохранители свистнули. — Ой, да ты в глубокой жопе, — Вершинин кивнул. — И что будешь делать? — Ждать. — И долго? — Сколько надо. Рычаг покачал головой. В уголках губ задержалась ухмылка. — Ну, если она до сих пор ходит в таких соблазнительных нарядах и без лифчика при тебе, значит, шансы есть. — А ты блять рассматривал её? — процедил Костя, переводя взгляд на Зиновьева. — Кащей, — сжал его плечо Дед. — Не ревнуй. Наслаждайся тем, что мужики языки проглатывают, глядя на твою жену. Для нас Мирослава либ как сестра, либ дочь. — Да. Лучше послушай, — затянулся Шишкин. — Мы нашли тех, кто Ералаша ебнул. Хадишевские. Равиль Исаков. — Это точно? Не как с этим? — успокоился Вершинин. — Конечно. — Ну чё? Значит завтра поедем решать вопрос. Череп останется с Царевной. Дед и Рычаг со мной. Такташ на голову отбитые. От них непонятно чё можно ожидать. В 11 чтоб около квартиры были. Я закончила перевод главы и, зажмурившись, аккуратно встала и прошла к тому же косяку, облокачиваясь и глядя на мужчин. — Кащей. Там эт, Мирка. Того. На нас смотрит, — покосился на девушку Череп. Костя обернулся, пожал руки телохранителям и пошёл в мою сторону. — Закончила, Царевн? Я безмолвно кивнула. Вершинин прошел мимо меня, быстрым движением надел пальто. Подойдя сзади, белая шубка в его руках аккуратно легла на мои плечи. Отстранившись от косяка, похромала к выходу, останавливаясь около телохранителей. — Пока, мальчики. — До свидания, Мирослав, — сказали они хором. Старшой, шедший следом, замер в шаге позади. Он видел, как она выпрямились, как взгляд скользнул со ступеней на него. Быстро, почти невольно. «Возьмешь»? — спрашивали эти глаза. Не словами. Не жестом. Просто паузой. Парень знал этот взгляд. Знакомый. Кащей не колебался. Он шагнул вперед, одной рукой подхватив меня под колени, а другой обхватил спину. Я не вскрикнула, не замерла. Просто обвила руками его шею, прижавшись лицом к воротнику черного пальто. — Устала? Сильно больно подниматься? — спросил он тихо, уже зная ответ. Я не ответила. Но пальцы впились в его плечи чуть сильнее, чем нужно. Он понес меня медленно, осторожно. Мира не смотрела на мужа. Но губы, прижатые к его шее, дрогнули. Не поцелуй, не слова, просто... дыхание. Выйдя на улицу, Вершинин аккуратно поставил меня на заснеженный асфальт около черной волги. Открыл дверь и, подав руку и держа за талию, помог опуститься на переднее пассажирское сидение. — Не больно? — наклонился Костя, поправляя завернувшийся край шубки. — Нет... спасибо. За спиной Кащей раздался громкий кашель, привлекающий наше внимание и разрушающий момент. Парень выпрямился и развернулся. — Кащей, мы это. Всё, — замешкался Адидас переводя взгляд с меня на старшого. — Кирилл больше не с Универсамом. Отшит. Как и полагается. — Харош. Мои гонцы донесли, что Ералаша отпинал Хади Такташ. Как я и думал. Завтра едем к ним без предупреждения. — Понял. Нужно ж кого-нибудь из наших с собой взять. — Чтоб в 11 около моего дома стоял ты и Зима. — А Турбо? — А Валерчику ещё рано на такие мероприятия кататься. Когда научится пацанчик контролировать свой пыл, тогда и будет ездить. До завтра, братец. Суворов протянул другу руку, но тот не пожал её. Хмыкнув, Вершинин прикрыл мою дверь и, обойдя машину, устроился на водительском сидении. Двигатель заревел, волга тронулась с места, оставляя Адидаса безмолвно стоять у входа в качалку. ***** Прихожая погрузилась в полумрак, когда Костя осторожно опустил Миру на пол. Ее босые ступни коснулись паркета беззвучно, словно она боялась разбудить тишину между ними. — Спасибо, — прошептала она, не глядя на него, и двинулась к спальне. Но дверь не захлопнулась за ней. Намеренно. Кащей замер, чувствуя, как кровь ударила в виски. Тени от уличных фонарей полосами легли на пол спальни, когда он переступил порог. Мира стояла спиной к нему, платье уже сползло с плеч, обнажая хрупкую спину с россыпью веснушек. Тонкие бретели замерли на локтях. она не торопилась стягивать ткань дальше, словно давая ему время... Отступить. Но он уже сделал шаг. И еще один. Паркет скрипнул под его тяжестью. Мира не обернулась, но ее плечи напряглись. Не от страха, а от предвкушения. — Ты же знаешь, — мой голос был тише шепота, — Что это ничего не изменит? Костя остановился в сантиметре от моей обнаженной спины. Дыхание обжигало кожу между лопаток. — Знаю, — его руки поднялись, но не коснулись, замерли в воздухе. — Но я все равно не могу... Платье окончательно упало на пол. Она повернулась. Колготки были сняты. Голая до пояса, в одних кружевных бежевых трусиках. Глаза – огромные, с подведенными стрелками, но без тени кокетства. — Докажи, — бросила я вызов. Его пальцы впились в мою талию, не притягивая, просто ощущая. — Чё? — Что ты не просто хочешь меня. Что ты... Губы мужа перекрыли фразу. Жестко. Без спроса. Но когда я замерла, он тут же ослабил хватку, давая выбор – оттолкнуть. Я не оттолкнула. Пальцы вцепились в черную рубашку, не прижимая ближе, не отстраняя. Просто удерживая реальность. Вершинин подхватил меня под бедра и понес к кровати. Мы упали на темное хлопковое постельное белье. Его губы обжигали каждый шрам, каждую родинку. Ее ноги обвили его бедра не в страсти, а в отчаянии. В отчаянии чувствовать его. Ведь они не могли друг без друга. Громкие стоны наполнили квартиру. Костя прижал лоб к моему плечу, сдерживая финал, чувствуя, как ногти впиваются ему в спину. — Я... — он задыхался, — Я все испорчу. Снова. Я внезапно обхватила его голову руками, заставив поднять взгляд: — Тогда хотя бы не сегодня. Кульминация накрыла их немыслимо приятной волной. Этого не хватало им за те короткие два дня. Ощущать друг друга. Даже несмотря на образовавшуюся пропасть. 21 января 1989 год Первые лучи солнца еще только золотили край подоконника, когда Костя осторожно приоткрыл глаза. Мира спала рядом - лицом к нему, одна рука под щекой, губы чуть приоткрыты в беззащитном сне. Он замер, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть эту хрупкую близость. Медленно его рука потянулась к ее пряди, выбившейся на подушку. Кончики пальцев едва ощутили шелковистость. Сердце бешено застучало, но Вершинин продолжил: легчайшее прикосновение к виску, где пульсировала тоненькая венка. Потом, затаив дыхание, наклонился и коснулся губами ее лба. Так нежно, что это было скорее дуновением, чем поцелуем. Девушка вздохнула во сне, но не проснулась, только губы ее дрогнули, будто отвечая на невысказанное «люблю». Костя замер на краю кровати, наблюдая, как ее грудь равномерно поднимается в такт дыханию. Казалось, если он сейчас шелохнется - этот хрупкий мир рассыплется. Но надо было идти - начинать день, готовить завтрак, делать все те маленькие вещи, которые, возможно, по кирпичику восстановят их общий дом. На кухне он двигался почти бесшумно: кофе с лимоном. Тост слегка подрумяненный, с тонким слоем вишневого джема. Яичница с хрустящей корочкой по краям. Открыв глаза, потянулась. Приподнявшись на локтях, оглядела спальню в поисках мужа, но его тут не оказалось. Прислонив ладонь, к щеке, а потом ко лбу, слегка ухмыльнулась. Встав, надела трусики и накинула на себя рубашку Вершинина, не застегивая на последние три пуговки, приоткрывая линию декольте. Отворив дверь, вышла в гостиную и пошла к нему на кухню. Он как раз переворачивал яйца, когда услышал шаги. Мира стояла в дверях, в его черной рубашке, которая так соблазнительно приоткрывала бедра и выпирающие ключицы с бордовым засосом. Волосы растрепаны, глаза, слегка опухшие от сна, на щеке след от подушки. — Ты... уже встал. Рано, — прошептала я, голос был хриплый от сна. Костя лишь кивнул, боясь, что если заговорит, что-то разрушит. Пододвинул стул, налил кофе в ее кружку. Я села, обхватила ладонями, вдыхая аромат. Потом неожиданно подняла глаза. В них не было ни злости, ни защиты. Только усталость. И что-то еще... — Я чувствовала, — вдруг произнесла я. — Как ты поцеловал меня. Во сне. Костя замер с лопаткой в руке. Сердце бешено колотилось где-то в горле. — Я... не хотел будить. Я опустила взгляд, провела пальцем по краю кружки. — Ты и не разбудил. Сделав несколько глотков и съев свою яичницу с бутербродами, перевела взгляд на окно. За стеклом густо и бесшумно падал снег, застилая город мягким белым покрывалом. Я встала и подошла к окну, наблюдая, как хлопья прилипают к деревьям во дворе. В отражении видела мужа – его ссутуленные плечи у плиты, привычные движения, когда он перекладывал оставшуюся яичницу в тарелку для себя. Я поблагодарила. Он кивнул. Все как обычно. Но когда поставила тарелку в раковину, что-то щелкнуло внутри. Я не думала. Не планировала. Просто развернулась и подошла к нему сзади, обхватив руками торс. Моя щека прижалась к его спине – к теплой обнаженной коже, где билось родное сердце. Костя замер. Даже дыхание остановилось. Я почувствовала, как его мышцы напряглись под моими ладонями, пульс участился. — Просто холодно, — пробормотала я в его спину, не отпуская. Ложь. Они оба знали, что в квартире тепло. Даже жарко. Но парень не стал спорить. Кащей лишь накрыл мои руки своими, большими, шершавыми, такими родными. — Знаю, — прошептал он. Спустя несколько минут Костя медленно развернулся ко мне. Его пальцы дрожали, когда он заводил прядь волос за ухо. Кожа была теплой под подушечками пальцев. Он провел по линии моего лица, будто заново запоминая каждый изгиб: виски. Скулы, чуть заострившиеся за эти несколько дней. Подбородок, дрогнувший под его прикосновением. Шея, где бился собственно неровный пульс. Рука замерла у ключицы, ладонь прижалась к теплу ее кожи. — Можно я поцелую тебя? — спросил Вершинин тихо, как будто боясь, что слишком громкий звук разрушит этот хрупкий момент. Я не ответила сразу. Внутри стало слишком больно. Одновременно хотелось утонуть в таких родных объятиях, чувствуя его губы, с другой... Она прикрыла глаза, и он увидел, как по ее ресницам скатывается одна предательская слеза. Но потом – кивок. Маленький. Еле заметный. Но достаточный. Костя наклонился медленно, давая ей время передумать. Но я не отстранилась. Их губы встретились не в страсти, а в чем-то более глубоком. В признании, в тоске, в тихом «я все еще помню». Когда они наконец разъединились, Мира не открыла глаза сразу. — Это ничего не значит, — прошептала я. — Я знаю, — согласился он, не отпуская ее. На фоне послышалась трель звонка. Медленно отстранившись, похромала к входной двери. Провернув ключ, открыла. На пороге стояли Адидас с Зимой. Оба в мгновение ока оглядели меня, задерживаясь на ножках, ключицах, засосу на шее и одаривая довольной улыбкой. Ну а что? Выглядела я сейчас крайне соблазнительно. — Доброе утро. Кащей на кухне. Хотите – проходите. Зима первый отвел взгляд и, толкнув Вову в бок, впихнул в квартиру. — Здравствуй, Ангелочек. Да. Мы зайдём. — Разуваемся. В квартире не курим. Ведем себя прилично. Парни кивнули. Я развернулась и пошла в спальню, оставляя их наедине. Надев на себя юбочку с очками, села за стол и открыла все тот же французский роман. Оставалась ровно половина. Надеюсь, я успею до перевести его до отъезда в Москву. Сзади с щелчком открылась дверь. Вершинин молча подошел к шкафу, начав не спеша переодеваться. Я притворилась, что не замечаю. Но когда он повернулся спиной, ручка застыла над тетрадью. Широкие плечи, исчерченные шрамами. На правой руке мой криво заштопанный. Рельефные мышцы спины, напрягающиеся при каждом движении. Татуировки символы, которые когда-то расшифровывала по ночам, касаясь губами. Я вдохнула глубже, неосознанно. И ровно за секунду до того, как муж мог обернуться резко опустила глаза в книгу, сделав вид, что просто задумалась над переводом. Костя ничего не заметил. Или сделал вид. Переодевшись, он вышел, прикрывая за собой дверь. Из гостиной послышался скрип сейфа. Деньги оттуда он не стал бы брать. Значит, пистолет... опустив ручку, прикрыла глаза и начала массировать пальцами виски. Непроизвольно начала кусать губы. Как бы не злилась на него, я всё равно волновалась. Хадишевские слишком непредсказуемые. Они могут сделать всё что угодно. Слишком жестоки и беспощадны. В этом я убедилась на собственном опыте... Поднявшись со стула, стала около двери спальни, сжимая край юбки. Голоса отдалились, переместись к входной двери. Глубоко вдохнув, толкнула дверь и прошла через гостиную, ненадолго останавливаясь в дверном проеме у коридора. Вахит ухмыльнулся, сразу отвел глаза, делая вид, что обои в Кащеевской квартире намного интереснее того, что сейчас будет происходить. А Вова, бледный, с тенью на щеке от неудачного бритья сжал кулаки, но тут же разжал, засунув руки в карманы. Костя застыл, пытаясь понять мой следующий шаг. Я не смотрела ни на кого, кроме него. Дохромав до мужа, подошла. Обняла. Пальцы вцепились в пальто, будто пытаясь запомнить каждый рельеф. — Аккуратнее, пожалуйста. Вернись, — прошептала прямо в ухо, чтобы не слышали другие. Губы дрогнули. Вершинин прикрыл глаза, на секунду прижал меня к себе так сильно, что пальто въелось в щеку. — Всегда, — ответил только мне. Потом отстранился, приподнял двумя пальцами подбородок и поцеловал, нежно, но очевидно для всех. Не показушно, как тогда. А со всей любовью. Отстранившись, Костя улыбнулся. Повернувшись к парням, показал на дверь. Все тут же кивнули и вышли. На лестнице показалась фигура Димы. — Царевн, сегодня с тобой Череп побудет. Рычаг с Дедом мне там нужны будут. Пока мы не закончим, не высовывай свой красивый носик из квартирки и лучше закроетесь. А то хуй знает чё у них там на уме. — Хорошо. Кащей кивнул и вышел, оставляя меня с Шишкиным. — Привет, Мирка! — Привет, — запустила я телохранителя внутрь, закрывая квартиру и проходя в гостиную. — У тебя есть чё пожрать? А то ваще с утра во рту маковой росинки не было, — я развернулась к нему, сложила руки и приподняла брови. — Ну а чё? — Наглость – второе счастье? Да? — вспоминая, что я три дня ничего не готовила, сидя на голодном пайке и Костиных завтраках, вздохнула. — Ладно. Готовой еды так-то нет, но продукты в наличии. Если поможешь мне приготовить... — А, так не хочется... — А всё. Ты попал, Димулик. Раздеваешься, моешь ручки и ко мне чешешь, — развернулась я, проходя на кухню. — Пиздец поел... ***** От подъезда отъехала чёрная волга, за рулем которой сидел Кащей. На переднем сидении расположился недовольный, напряженный и слишком тихий Адидас, а сзади полу спящий Зима. За машиной неотрывно следовал чёрный запорожец Рычага с ним и Дедом. Костя прищурился, заметив сжатые челюсти «друга», бледные костяшки пальцев. — Чё, Вовик, кислая рожа? — голос его звучал спокойно, но в глазах мерцал опасный огонек, на губах играла усмешка. — Или курточка с ремнем жмут? Суворов не ответил сразу, только резко дернул плечом, будто сбрасывая невидимую тяжесть. — Всё нормально, — буркнул он, глядя в окно. — Да ну? — старшой повернулся к нему, прикусывая сигарету меж зубов. — А мне кажется, тебе чёт не нравится. Молчание. Сидящий сзади Вахит хмыкнул и зазевал. — Да брось, Кащей. Он просто перед не поел. Сахар упал. Наверное. Костя не сводил глаз с Вовы, изредка поглядывая на дорогу. — Эт правда, братец? Голодный? — лёгкий, почти дружеский тон, но взгляд ледяной. Все понимали, что это не так. Вова сжал зубы, потом резко обернулся. — А тебе зачем это? Костя замер, усмешка застыла. — Просто интерес, — тихо, но четко. — Если у тебя «проблемки»... может, лучше останешься в машине? Незачем подрывать свое здоровье. Угроза висела в воздухе прозрачно, неприкрыто. Вова понял и резко выдохнул, отвернулся. — Я ж говорю, что нормально, — повторил, но уже тише, сдавленно. Костя откинулся на сиденье, удовлетворённый, выдыхая едкий дым в полуоткрытое окно. — Ну и славно. Волга въехала на территорию Хади Такташа, свернула налево и оказалась в гаражном кооперативе. Курящие у ангара ребятки сразу устремили свои взгляды на две черные машины, явно понимая кто к ним наведался. Один из них, пацанчик – Корж, ходивший в суперах заместо отшитого Кулака, быстрым движение откинул сигарету на асфальт и поспешил к незваным гостям. Из автомобилей вышел Универсам во главе со старшим. — Добрый день, Кащей, — протянул он руку. — Ковш с Тузом не говорили, что Вы приедете. — Там я и не предупреждал, — пожал в ответ. — Ну к метнись к ним. Доложи, что Универсам приехал. Не пристало уважаемым людям ждать. Мальчишка кивнул. Развернувшись, побежал в ангар, проезжая и слегка скользя на льду, выглядывающем из-под снега. Никакой охраны вокруг, лишь два застывших на месте пацаненка у входа, внаглую рассматривающие авторитета. Казалось, если б сейчас Вершинин, резко сказал: «бу!», они б тут же полегли. Явно новенькие. Ещё не дикие. В общем, никакого порядка. Если б он приехал не на разговор, а со злым умыслом, уж мог перебить бы половину группировки. Но мозги у бандита имелись. Да и не хотел он особо развязывать войну. — Говорить буду я, — сказал своим пацанам Костя, когда к ним навстречу вышли главные Хадишевских. Туз ускорил шаг, обгоняя коллег и первым протягивая руку. Костя сжал протянутую ладонь. Пацаны тоже пожали друг другу руки и замерли в ожидании разговора. — Вот эт дела. Кащей собственной персоной приехал! — ухмыльнулся Ковш. — Чем обязаны такому визиту? — Разговор есть, серьезный. — Ну у нас других и не бывает. Обожди со своими разговорами! — похлопал по плечу мужчина. — Пошли беленькой накатим, поболтаем. Обсудим, так сказать, чё на общей делается. — Пожалуй, откажемся. Мы приехали не бухать, а разговоры разговаривать. Некрасивая ситуация произошла между нашими пацанами. Твои моего запинали. Теперь в больничке лежит. В коме. Надо чёт решать. — Оп, узнали. Нихрена! — усмехнулся Туз. — Кто ж твой информатор? — Вас эт ебать не должно. Как решать будем? — Ды тут и решать то нечего. Пацаны сцепились. Подрались. Решили. Нас эт не должно касаться. Их делишки. Костя ухмыльнулся и покачал головой. Кулаки сжались. В глазах появился блеск. — Их говоришь? А с каких эт пор у нас позволено пацанов ногами избивать? А? Вроде б у нас точки с бизнесом общие имеются. Мир, дружба, жвачка. Вся эта поебень. А тут, по сути, Вы мне войну объявили. Получается, плюешь в колодец, из которого сам же и пьешь? Не дела, Тузик. Не дела. Атмосфера накалялась. В данной ситуации были права старшие обеих группировок. Да, дела пацанские. Ничего в них приплетать старших. Только вот если Вершинин спустит этот случай на отъебись, они станут слишком смелыми и самоуверенными. Эти суки сами нарушили договор, отпинали 15-ти летнего мальчишку. Да и стоящий за его спиной Адидас станет, наверняка, строить из себя невъебенного старшого, сказав пацанам, что важный бандит Кащей продался за бутылку водки. Не. Костик не допустит такого. Даже больше не из-за этого. Самым решающим в этой ситуации было то, что именно их ублюдки искалечили его девочку. А такое не забывается. — И что ты нам предлагаешь? Своих пацанов отшить? Из-за такого мы не будем этим заниматься. Пацанчики наши чуть-чуть бухнули. Ну и понесло их на приключения. С кем не бывает? — Понесло на приключения говоришь? Мой мальчишка в коме под капельницами валяется, бабка его вся на нервах. День-другой откинется. А твои нормально ходить будут по моей земле? Не, нихуя. Я не могу спуститься Вам этот «проступок». Тем более Царевна слёзки льет. Как же так с её близким мальчишкой такое произошло? А напомнить ли мне, что Ваши ребятки сделали с ней? М? Лица старших изменились. При упоминании Мирославы, они почувствовали укол вины. Да, хоть пацаны и были отшитые, но это же они их взрастили. Именно благодаря им стали такими жестокими мразями. Всё-таки, хоть они и были грозными, у них тоже имелось чувство совести. — Ну слушай, Кащей. Да, мы признаем вину насчет твоей Царевны, но тут... — вышел вперёд Ковш. — Зачем нам с воевать? Давай всё решим полюбовно? Отдадим тебе несколько точек на ничейной территории, плюс... игральный зал, доставшийся от Тяп-Ляповских. Ну выгодные ж предложения. Соглашайся! Мы дважды не предлагаем. Если бы не это ситуация с Царевной. Её синяки, сломанные ребра, изрезанные бедра из-за которых она не может нормально ходить до сих пор, ножевое и считанные минуты до больницы, за которые любимая могла погибнуть от потери крови. Все это стояло перед его глазами. Плюс находящиеся за спинами Зима с Адидасом, он бы не раздумывая согласился, но сейчас старшой не мог это сделать, просто так спустив сей проеб. — Не пойдёт. Твои пацаны слово нарушили. Ногами Ералаша избили. Должна случиться месть. Как Вы сами говорите: кровь за кровь? — выделил слова Ковша и Туза Костя. — Видите мне сюда своих отбитых! — Неправильно эт Кащей. На нашу землю приехал. Свои порядки гнёшь. Наши хорошие предложения отвергаешь. Давай, лучше мы их накажем? — Нет. А правильно ли Вы поступаете, разгуливая по моей земле и творя там такие злодеяния? Чё ж Вы только про меня говорите? А? За свои проебы надо отвечать. Или хотите войну развязать? Универсам щас злой, — ухмыльнулся Кащей, показывая свой звериный оскал. — Мои в несколько дней перебьют Ваших. Мне кажется, Вы не хотите терять ценных пацанов? Да и гражданские в чем тут виноваты? Ведь при нашей войне пострадают все. Старшие замолчали, начиная размышлять над словами бандита. Он знал, что они хоть и отбитые, но умом не обделены. Ведь, если начнётся война, пострадает не только та компания, которая ушатала Мишу, но и их близкие, друзья. Хоть и не по понятиям трогать семью, но кто ж из пацанов будет разбираться? Да и понятия первыми нарушили не они. — Хорошо. Корж, переведи сюда тех четверых, которые мальчишку избили, — подал наконец голос Туз. — Но как же... — повернулся к старшому супер. — Я не понятно сказал? Пошёл, привёл! Паренёк лишь потупил взгляд и убежал, скрываясь в месте их сборов. — Я напомню, что лечение сейчас слишком дорогое. А у пацанчика только бабка на ладом дышащая. Надо б как-нибудь помочь. Смекаете? — Сколько? — А сколько не жалко. Вот и посмотрим, насколько Ваши души грязные. Безмолвно развернувшись, Ковш пошел внутрь за деньгами. На входе он встретился с пацанами и, зная, чем все закончится, похлопал по плечам и скрылся внутри. К Тузу подошли Хадишевские, опустив голову, как трусливые собачонки. Сейчас они не казались, да и не чувствовали себя теми крутыми пацанами с горящими глазами, которые отпинали маленького мальчишку. — Ну чё? Мы забираем их. Пусть отвечают перед Универсамом. — Кащей, твой пацан жив... — Ну, ну... Мы звери что ль какие-то? Просто везём познакомиться с моими. Дружеская беседа, так сказать. Ну, может, месяц-другой в больничке полежат. Это так, мелочи жизни. А потом придут, отошьете их, — Костя развернулся к Вове с Вахитом. — Ну чё? Принимаем такие условия? Пацаны кивнули, удовлетворительно улыбаясь. — Вот и славно. Рычаг, Дед, пакуйте. Оттолкнувшись от Волги, телохранители подошли к Хадишевским и в два счёта скрутили, отправляя двоих в багажник чёрной волги, а других запихивая к себе в запорожец. Из ангара вышел Ковш, неся перевязанную резинкой пачку денег. Там точно было не меньше тысячи. Чтоб уж наверняка. Кивнув и пожав друг другу руки, две ОПГ благополучно разошлись. ***** Подъехав к качалке и выйдя из машины, к ним тут же подбежали Марат с Даниилом и Честером. — Здравствуй, Кащей! Ну чё? Чё там с Такташем? На чем договорились? — Салам, — пожал руки мальчишкам Вершинин. — Соберите всех пацанов на поле. Вот тогда и скажем. Маратик с Тимуром кивнули и побежали вниз. — Кость, Кость! — запрыгал вокруг Вершинина Данька. — Мишка в себя пришел. Правда не помнит нихрена. Но мы ему всё расскажем! Спасибо тебе! Резко прижался к Кащею мальчишка, обнимая. — Ну, Данечек, чё эт ты за розовые сопли развел? — помедлил бандит, но всё равно приобнял Свирида. — Ты – самый лучший старшой на свете! Я так рад, что именно за тебя Славка вышла замуж. Повезло нам! Бандит ухмыльнулся. Внутри разлилось что-то тёплое. Из качалки начали выбегать пацаны, находу надевая куртки. Через несколько минут на хоккейной коробке уже стоял весь Универсам, ожидая вердикта. Легко перемахнув через бортик, бандит вместе с Суворовым, оказались среди своих ребят. Все тут же расступились, позволяя им пройти внутрь. — Салам, пацаны! — крикнул старшой, привлекая внимание. — Мы решили вопрос. Сейчас Рычаг с Дедом приведут сюда ублюдков, которые отпинали Ералаша. Присутствующие тут же одобрительно загудели. Следом, уже через вход, телохранители ввели на поле Хадишевских. Пацаны тут же оскалились, начиная рассматривать тех, кто искалечил их друга. — А, ну и ещё бонус, — продолжил старшой. — Туз с Ковшом компенсировали моральный ущерб. Треть денег уйдёт вам, другие две части на лечение Ералаша и общак. После подойдите к Адидасу. Он выдаст ваши доли. Пацаны загудели ещё громче, сопровождая всё это громким улюлюканьем, хлопками и свистом. — Братец, проконтролируй всё, — сказал Костя, хлопая Вову по плечу и выходя с коробки. Универсамовцы тут же обступили ребят с Такташа, начав безжалостно избивать. Никто не старался соблюдать понятия. Били кулаками, ногами. Всем, чем только можно. Ведь они первые нарушили пацанские понятия. Сев в свою волгу Вершинин поехал домой, ведь там его ждала волнующаяся Царевна. А может и нет? Ну а если нет, то зачем она выходила к нему и так нежно обнимала? Хоть девчушка и не простила его до сих пор, он знал, что лёд начал таять, позволяя ему хоть на несколько шагов приблизиться к тому, что было до этого цирка. ***** Поднимаясь по лестнице, Костя увидел стоящего и курящего около их квартиры телохранителя. — О. Всё решили? Всё нормально? — Да. Царевна как? — Мирка то? Хоть она и не показывает, но я ж вижу, что вся поизвелась. Волнуется. Лёгкая тень улыбки про скользила по лицу Кости. Волнуется. И правда. — Всё. Можешь быть свободен. Ты как раз одет, обут. Иди. — Ну а как же ужин? Я чё зря помогал готовить что ли? — хныча проговорил мужчина. Вершинин хохотнул. Почему-то у него не было сомнений, что его маленькая Царевна заставит кашеварить этого здоровенного лба, одним лишь взглядом. — Жизнь такая, Черепок. Всё. Давай-давай. Ноги в руки и съебался. — Блять, ну как всегда... — надулся и положил руки в карманы Дима, двинувшись к лестнице. Кащей зашёл в квартиру. Бесшумно закрывая за собой дверь, разделся и аккуратно двинулся на запах. Кухня была наполнена ароматом жареного лука, зиры и жареной баранины. Мира стояла у плиты, помешивая казан, когда за спиной раздался почти неслышный звук – шаги, которые знала лучше любого другого звука в мире. Она не обернулась сразу. Может, действительно, не заметила. Может, дала ему несколько лишних секунд просто постоять и посмотреть. Тень его мощной фигуры легла на кухонный стол. Девушка медленно повернулась. Костя стоял в дверях. Целый, невредимый, как и обещал. Без единой царапины. Но в глазах виделась усталость дня, тяжесть разговоров и принятых решений. Ни слова. Просто шагнула к нему и вжалась в его грудь, обхватив руками так крепко, как будто хотела убедиться, что он действительно здесь. — Вернулся, — прошептала в его черную рубашку, такую же, как и на ней. Руки Кащея обняли ее чуть сильнее, чем нужно. — Обещал же. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть в медово-карие омуты, проверить – не врет ли. Но увидела только усталую правду. — Пахнешь порохом из-за своего револьвера, — сказала, делая вид, что хмурится, но уголки губ предательски дрогнули. — А у тебя на руках зира, — он ухмыльнулся, подняв ее ладонь к своим губам. — Почти как духи. Мира вырвала руку, но глаза смеялись. — Иди мойся. Плов почти готов. Но парень не двинулся с места. — Может, помогу? — Ты? — Вершинина подняла бровь. — Ты даже рис от макарон не отличаешь. — Зато могу помешивать, — Костя уже обнимал ее сзади, целуя шею, пока она снова взялась за ложку. — Мешаешь, — пробормотала Мира, но не отстранилась. С губ слетел тихий стон. И стояли так. Она у плиты, он за ее спиной, его руки на ее талии, пальцы девушки, сжимающие ложку чуть крепче, чем нужно. Без слов о том, что было сегодня. Без вопросов, без рассказов. Просто – плов на ужин. Просто – он вернулся целым и невредимым. Просто – она ждала и волновалась. И сейчас этого было достаточно.