33. «Москва, встречай!»
27 сентября 2025 г., 23:21
22 января 1989 год
— Итак. Слушаем меня внимательно! — крикнул на всю качалку, привлекая внимание Костя. Пацаны тут же бросили свои дела, начав смотреть на старшого. — Я с Царевной уезжаю в Москву на несколько дней. За эт время вы должны ходить здесь по струнке. Не влипать ни в какие ситуации, не делать ни никакое дерьмо. Чтоб я не приехал и не начал за вами подтирать говно. На время моего отсутствия Универсамом будут руководить... — закурил Кащей и чуть поморщившись, продолжил. — Адидас с Дедом.
Присутствующие одобрительно загудели. Радуясь явно не тому, что главным будет телохранитель. Все ж плыли от мягкого Вовчика.
Решение далось Вершинину нелёгко. Данная попытка станет для Суворова своеобразным испытательным сроком. Но парень уже заочно знал, что Адидас не вытянет роль старшого. Где-то да облажается. Авторитет-то у него совсем шаткий. И то образовался в те два года, когда ходил под Колей вместо Кита. Поэтому и приставил к нему Деда для контроля. В принципе, Кащей мог бы попросить приглядеть за группировкой и тех же имеющих вес Молоткова с Уразовым, но, старшой ни за что не упустит возможность тыкнуть носом блатного мажорчика в его же проёб, показав, что он и говна не стоит.
А ведь до этого Вершинин с Суворовым были почти как братья. Он сам принял его в группировку, хоть Кит и был против, начал тренировать. Да и просто нормально к нему относился. Часто с денег Вовчика пополнялся общак. Тогда, ещё совсем зелёным, он помогал пацанам выживать, да и просто на него можно было положиться, что в драке, что в жизни. Но сейчас, даже опуская тот факт, что паренек хотел его подсидеть, как Костя узнал виды того на Царевну, отношения резко изменились. Хоть они при всех называли себя «друзьями» и «братьями», каждый знал, что эти слова стали пустым звуком. Они ходили по тонкой грани между давними приятелями и врагами. Как бы это не звучало.
Махнув Вове, Кащей направился к себе в каморку.
— Чё хотел, Кость? — облокотился на косяк железной двери мажорчик.
— Как я уже сказал, пока меня нет – ты за главного. Но...
— Но? — встретились они взглядами.
Старшой затянулся.
— Ты не будешь ничего решать сам. Никаких движений без моего звонка. Никаких разборок с чужими. Никаких самодурств. Либ я, либ Дед на крайняк, — Вова напрягся, но кивнул. — Ты следишь за порядком. Если чёт серьезное – номер знаешь. Не лезешь, где не надо.
— А если кто-то полезет на нас?
Вершинин подошел ближе.
— Сам никто не полезет. Со всеми нормальные отношения, если только их не портить, братец. Ну а если кто-то резко полезет – действуешь. Но только если уверен, что не облажаешься.
Адидас сжал кулаки.
— Я не облажаюсь.
Костя посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.
— Я знаю, какой ты, Вовик. Знаю, как ты ведёшь дела.
Не сказал прямо: «ты никто без меня». Не сказал: «тебя не уважают». Но Вова понял.
— Дед останется здесь, — развернулся парень и надел пальто. — Он будет моими глазами.
Вова резко выпрямился.
— Дальше указаний ждать? — процедил Суворов.
Костя ухмыльнулся.
— Иди, братец.
Адидас отошел и направился к боксирующим на ринге суперам, а Кащей, махнув Деду с Черепом, прошёл наверх к выходу.
Выйди на улицу лёгкий морозец, совсем не лепящийся к январю, охватил щеки. Подойдя к волге, парень развернулся и облокотился на дверь. Телохранители остановились около него. Дед достал из своей кожаной куртки четыре билета и паспорта.
— Как ты и просил. Купе выкуплено для Вас.
— Молодец, — забрал всё Костя, кладя к себе. — А теперь слушайте сюда. Вова – тормоз, и Вы эт знаете. Авторитета ноль, мозгов на троечку. Я ему, конечно, сказал «следи за пацанами», ну а Вы за ним. Чтоб ни одного лишнего телодвижения, никаких проебов. Если чёт пойдёт не так, сразу мне сигнал.
Череп хмыкнул.
— А если он реально накосячит?
Костя медленно выдохнул дым, прищуриваясь.
— Тогда приеду и буду разруливать. Но лучше до этого не доводить. Я не хочу возвращаться в пиздец. Вы – мои глаза и руки, пока меня нет. Держите ухо востро.
Развернувшись, Вершинин открыл дверь машины, завёл мотор и отъехал от качалки, оставив около неё провожающих взглядом телохранителей.
Зайдя домой, Костя наткнулся на стоящий у двери чемодан.
— Кость, это ты? — послышался голос супруги.
— Ага, Царевн.
К парню выбежал Рычаг с замученным видом.
— Я устал за ней ходить по пятам. По комнате туда-сюда, туда-сюда. Можно я посижу?
Кащей рассмеялся, показывая кивком в сторону кухни, а сам прошел в спальню, где перед открытым шкафом стояла недовольная Мирослава.
— Костя! Я не пойму, где ты был? До поезда меньше 2-х часов! А ты ещё свои вещи не собрал!
Подойдя вплотную, руки парня обвили мою талию. Муж наклонился к уху. Горячее дыхание обожгло кожу.
— Мне собраться только подпоясаться. Не злись, Царевн.
— Ну раз так, — развернулась я к нему с грозным видом. — На кровати сумка, складывай и выноси к чемодану. Только учти, что в ней помимо всего, будет ещё еда.
— Ой какая грозная, — жадно впился губами Вершинин в мои. Сначала я упорно не отвечала на поцелуй, но потом всё-таки сдалась, разомкнув и впуская его язык свой рот. Руки начали гулять по моему телу, останавливает на груди.
— Ну, Кость... — оторвалась я от него. — Мы опоздаем...
Он что-то недовольно пробурчал, он всё-таки отстранился, выпускай меня из своих лап.
*****
— Так. Этим двум я уже наказал, чтоб следили за всем, теперь говорю тебе. Смотришь, чтоб Вовчик никуда не влип. Если будет какой-то проёб, со всех прошу.
— Конечно, босс. Все будет в лучшем виде, — кивнул Рычаг, пожимая руку.
— Молодой человек, поезд отправляется. Либо заходите, либо оставайтесь на платформе, — поправила очки молоденькая проводница, писклявым голоском.
— Удачи там.
— Ага, — запрыгнул Кащей, в начавший движение паровоз.
Не спеша пройдя по вагону, по-хозяйски зашёл в купе. Сняв и скинув на верхнюю полку свое пальто, расположился напротив меня. Через несколько минут проводница проверила билеты и со спокойной совестью скрылась у себя в каморке.
— А там точно нас примут? — нарушила я тишину, отрываясь от французской книжонки.
— Да. Они нас ждут. Не переживай. Все будет хорошо.
— Кость, ещё в посольство надо будет заехать.
— Зачем? У тебя ж отпуск, — нахмурился он.
— Ангелина звонила. Говорит, какой-то важный человек приезжает из Китая. Я нужна в качестве переводчика.
— Без тебя никак? Мы так-то едем не для этого.
— Никак. У нас только два специалиста. Я и Шепилов. Он однажды уже встретил... вместо того, чтобы поприветствовать и рассказать о нашей стране, начал нести какую-то ахинею. В общем, как говорит Лина: «что не слово, то пиздец...»
«Московское посольство, июль 1987 года
Лето раскалило московские улицы до дрожи в воздухе, но внутри посольства царила прохладная, почти ледяная официальность. Все ждали. С минуты на минуту должна была подъехать китайская делегация во главе с послом. Встреча ответственная, любая оплошность грозила обернуться международным скандалом.
Главным переводчиком назначили 27-ми летнего Геннадия Шепилова – паренька с безупречным, на первый взгляд, знанием китайского, хотя в штате была ещё одна специалистка – 23-х летняя Мирослава Свиридова. Она стояла на ступеньках рядом со своей подругой Ангелиной, в длинной бежевой юбочке, белой блузке и очечках с тонкой оправой, сжимая в руках блокнот с заметками. Гена, уверенный в себе, отряхнул серый идеально сидящий костюм, будто на нём что-то было, поправил галстук и бросил на неё снисходительный взгляды с прямым подтекстом: «смотри что сейчас будет и учись, мелочь». Девушка лишь закатила глаза и перевела взгляд на подругу.
Наконец подъехал чёрный правительственный автомобиль. Из него вышел китайский посол Ян Чжэнхуа. Высокий, с невозмутимым лицом, одетый в строгий тёмный костюм. К нему тут же подлетела глава посольства, Марина Витальевна, с широкой дипломатической улыбкой. Обменялись рукопожатиями и несколькими формальными фразами на идеальном английском – и вот уже вся группа двинулась к входу.
Гена сделал шаг вперёд, расправил плечи и начал приветственную речь на китайском, изящным жестом указав на Свиридову с Кузьминой.
— А это мои коллеги.
Девушки вежливо кивнули. Посол ответил коротким поклоном.
Затем Шепилов начал рассказывать о Москве или, по крайней мере, так должно было быть. Но через несколько секунд Мирослава почувствовала, как у неё холодеют кончики пальцев.
Он говорил не о столице. Он говорил о собаках, которые летали на трубе запутались на дереве.
Посол медленно моргнул, его брови почти незаметно поползли вверх.
Девушка не поверила своим ушам. Она резко повернулась к Марине Витальевне, которая ещё не успела ничего заподозрить, и быстро прошептала:
— Он несёт какую-то чушь! Говорит про собак на дереве!
Лицо начальницы побелело. Она бросила взгляд на Шепилова, потом на посла, который теперь смотрел на них с вежливым, но настороженным недоумением.
— Простите, небольшое недоразумение, — быстро сказала Марина Витальевна, улыбка на её лице стала жесткой.
Она резко подозвала Мирославу жестом.
— Теперь ты будешь переводить.
Гена застыл, его глаза расширились. Свиридова почувствовала, как в груди резко колотится сердце, но времени на панику не было. Она сделала шаг вперёд, собралась и заговорила. Чисто, уверенно, без единой ошибки.
Посол наконец расслабился, его губы дрогнули в улыбке, в глазах появился интерес. Он кивнул и стал внимательно слушать, а Марина Витальевна, бросая на парня ледяные взгляды, взяла его под руку и увела в кабинет разбираться.
— Господин посол, если позволите, я покажу вам Москву так, чтобы Вы почувствовали её душу.
Красная площадь – сердце столицы. Они начали с самого главного. Летнее солнце золотило купола Василия Блаженного, а над Кремлём развевался алый флаг.
— Эта площадь – не просто символ нашей страны, — говорила Мирослава, — Это место, где история оживает. Видите эти камни? По ним ступали цари, революционеры, солдаты Победы...
Посол внимательно слушал, изредка задавая вопросы. Когда он поинтересовался, почему собор такой пёстрый, Свиридова, не задумываясь, ответила:
— Говорят, Иван Грозный приказал ослепить мастеров, чтобы они не смогли повторить такую красоту. Но это лишь легенда. На самом деле, каждый купол — это символ.
Китайский дипломат одобрительно хмыкнул. Он ценил историю, особенно когда её рассказывали с огнём.
ГУМ и «советский шик». Пройдя через Воскресенские ворота, они зашли в Главный универсальный магазин. Прохлада мраморных полов была приятной после летнего зноя.
— Здесь можно купить всё: от кавказских специй до французских духов, — улыбнулась девушка. — Но главное – это мороженое. Пломбир в вафельном стаканчике. Обязательно попробуйте!
Посол, обычно сдержанный, не смог устоять перед искушением. Пока он ел, Мирослава рассказала, как в 30-е годы ГУМ стал символом изобилия в стране, где его часто не хватало.
— У вас в Пекине тоже есть такие места? — спросила она невзначай.
— Есть, — ответил он. — Но мороженое не такое вкусное.
Они рассмеялись.
Парк Горького — дыхание свободы. Далее они отправились к Москве-реке. Там царила оживлённая атмосфера: молодёжь каталась на роликах, художники продавали этюды, из репродукторов лилась музыка.
— Это место, где москвичи отдыхают от политики и проблем, — сказала Свиридова. — Здесь можно просто... жить.
Они прошли мимо танцплощадки, где пары кружились под «Лаванду» Софии Ротару. Посол вдруг остановился.
— Эта песня... она мне знакома.
— Она популярна во всём соцлагере, — кивнула Мирослава и улыбнулась. — Музыка — лучший дипломат.
Воробьёвы горы — прощание с Москвой. Завершающей точкой стала смотровая площадка. Отсюда столица лежала, как на ладони: сталинские высотки, извилистая лента реки, купола университета...
— Когда-то Лермонтов писал, что лучший вид на Москву отсюда, — прошептала девушка. — Я всегда думала, что он имел в виду не только пейзаж, но и... надежду.
Посол задумался, потом тихо сказал:
— Вы не просто переводчик. Вы – проводник.
Она смутилась, но кивнула.
— Спасибо. Но главное, чтобы Вам понравилось.
— Понравилось, — ответил он твёрдо. — И не только Москва.
Девчушка покраснела и завела за ухо прядь белых волос.
Чёрный «ЗИЛ» плавно скользил по московским улицам, оставляя за собой вечерние огни. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь мягким гулом двигателя. Мирослава смотрела в окно, где мелькали силуэты домов, деревьев, прохожих – вся эта московская жизнь, которая стала для неё такой привычной.
Посол, до этого молчавший, вдруг повернулся к ней:
— У вас есть любимый человек?
Вопрос прозвучал неожиданно, почти интимно. Переводчица вздрогнула, почувствовав, как внутри всё сжалось. Она потупила глаза, машинально прикусив внутреннюю сторону щеки. Потом подняла взгляд и выдавила лёгкую улыбку.
— Есть. Вернее, был... — голос дрогнул. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Костя. Мой... жених. Почти...
Говорить было больно, но почему-то именно сейчас, в этой машине, рядом с этим почти незнакомым человеком, слова вырывались наружу сами.
— У него медово-карие глаза, в которые смотришь и тонешь, и кудряшки, которые никак не хотят лежать ровно. Мы дружили с детства. А потом... — она замолчала, глядя на свои руки. — ...потом сильно поссорились. Много лет назад. И с тех пор не общаемся.
Горло сжало, в носу защекотало. Она резко отвернулась к окну, но было уже поздно. По щеке скатилась предательская слеза. Быстро смахнула её пальцами, сделала глубокий вдох и повернулась обратно, стараясь казаться спокойной.
Посол смотрел на неё внимательно, без жалости, но с пониманием. Потом мягко приобнял её за плечи, совсем по-отечески.
— Если Вы до сих пор любите, значит, ещё не всё потеряно, — сказал он тихо. Его голос был тёплым, как летний ветер. — Детская дружба, первая любовь... Такие вещи не забываются. Ни у Вас. Ни у него. Я уверен.
Мирослава хотела что-то ответить, но слова застряли где-то в груди. Вместо этого она просто кивнула, чувствуя, как в сердце что-то сжимается.
Машина свернула к посольству. Огни фонарей отразились в её ещё влажных глазах.
— Спасибо, — прошептала она.
Экскурсия прошла идеально. Посол подписал все документы, остался доволен и перед отъездом вручил Свиридовой подарок – изысканное китайское красное кимоно с цветами сакуры и журавлями, тончайший шёлк, переливающийся в свете люстр.
— Это слишком дорого, я не могу... — попыталась отказаться она, но посол лишь улыбнулся.
— Вы заслужили. Надеюсь, Вы встретитесь с Константином и поговорите. Любовь живёт долго. Всё наладится, — сказал он твёрдо.
И в его глазах читались тепло и уважение.
Тем временем Геннадий Шепилов, бледный и потрёпанный, выходил из кабинета Марины Витальевны. Его карьера в МИДе висела на волоске. А Мирка, вернувшись домой, развернула шёлковое кимоно и рассмеялась:
— Ну что, Москва, спасибо за приключение».
Костя усмехнулся и покачал головой.
— Оказывается, ты и там незаменима.
— Ну справлялись же как-то без меня за эти дни. Это лишь единичный случай. Больше во время отпуска не будет работы. И ещё... — закусила я внутреннюю сторону щеки. — Мне в издательство надо...
— Что? Кто этому Денису? — почувствовала я на себе тяжелый взгляд мужа. — Нахуя?
— Мне надо книги отдать. Китайскую я уже перевела, а тут осталось 25 страничек. Плюс, возьму новые.
— Ты не поедешь к нему, — отрезал Кащей.
— В смысле? — подняла на него глаза.
— В прямом. Позвонишь, и я ему вынесу. Не хочу, чтоб ты пересекалась с ним.
— Ну ты опять? Мы только решили всё. Снова твоя ревность, — закатила глаза и сложила ручки груди.
— Ну не злись, Царевн. Всё ж хорошо, ну, — встал Костя и, закрыв дверку купе на замок, устроился на моей полке.
— Костя... — начала я, но его горячие ладони схватили меня за бёдра, впиваясь пальцами.
— Ты слишком долго в этом, Царевн... — прошептал он хрипло, целуя мою шею. — Слишком долго.
Его руки скользнули под мои джинсы, грубо сжимая нежную кожу бёдер. Я ахнула, когда он резко стянул ткань, обнажая меня.
— Тут же люди... — попыталась протестовать, но он перекрыл мои губы своим ртом, жадно, страстно целуя, не давая говорить.
— Пусть слышат, — прошептал, срывая с неё последнюю преграду.
Её тело вспыхнуло под его прикосновениями, кожа покрылась мурашками, а внутри всё сжалось от дикого, запретного возбуждения.
— Дурак...
Он опустился между её ног, медленно, словно растягивая момент. Его пальцы скользнули по внутренней стороне бёдер, заставив Миру вздрогнуть. Кожа там была невероятно нежной, почти бархатистой, и он не мог удержаться, чтобы не оставить несколько горячих поцелуев – сначала на дрожащих мышцах, потом ближе, ближе...
— Ты вся дрожишь, Царевн... — прошептал он. Дыхание обожгло влажную кожу.
Он начал с лёгких, едва ощутимых касаний. Кончик языка скользнул вдоль её щели, наслаждаясь вкусом, солоноватым и пьянящим.
С губ девушки сорвался стон, когда он провёл языком чуть выше, едва задев клитор, но тут же отстранился, заставляя её хныкать от нехватки.
— Не мучай... — голос звучал хрипло, почти умоляюще.
Но Кастя любил это – любил, как она теряла контроль, как её тело напрягалось в ожидании. Он снова опустился к ней, но теперь уже не собирался играть. Его губы сомкнулись вокруг клитора, мягко втягивая. Язык начал быстрые, вибрирующие движения: то кружа вокруг, то надавливая прямо на самую чувствительную точку.
Царевна закусила губу, её пальцы впились в его волосы, пытаясь прижать его ближе.
— Да... вот так... — её слова растворились в сдавленном стоне, когда Кащей добавил пальцы – два, глубоко вошедшие в неё, изгибаясь внутри в том самом месте, которое сводило с ума.
Она закинула голову назад, тело выгнулось в дугу, и он почувствовал, как бёдра начали мелко дрожать. Парень знал, что Мира близко. Дыхание стало прерывистым, а стоны громче, отчаяннее, не стесняясь людей за тонкой перегородкой. Ускоряя движения, он прижал ладонь к низу живота, удерживая её на месте, не давая убежать от нарастающего удовольствия.
— Я... я... боже... — голос сорвался, и она кончила. Волны оргазма прокатились по всему телу. Вершинин не останавливался, смягчив ласки, пока судороги не стихли, а пальцы не разжали волосы.
Не дав опомниться после оргазма, его губы нашли её рот, горячий и сладкий, а руки скользнули под спину, прижимая к себе так близко, что она почувствовала его возбуждение через ткань брюк.
— Ты же не думаешь, что я закончил с тобой? — прошептал он. В его голосе звучала опасная игривость.
Ответом стал жадный поцелуй, зубы, впивающиеся в его нижнюю губу, и пальцы, расстёгивающие ремень. Она торопилась, но он поймал её запястья, прижал к матрасу и перевернул на живот.
— Нет-нет, сегодня всё будет... медленно.
Его голос обжёг её, как прикосновение раскалённого металла.
Кащей спустил с себя брюки. Руки перешли к её кардигану, надетому на голое тело, расстегивая пуговку за пуговкой и обнажая спину, поясницу. Его ладони скользили по нежной коже, словно запоминая каждый изгиб, а губы оставляли горячие следы вдоль позвоночника. Царевна пыталась выгнуться навстречу, но он удерживал её, наслаждаясь беспомощностью.
— Прошу... — голос сорвался, когда его пальцы снова коснулись влажных складок, уже таких чувствительных после первого оргазма.
Вершинин вошёл в неё не сразу, сначала лишь кончиком, заставляя почувствовать каждый миллиметр. Девчушка застонала, впиваясь пальцами в простынь, когда он, наконец, заполнил её полностью.
Глубоко. Медленно. Невыносимо.
Кащей замер, давая привыкнуть, а сам наклонился, чтобы шептать на ухо похабные слова, от которых тело вспыхивало снова.
— Ты так туго принимаешь меня... Боже, как же эт сладко и невыносимо приятно.
И тогда он начал двигаться.
Сначала плавно, почти лениво, но с каждым толчком ритм ускорялся. Она встретила его движения, откинувшись назад, чтобы он мог проникать ещё глубже. Его ладони сжали её бёдра, пальцы впились в плоть, и Костя уже не мог сдерживаться. Толчки стали жёстче, торс прижимался к её ягодицам с каждым движением.
Вершинина чувствовала, как внутри неё нарастает новый виток удовольствия.
— Я... Я снова... — она не договорила. Рука мужа скользнула между её ног. Пальцы нашли её клитор, нажимая в такт ударам.
Это было слишком.
Её тело напряглось, ноги затряслись, и она закричала в подушку, когда второй оргазм накрыл с новой силой. Костя не останавливался, чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг члена.
— Кончай со мной... — повернула голову Мира, её губы дрожали.
И он потерял контроль.
Глухой стон вырвался из его груди, когда он в последний раз вогнал себя в неё до предела и отпустил свой контроль. Горячая волна накрыла его, тело обмякло, и он рухнул рядом с ней, дрожа от наслаждения.
Минуту, другую они просто лежали, пытаясь отдышаться.
— Как думаешь, они всё слышали? — прошептала девушка ему на ухо
— Определенно.
23 января 1989 год
«Поезд Казань-Москва прибывает на первый путь», — послышалось из громкоговорителей. В тамбуре уже стоял оживлённый люд, который, казалось, готов выпрыгнуть прям на ходу.
Паровоз остановился. Первой на платформу выпрыгнула проводница, мило всем улыбаясь и желая замечательного пребывания в столице.
Спустив багаж, Костя протянул мне руки и аккуратно снял с порожек. Медленно зайдя и пройдя по зданию вокзала, мы вышли в город. Было раннее утро, на улице находились лишь прибывшие и уезжающие москвичи.
— И чё? И куда? — огляделся по сторонам Костя.
— К таксистам. Пусть везут нас, — пожала я плечами и направилась к стоящим недалеко мужчинам, на машинах красовались чёрные шашечки. За мной поплёлся сонный Вершинин, ведь этот дурачок встал ровно за 10 минут до прибытия.
— Доброе утро. Не доведёте нас? — подошла я к усатому водителю в дубленке.
— Доброе, доброе! — оглядел нас с ног до головы водитель, останавливая взгляд на шубке и серёжках. — Конечно, красавица. 20 рублей и я весь Ваш.
— Хорошо.
Сказав адрес и погрузив в машину сумки, мы поехали домой. Мужичок хотел было поболтать, но Кащей сразу дал понять, что нам не интересны данные беседы. Всю оставшуюся дорогу мы провели под песни «Ласкового мая», тихо доносившиеся из магнитолы.
Отдал деньги, остановились перед знакомой многоэтажкой. Именно здесь я провела последние восемь лет.
— На каком этаже живёшь? — подошел ко мне муж, тоже оглядывая здания.
— Седьмой. 71-я квартира.
— Это мне так далеко тебя поднимать?..
Я повернулась к нему и приподняла бровь.
— А что слабо? — ухмыльнулась я.
— Пф, нет, — хотел было подхватить меня Вершинин.
— Не надо. У нас есть лифт. Пошли.
Провернув ключ, первой вошла в квартиру, вдохнула знакомый запах. Табак с вишней, кофе и нотки клубничных духов.
Две комнаты, кухня и раздельный санузел – роскошь по меркам Москвы конца восьмидесятых. Здесь жила одна, и это было её царство.
Прихожая – узкая, но уютная. На вешалке, лёгкая курточка, шарф. На тумбочке — зонтик в чехле и пара туфель, брошенных в спешке. На стене – зеркало в резной раме, перед которым она поправляла волосы перед выходом.
Кухня маленькая, но обжитая. На плите алюминиевый чайник. В углу — холодильник «Бирюса», на дверце которого магнитики из разных стран, из которых приезжали важные «гости» и несколько фотографий с семьей, друзьями и Костей, ведь даже за время долгой разлуки она не могла выкинуть его из своего сердца. На столе вазочка с конфетами, пачка сигарет «Ява» и пепельница с парой окурков. На подоконнике засохшая герань в керамической плошке и небольшая радиола.
Гостиная – просторная, светлая. У окна диван, застеленный пёстрым покрывалом, на нём – пара подушек. Напротив, стенка с книгами: томики стихов, перепечатанные на машинке романы, пара модных журналов. На нижней полке — проигрыватель «Вега» и стопка пластинок: «Кино», «Аквариум», кое-что заграничное, привезённое Таней из-за рубежа. На стене большие овальные часы с медленно качающимся маятником.
Спальня. Двуспальная кровать с мягким одеялом, на тумбочке стоит лампа под абажуром, фото с их последнего вечера вместе и тюбик крема для рук. В углу — трельяж с клубничными и вишневыми духами, несколько пачек линз, помадой и резинками с ободком. В шкафу – несколько платьев, юбки-карандаши, джинсы-«варенки» и парочка «дефицитных» кофточек из Польши. На полу мягкий коврик.
Ванная. Тесная, но чистая. На полочке шампунь, брусок мыла и бритва с запасными лезвиями. В углу – тазик для стирки, а на веревке давно высохшие колготки и пара носочков.
— Ну квартирка ничего такая, — прошелся по комнатам Костя, оглядывая всё вокруг и останавливаясь у засохшего цветка. — Эх, бедный. Пал смертью храбрых.
— Да ну тебя! — закатила я глаза, наливая чайник. — Всё равно он не цвел последние полтора года. Тебе кофе? Чай?
— Кофе.
— В холодильнике... эм... — осеклась я, вспоминая всю плачевность ситуации. — Ладно. Что было там уже давно не катит
Вершинин устремил взгляд на гудящий морозильник, подошел и начал рассматривать фотографии. Точнее одну. Их. Её она не могла повесить сейчас, да и не успела бы. Значит снимок висел здесь ещё до её отъезда.
— Ты чего застыл? — развернулась я к нему.
— На нашу фотографию смотрю.
Я подошла ближе и, став слева от него, обвила торс руками, вдыхая аромат его одеколона.
— Она была повешена в самый первый день моего приезда в Москву. Как только я зашла на кухню, поняла, что здесь ей самое место. С того самого момента она висела, каждое утро и вечер заставляя ощущать эту ужасную боль потери. Я люблю тебя, Кость, — подняла я на него исподлобья взгляд.
Голос дрогнул. Не от грусти, а от странного ощущения, что они каким-то чудом прошли сквозь годы и остались теми же.
Он повернулся. В его глазах — та же тёплая искра, что и тогда, на школьном дворе в восемнадцать, когда он знал, что влюблён в неё. Ладонь легла на её щеку, большой палец провёл по скуле, будто проверяя: реальна ли она.
А потом он поцеловал.
Нежно. Без спешки. Как будто заново ставя печать на обещании, которое дал себе много лет назад. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми от утренней щетины, и Мира почувствовала, как в груди расплывается сладкая тяжесть. Она прикрыла глаза, ответила лёгким движением губ и на мгновение ей показалось, что за спиной снова играет тот самый вальс, а её босые ноги стоят не на кухонном линолеуме, а на растрескавшемся школьном асфальте.
Когда он оторвался, их дыхание смешалось, а на губах остался вкус чего-то бесконечно своего.
— Я знал ещё тогда, что мы будем вместе, — прошептал он, касаясь её лба своим.
*****
Центральная клиническая больница.
Холодный зимний ветер бил в лицо, когда Мирослава и Костя вышли из такси у высокого серого здания больницы. Девушка нервно сжала мужа за руку, её пальцы дрожали.
Кабинет был светлым, пахло лекарствами и стерильностью. Профессор Громов, пожилой мужчина с тридцатилетнем стажем внимательно изучил историю болезни и выписку.
— Мирослава Викторовна, я понимаю, как Вам тяжело. Но давайте разберёмся. Случай не простой. Нужно сдать анализы и провести обследование. Вы сегодня готовы приступить к этому?
— Да. Конечно.
Он назначил полное обследование: УЗИ малого таза. Гистероскопию. Анализы на гормоны.
Мирослава боялась, но Костя не отходил от неё ни на шаг. Всё утро и день они провели в больнице, совершая разнообразные манипуляции с её телом. Под конец ноги совершенно перестали слушаться девчушку. Вершинин легким движением подхватил её на руки и понес к кабинету врача.
— Итак, — вышел к супругам Громов. — Мы всё благополучно сделали. Через несколько дней придут результаты обследования. Как только все нужные бумажки будут у меня, я наберу. Предположительно послезавтра. Сейчас можете быть свободны.
— Спасибо, Станислав Владимирович, — тихо прошептала я.
— Да пока, собственно, не за что. Вы главное не нервничайте. Плохие эмоции ни к чему хорошему не приводят.
Не нервничать? Хах. Жизнь в Казани сравнима с пороховой бочкой, которая в любой момент может так рвануть, что мама не горюй.
Выйдя из больницы, прижалась к мужу. Парень нежно обхватил мои плечи, оставив поцелуй на виске.
— Переживаешь? — прошептал он тихо.
— Тебе честно? Да. Очень. Я до случившегося никогда не задумывалась об этом. Ну будут и будут когда-нибудь дети. Как обыденность. А сейчас это звучит как несбыточная мечта.
— Я знаю, что все будет хорошо. А я тебя никогда не обманывал. Ты мне веришь?
— Тебе верю.
— Вот и славно. Ну к, не грустим. Ты мне вот чё скажи, Царевн, чем займемся сегодня?
— Можем прогуляться или посидеть где-нибудь. Ты же, наверное, тогда в Москве ничего особо не разглядел.
— Куда хочешь пойти? — спросил Костя, закуривая «Мальборо», купленный утром перед больницей. Дым вырвался из его губ и тут же растворился в холодном воздухе.
Я задумалась, ведь знала Москву как свои пять пальцев. Восемь лет жизни здесь не прошли даром.
— Можно в «Артистическое» заглянуть. Или в «Прагу»... Кофе там отменный.
Но Костя вдруг улыбнулся, словно вспомнив что-то важное.
— А помнишь то кафе-мороженое, где ты с друзьями после выпускного сидела?
— «Лакомку»? Хорошо, пойдем туда.
— Оно еще существует?
— Конечно, — улыбнулась я. — Там до сих пор подают то самое шоколадное мороженое с вишнёвым сиропом.
Дверь со звонким колокольчиком распахнулась, и их обдало теплым воздухом, пахнущим ванилью и жареной вафлей. Интерьер почти не изменился с 1986 года: мраморные столики, диванчики, на стенах зеркала в позолоченных рамах, тускло отражавшие полупустой зал. Лишь выцвевшие шторы и мелкие трещинки на потолочной лепнине выдавали время.
— Вот тот столик у окна, — я тронула Кащея за локоть. — Мы сидели именно здесь... Я тогда плакала, потому что не увидела тебя, а так хотела...
Костя снял пальто, помог девушке с шубой, пальцы слегка дрожали. Он оглядывал кафе, будто заново переживая тот день: как Мирослава в легком розовом сарафанчике зовёт его, как ее подруги – Таня с Ангелиной вытирали ей слезы салфеткой, а он, спрятавшись за стволом, наблюдал за всем этим.
— Шоколадный пломбир с вишневым сиропчиком, два! — крикнула пожилая женщина за стойкой, узнав Мирославу кивком. — А, Мирочка? Не видела тебя уж год!
— Я в Казани была, теть Том, — отозвалась я, усаживаясь у знакомого окна.
— А теперь вернулась? С мужем? — она оценивающе посмотрела на Вершинина, ставя перед нами хрустальные вазочки. Вишневый соус стекал густыми бордовыми ручьями по шарикам пломбира.
— Да, — ухмыльнулась я, и Костя невольно выпрямился под этим «да».
Он молчал, ковыряя ложечкой мороженое, пока я рассказывала о смешных моментах учебы. Потом вдруг встал.
— Я сейчас.
Он вышел на мороз, оставив пальто на вешалке. Я смотрела в окно: он быстро пересек улицу, скрылся в павильоне. Из-за плохого зрения не разглядела что именно там продавали, а через десять минут вернулся, держа в руках большой плотный букет. Розовые гвоздики. Те самые, махровые, с едва уловимым пряным ароматом.
— Прошлый раз я не решился сам подарить тебе их, — он положил цветы на мрамор стола. Лепестки ярко выделялись на фоне снега за окном. — Теперь... я не прячусь.
Она взяла одну гвоздику, прижала к щеке. Холодок от лепестков смешался со сладким послевкусием шоколада.
Мороженое растаяло, превратившись в сладкое месиво, но они не замечали. Рука Мирославы накрыла его руку, пальцы сцепились.
— Закажем еще порцию? — спросила она, в глазах ее стояли слезы, но это были слезы тепла. — Теперь мы можем съесть хоть три.
— Три, — кивнул Костя. — За прошлое, настоящее и...
— ...и за то, что ты больше не прячешься за деревьями, — закончила она, и он рассмеялся, впервые за этот разговор легко и свободно.
В зеркале на стене отражались их фигуры: Царевна, прижимающая к губам гвоздику, Кащей, смотрящий на нее с обожанием, которое не стерли ни восемь лет разлуки, ни страх, ни снежные московские зимы. А за окном, медленно и торжественно, падал новый снег – чистый, как страница, на которой еще столько можно написать.
«А жизнь не кончится завтра.
Она у нас будет длинной,
Но ты успей всё сказать мне
Пока мы молоды, пока мы любимы.
И ты не бойся быть слабой,
А я с тобой буду сильным,
Ведь жизнь не кончится завтра
Пока мы молоды, пока мы любимы...»
24-25 января 1989 год
За окном ещё темно, но город уже потихоньку начинает шевелиться. Снег, выпавший ночью, приглушил звуки улиц. В квартире царит тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего Вершинина. Я открыла глаза, моргнула, привыкая к слабому фонарному свету, пробивающемуся сквозь занавески. Аккуратно потянулась к будильнику. Стрелки ещё не дошли до положенного часа. Механизм тихо щёлкает, замирая в безмолвии. Повернувшись на бок, замираю, глядя на Костю.
Он спит крепко, лицо расслаблено. Сейчас не кажется тем грозным Бессмертным. Тёплый, родной, беззащитный. Ресницы отбрасывают лёгкие тени на скулы, губы чуть разомкнуты. Если сейчас поцелую его, заворчит что-то невнятное и потянет обратно под одеяло.
Осторожно приподнявшись, чтобы не разбудить, босыми ногами ступаю на холодный пол. Тихими шагами иду на кухню, включая свет. Не нарушая традиций, завариваю себе кофе и выхожу на балкон. Прикурив, вдохнула пряный табачный дым. Вроде бы обычное утро. Работа. Посольство. Встреча и документы. Размеренная жизнь, одним словом. Но за этот месяц в Казани я отвыкал от этого. Там постоянно ждешь какого-то подвоха. Постоянные стычки группировок, похищения, старая жизнь и приключения. Адреналинчик. А здесь... не то что-то. Хах. Наверное, ненормально любить то, что ломает тебя...
Вдавив окурок в пепельницу, вышла с балкона. Отпив кофе, начала готовить Вершинину завтрак. Яйца, мало, хлеб.
Пока на сковороде шипят яичница и гренки, пошла в ванную. Горячая, почти обжигающая вода, пар клубится в воздухе. Помыв и высушив голову, стоя перед зеркалом, надела линзы и нанесла макияж. Тушь, аккуратные стрелочки, чуть румян, вишневого цвета матовая помада.
Зайдя на кухню, сняла со сковороды яичницу с гренками и, положив на тарелку, поставила на стол.
В спальне Костя всё ещё спит, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сползло, обнажив мощное плечо, покрытое тёмными татуировками. Он не шевелится, лишь глубже зарывается в мою подушку.
Накрыв его, подошла к шкафу и достала бордовый брючный костюм с белым шелковым топом на тонких бретелях. Переодевшись, присела на край кровати, наклонилась, губы коснулись его щеки сначала легко, почти невесомо, потом чуть увереннее.
— Кость...
Он хмуро заворчал, не открывая глаз, и попытался утянуть меня за собой, обвив рукой талию.
— Не-а, — мягко высвободилась, поймав его ладонь в свою. — Я уже опаздываю.
Он приоткрыл один глаз, потом второй, сонный, недовольный.
— В такую рань... — пробурчал он хриплым ото сна голосом.
— Восемь утра, Кащейка. Завтрак на столе. Кофе ещё горячий.
Он провёл ладонью по лицу, сминая остатки сна, и сел, опираясь на локоть. Одеяло сползло, обнажив грудь, исчерченную татуировками и шрамами.
— Если соберешься куда-то, записку оставь, — провела пальцами по его волосам, чуть растрепанным, и встала. — Не хватало мне ещё тебя искать по всей Москве. Морги и больницы обзванивать.
Он хрипло рассмеялся и потянулся за сигаретами на тумбочке.
— Я ж взрослый мальчик. Всё понимаю. Не исчезну. Не волнуйся.
— Обещаешь?
— Обещаю, — закурил, щурясь на меня сквозь дым. — Иди уже, дипломат.
— А в лоб за сигареты в квартире? Ну к жопу поднял и на балкон, — шуточно ударила его.
— Ой, какая грозная.
— Да, да, такая я.
В прихожей на секунду задержалась, прислушиваясь. Дверь спальни отворилась, потом шарканье босых ног по полу. Значит, встал.
Духи, ключи, перчатки, последний взгляд в зеркало.
Дверь закрылась за мной тихим щелчком. В груди сразу появилось то самое неприятное предчувствие. Я смутилась. Неужели встреча пойдёт не по плану?.. надеюсь нет. Глубоко вдохнув, вышла на улицу и, еле заметно прихрамывая, пошла в сторону метро. Начиная себя непроизвольно накручивать.
*****
Здание посольства выделялось среди советской архитектуры. Строгое, но элегантное, с колоннами, высокими окнами и массивными дубовыми дверьми. Флаг развевался на фоне серого московского неба, а у ворот, как всегда, стояли двое сотрудников охраны – Гоша и Родя в тёмной форме. Они узнали меня, кивнули, пропуская внутрь.
За тяжелыми дверьми располагался просторный холл с полированным паркетом, на стенах висели портреты и дипломатические грамоты в золочёных рамах. В воздухе витают нотки древесины, кофе и едва уловимый аромат дорогого парфюма. Здесь всегда пахло так, будто время текло медленнее, чем за пределами этих стен.
Прошла мимо секретариата, где две машинистки стучали по печатным машинкам, и поднялась по лестнице на второй этаж. По пути встретила пару коллег и обменялась короткими формальными кивками, но никого не остановила.
Рабочее место было небольшим, но уютным: стол с аккуратными стопками документов, пепельница (пустая. Я не курила в помещении, но гости иногда позволяли себе сие развлечение), на стене календарь с видами Праги. Бросив сумку на кресло, сняла шубку и пошла к Ангелинке.
Дверь в кабинет отдела кадров была приоткрыта. Оттуда доносился смех. Я постучала и вошла без церемоний.
— Ну наконец-то! — раздался радостный возглас.
Подруга сидела за столом, заваленным бумагами, но при виде меня её зелёные глаза засветились за стёклами очков.
Коля, сидящий рядом, поднял на меня взгляд и тут же расплылся в улыбке:
— Привет, Мирка!
— Привет, дорогие.
— Коль, ну к метнись нам за кофе с какой-нибудь булочкой. А то наша мадама, небось, нихрена не ела сегодня. Ты представляешь, как я тебя ждала! — Ангелина вскочила и, чуть не опрокинув стопку документов, начала меня обнимать. А Кузьмин встал и, недовольно скривив лицо, вышел из кабинета. — Ты даже не представляешь, что происходит!
Девчушка наконец отпустила меня, усаживая на стул подле неё.
— Догадываюсь, — тяжело вздохнула я. — Китайский важный хер.
— Ага, Мегера уж с утра рвет и мечет. Затела ко мне, в глазах молнии. Про тебя спрашивала. Придёшь, не, — Ангелина понизила голос, хотя в коридоре никого не было. — А то ж хер этот попросил именно тебя видеть.
Я замерла.
— Меня? Почему...
— Без понятия! Может тот прошлый про Генку рассказал. Ты то единственная здесь, кто нормально говорит на китайском, — перебила подруга. — Так и написал в документе: Свиридова Мирослава Викторовна.
В её глазах читался восторг. Ангелина всегда любила драму и важные поручения, особенно если они касались кого-то другого.
Я медленно выдохнула.
— Ну что ж... Тогда лучше мне пойти и узнать, что от меня хотят.
— Ды погоди! Ты мне лучше расскажи по Казань, про кудрявого твоего. Нууу! Я вон сколько терпела! — лукаво улыбнулась подруга, потирая ручки. — Вижу серёжки новенькие, дорогие. И колечко с брюликом. При деньгах походу твой муженек.
— Да, ну это не главное. Мы ж полюбили друг друга еще до... этого всего. Костя втихаря помогал с похоронами папы, потом Данилка подстроил нам встречу, мы поругались, потом помирились. Стали ходить вместе... ну встречаться. А потом... похитили меня...
— ЧЕГО?! Похитили? — открыла рот девушка, снимая очки.
— Да, компаньоны отца. Хотели, чтобы я продала им долю свою. Но Костя меня отыскал. Провалялась я в больничке с ножевым и травмами. Мама с Данилкой, крестной и Вершининым постоянно были со мной, помогали. Теперь вот хожу прихрамывая.
— Нифига себе... вот это у тебя там приключение. И в кино ходить не надо! А он ничего такой, молодец! Не бросил. Уважаю!
— Сама в шоке, — ухмыльнулась я. — А потом, после выписки, он снова сделал мне предложение. На следующий день расписались. Вот как-то так... И ещё. Я теперь владелица Казанского Механического завода.
— А ты точно была в Казани месяц? Такое чувство, что полгода или год. Столько событий случилось... Я бы уже с ума сошла...
— Я, может, тоже. Как только пришла в себя после отключки в реанимации, мысль промелькнула, что лучше бы не просыпалась вообще, ведь теперь стану обузой. Жуткие боли. Все мышцы были порезаны этими ублюдками. Ходить надо было учиться снова. Говоря по-честному, если бы не родные, я б не выдержала. Благодаря их поддержке и помощи выкарабкалась.
— Кузьмина! Свиридова не пришла ещё? — послышался грозный голос. В кабинет Лины залетела Мегера. — Её нет в кабинете, а через сорок минут встреча с китайской делегацией!
Но тут её взгляд упал на меня, сидящую рядом. И что-то в её выражении лица мгновенно изменилось.
— О-о-о... — вырвалось у Марины Витальевны. Её плечи слегка опустились. Она закрыла глаза на секунду, будто мысленно благодаря судьбу, а когда открыла их снова – в них уже не было прежней суровости.
— Мирославочка... — голос её смягчился, почти дрогнул. — Ты здесь. Слава богу.
Ангелина, не растерявшись, тут же подскочила:
— Я же говорила, что она придёт!
Мегера тяжело вздохнула, но в уголках её губ дрогнула тень улыбки.
— Ну конечно, конечно... — она махнула рукой, словно отмахиваясь от собственной тревоги. — Просто, когда тебя не оказалось на месте, я уже начала думать...
— Что снова сбежала в отпуск? — ухмыльнулась я.
— Что-то вроде того, — Марина Витальевна наконец расслабилась и даже позволила себе короткий смешок. Но деловая хватка быстро вернулась. Она распрямила плечи и протянула мне папку. — Всё, что нужно знать о сегодняшней встрече. Посол Ян Чжэнхуа привёз с собой советника – переговоры будут жёсткие. Ты будешь основным переводчиком.
Я кивнула, принимая документы.
— Я готова.
Начальница задержала на мне взгляд. В глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. Ого, такого давно не было.
— Знаю.
Потом она резко развернулась к двери, но на пороге обернулась:
— Кузьмина...
— Да?
— Перестань гримасничать. И прибери тут.
Ангелина, которая действительно сидела с преувеличенно-невинным выражением лица, только рассмеялась. Дверь закрылась. В кабинете воцарилась тишина.
— Ну что, героиня? — подруга подмигнула.
Я вздохнула и встала.
— Пойду готовиться. А ты...
— Да-да, приберусь.
Морозный воздух звенел от тишины. Снег хрустел под каблуками Мирославы, пока она стояла у входа в посольство рядом с Мариной Витальевной, закутавшись в тёплую шубку. Начальница нервно перебирала документы в руках, время от времени поглядывая на часы.
— Что-то задерживаются... Надеюсь, в этот раз всё пройдёт без накладок, — пробормотала она, выпуская в воздух облачко пара.
Я лишь молча кивнула, ведь была спокойна. Два с половиной года работы в МИДе закалили меня. Уже не та робкая девушка, что когда-то дрожала перед высокопоставленными гостями.
Наконец, к заданию посольства плавно въехал чёрный лимузин с дипломатическими номерами.
— Приехали, — вздохнула Марина Витальевна, выпрямив спину.
Дверь машины открылась, и из неё вышел китайский посол. Тот самый.
Я замерла.
Он был чуть старше, в тёплом пальто с меховым воротником, но его спокойные, мудрые глаза остались прежними. И когда Ян Чжэнхуа увидел меня, в них мелькнуло что-то тёплое, почти родное.
— Мирослава, — произнёс он по-китайски. В его голосе звучала неподдельная радость.
Она поняла почему именно её запросили в качестве переводчика. Не из-за профессионализма. Не из-за безупречного знания языка. А потому что он помнил. Помнил их разговор в машине. Помнил её слезу. Помнил, как она рассказывала ему о Косте. И теперь, глядя на неё, улыбнулся так, словно встречал старого друга.
— Господин посол, — поклонилась, уголки губ слегка дрогнули.
Марина Витальевна удивлённо перевела взгляд с неё на дипломата, но быстро взяла себя в руки и начала официальное приветствие на своем безупречном английском.
— Добро пожаловать в Москву! Надеюсь, Ваш перелёт был комфортным?
Посол кивнул, но его внимание было приковано ко мне.
— Я очень рад снова видеть Вас, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я и поцеловал мою холодную руку.
— И я, — прошептала в ответ. Потом, уже официально, добавила на русском. — Господин посол просит передать, что рад снова посетить нашу страну и с нетерпением ждёт плодотворных переговоров.
Мегера удовлетворённо кивнула, но в её взгляде читался немой вопрос: «Что это было?» На что я лишь промолчала.
Морозный свет зимнего утра струился через высокие окна конференц-зала, отражаясь в полированной поверхности длинного дубового стола. Китайская делегация расположилась напротив советских дипломатов. Строгие костюмы, кожаные папки с документами, едва уловимый аромат дорогого парфюма и крепкого чая.
Мирослава заняла место рядом с Мариной Витальевной, незаметно скользнув взглядом по знакомому лицу посла. Он сидел напротив, невозмутимый, как всегда, но в уголках его глаз читалась лёгкая искорка, будто между ними существовал некий секрет, который никто больше не мог разгадать.
Переговоры начались стандартно: обмен любезностями, благодарности за тёплый приём, упоминания о «вековой дружбе народов». Я переводила чётко, почти механически, но, когда посол произнёс фразу:
— Прошлый визит оставил в моей памяти самые тёплые воспоминания, — его взгляд на мгновение задержался на мне.
Марина Витальевна, не замечая подтекста, вежливо улыбнулась:
— Мы тоже рады продолжению нашего плодотворного сотрудничества.
Постепенно беседа перешла к более острым вопросам. Китайский коллега, сухой мужчина в очках, заговорил о «различии подходов к социалистическому строительству».
— Ваша перестройка вызывает у нас... интерес, — сказал он, тщательно подбирая слова.
Я почувствовала, как напряглись советские дипломаты и перевела, слегка смягчив формулировку:
— Китайские товарищи внимательно изучают наш опыт реформ.
Посол, заметив мой манёвр, чуть подался вперёд:
— Но мы уверены, каждая страна должна идти своим путём. Как, например, в вопросе рыночных элементов в экономике.
Тут уже заволновались китайцы. Я видела, как начальница незаметно сжала ручку.
И вот тогда посол сделал неожиданный ход. Вместо того чтобы углубляться в идеологические дебри, он вдруг сказал:
— Госпожа Свиридова, не могли бы Вы напомнить нашим советским друзьям китайскую пословицу о том, как мудрый человек ищет общие корни даже в самых разных деревьях?
В зале на секунду воцарилась тишина. Все взгляды устремились на меня. И тут я поняла, что это и проверка, и шанс.
— «Даже если стволы растут врозь, корни могут переплетаться под землёй», — уверенно произнесла, сначала по-китайски, потом по-русски.
Посол удовлетворённо кивнул:
— Именно. Поэтому давайте говорить не о различиях, а о том, что может стать мостом.
Переговоры близились к завершению. В конференц-зале наступил небольшой перерыв. Китайский посол, отойдя от формальностей, пригласил Мирославу разделить с ним чашку традиционного жасминового чая. Ароматный пар вился над фарфоровыми чашками, создавая атмосферу почти домашнего уюта среди строгих дипломатических стен.
— Вы сегодня, как всегда, безупречны. Ваш китайский стал ещё совершеннее, — заметил он, наблюдая, как я аккуратно придерживает рукав пиджака, чтобы не задеть чайник.
— Спасибо. Сегодня мне было намного легче. Знаю, что дома меня ждет... — голос дрогнул.
Посол наклонил голову.
— Что-то случилось?
— Нет, все как раз прекрасно! Мы с Костей... мы наконец-то вместе. Поженились почти как две недели, — в глазах вспыхнуло тепло. — Он сейчас дома. Готовит ужин, наверное. У нас... у нас все хорошо.
Лицо мужчины озарилось искренней радостью.
— Это прекрасные новости! Значит, Ваша история нашла свое счастливое продолжение.
— Да. После стольких лет недопонимания... Теперь я знаю, настоящие чувства не исчезают. Они просто ждут своего часа.
В этот момент к ним подошла Марина Витальевна, любопытство читалось в каждом ее жесте.
— О чем беседа? — спросила она, поглядывая то на меня, то на посла.
— О том, что дипломатия – не только про документы, — ответил он загадочно. — Иногда самые важные переговоры происходят между строк.
Я лишь улыбнулась, поправляя обручальное кольцо на пальце.
Поднимаясь, посол подал мне руку и сказал:
— В Китае есть мудрость: настоящая любовь подобна журавлям – где бы они ни были, всегда найдут дорогу друг к другу.
Я приняла этот жест, встала и кивнула в знак согласия.
После успешного завершения переговоров, прощаясь, посол вручил мне изящную черную лаковую шкатулку.
— Я знал, что Вы с Константином будете вместе. Это для Вашего семейного очага, — пояснил он. Внутри лежала пара нефритовых журавликов – символ супружеского счастья и верности в китайских традициях. Пусть охраняют Ваш покой, — добавил Ян Чжэнхуа.
В его глазах читалось искреннее счастье.
Проводив «старого друга», я шла по коридорам посольства, чувствуя приятную усталость. Осталось только зайти к Ангелине, получить расчёт и, наконец, забыть о работе на следующий месяц.
Зайдя в кабинет отдела кадров, увидела подругу. Ангелина, как всегда, сидела за своим столом, но на этот раз не с Колей. Рядом копошился Виктор Иванович, пожилой бухгалтер, отсчитывающий купюры. Увидев Мирославу, Кузьмина всплеснула руками:
— Ну наконец-то! Я уже думала, тебя этот посол увезёт с собой в Пекин!
Виктор Иванович фыркнул и протянул мне конверт:
— Зарплата, сверхурочные и компенсация за отпуск. Подпишите вот здесь.
Я быстро расписалась, а Ангелина, не теряя времени, тут же схватила меня за руку:
— Так, а теперь рассказывай! Зачем он приказал видеть именно тебя? О чём Вы шептались во время перерыва? И что за шкатулку он подарил тебе?!
— Лина... — закатила я глаза.
— Не, я не отстану! — подруга упёрла руки в боки. — Ты же знаешь, я как шакал на охоте – пока не добьюсь правды, не успокоюсь!
Виктор Иванович покачал головой и, бормоча что-то про «молодёжь нынче», вышел, хлопнув дверью.
Я сдалась:
— Это тот самый посол, что был в 1987. Я ему понравилась. Тогда мы с ним душевно поговорили. Ничего особенного.
— Да, да, «ничего особенного»! — прищурилась подруга. — Значит, просто так он тебе подарил тогда кимоно, а сейчас антикварную шкатулку вручил? Да это же явно семейная реликвия!
— Преувеличиваешь, — ухмыльнулась я, но пальцы невольно сжали лаковую поверхность подарка.
— Ладно, не признаёшься сейчас – признаешься завтра за бокалом вина, — подмигнула подруга. — Кстати, о вине... Ты свободна сегодня? Звони кудрявому, поедем к нам. Познакомимся, посидим, поболтаем.
Я вздохнула:
— После такого дня только домой.
— Скукота! — Ангелина сделала обиженное лицо, но тут же оживилась. — Ну хорошо, но завтра Вы все наши!
— Если не будет непредвиденных ситуаций, обязательно, — кивнула я, обнимая её.
*****
Вечер. 20:13
Подходя к дому, в груди начало сильнее жечь. Это неприятное чувство, которое ушло на задний план во время переговоров, снова напомнило о себе. Что-то здесь не так.
Провернув ключ, вошла домой. Меня встретила звонкая тишина, прерываемая лишь трещанием холодильник и тиканьем часов в гостиной.
— Кость? — крикнула я, но ответа не последовало.
Смутившись, скинула на крючок верхнюю одежду и прошлась по комнатам. Ни мужа, ни записки. Странно это как-то. Ну ладно. Подождём. Адрес знает, придёт.
Внутреннее чувство начинало нарастать с новой силой.
Переодевшись в домашние шортики с майкой, взяла книгу, сделала себе бутерброд с сыром и чай. Расположившийся на кухне за столом, начала переводить те 13 страничек, что остались от французского романа.
Время тянулось за переводом слишком быстро. Уже через полтора часа я закончила. Выдохнув, с громким звуком закрыла книжонку и прошла в гостиную. Без 15-ти десять вечера. А Вершинина всё нет. Закусив губу, накинула на себя ту лёгкую курточку, что висела на вешалке и вышла на лестничную клетку. В нашем доме все события знала наша много уважаемая Пульхерия Ивановна. Новости, сплетни, кто когда уходит и приходит (у неё даже тетрадочка была, в которую она всё записывала, чтобы не забыть), а уж тем более то, что происходит около неё в моей квартире.
Позвонив в звонок, стала ждать ответа, невольно постукивая пальцами по косяку её двери.
Долгих ожиданий не последовало. Старушка открыл дверь, держа в руках своего любимого Масика
— Здравствуйте, Пульхерия Ивановна!
— Ой, Славочка! Здравствуй, дорогая! Ты приехала! Я так рада! А то тут такое, тут такое!
— Да. Что случилось?
Старушка набрала побольше воздуха в лёгкие, поправила розовый махровый халат с очками и начала свой рассказ:
— Да представляешь, за стенкой я сегодня услышала шорохи. И как будто бы кто-то рылся. Ну так я и посмотрела в глазок. Представляешь, там какой-то парень в чёрном пальто около твоей двери стоял, что-то говоря себе под нос. Не разобрала. А потом взял и открыла её.
— Кудрявый высокий?
— Ну да.
— Ну так это мой муж. Костя.
— Ты замуж вышла? — округлила глаза соседка, из рта чуть не выпала вставная челюсть.
— Да. Костя – мой друг детства. Мы знаем друг друга около 18-ти лет. Он был моим женихом до этого. Вот и сыграли свадьбу.
— Да я ж его никогда не видела! Как же так?
— Ну вот так как-то. А Вы не подскажите, где он? Может, куда-нибудь выходил после?
— Ну так я как увидела, что он вошёл в твою квартиру, сразу позвонила Денису.
— Кому? — приподняла бровь, чуть подавшись на неё. — Какому Денису?
— Ну, твоему. Твой который. Он когда-то провожал тебя, потом приходил во время твоего отъезда. Спрашивал, где ты. Дал номер свой, чтобы, как только ты приехала, я оповестила его, и он быстро прискакал сюда. Я испугалась, что тебя грабят, позвонила ему.
— И?.. Что было дальше?
— Приехал минут через 30. Подбежал к двери и начал колотить. Ну к нему и вышел этот твой Костя. Они общались на повышенных тонах, а потом он ударил ему в глаз, взял за дубленку и толкнул в лифт.
— А дальше?.. — прикрыла глаза я и покачала головой, потирая переносицу.
— А Денис не ушел. Через несколько минут приехала милиция, ворвалась в квартиру и скрутила твоего муженька.
Внутри всё оборвалось. В глазах сразу потемнело. Я облокотилась на стену подъезда, тяжело дыша.
— Славочка, с тобой всё нормально? Может воды? — подошла ко мне старушка, кладя руку на плечо.
— Н-нет. Все н-нормально. Спасибо большое, Пульхерия Ивановна, за Вашу сознательность и бдительность. Я, наверное, пойду.
— Если что-то будет нужно, ты мне скажи. Я всегда помогу.
Я ничего не ответила, медленно похромав к себе в квартиру. Облокотившись на закрытую дверь, обхватила голову руками, зарываясь пальцами в волосы.
Всегда она лезет куда не следует! Нос сует, выходит, бдительность блять не теряет. Дура старая! Что теперь будет с Костей? Ведь он сидел. У них же, наверное, есть все досье, личные дела... так просто его не отпустят. Но... Мысль пришла оттуда, откуда не ждали. Туда, куда я теперь совершенно не хотела ехать. Единственным спасением Вершинина стал бы отец Князева, имеющий звание генерал-лейтенанта советской милиции.
Сорвавшись с места и чуть не упав, прошла в сторону спальни. Накинув на себя джинсы с белой водолазкой, поправила быстренько макияж и было хотела выходить, как зазвонил домашний телефон. Чуть поколебавшись, подняла трубку.
— Ало...
— Мирка! Привет! — послышался голос Черепа.
— Дим, что-то случилось? — сразу спросила я, ведь этот номер был сугубо для экстренных звонков.
— Да, Адидас... — покачала я головой; блять, Вова... я не удивлена, что он куда-то вляпался. — ...налетел на Кинопленку. Наши почти все в больнице.
— А Даня? ДАНЯ ГДЕ?! — до этого спокойный голос сорвался на крик. Не хватало ещё и этого. — ДИМА! НЕ МОЛЧИ!
— Он тоже. Сотряс. Синяки.
— СУКА! — в глазах появились слёзы. — Дим, там... там в нашей квартире сейф. Деньги...
— Не нужны деньги, — оборвал меня телохранитель. — Хватило тех, что в качалке. Ты мне лучше Кащея позови. Надо решать чёт. Небось старшие придут завтра.
— Не могу. У нас пиздец. Костя в ментовке.
— ЧЁ БЛЯТЬ?! Вы ж в больницу поехали вроде. Куда босс вляпался?
— Решать конфликты надо словами, а не кулаками! Дим, присмотри за Данилкой, к маме нашей съезди. Помоги ей там. Я как с Кащеем вопрос решу, он позвонит.
— Хорошо, ты там эт, аккуратнее.
— Ага. Пока, — положила я трубку и, взяв книги с деньгами и надев шубу, закрыла квартиру. Спустившись вниз, быстренько поймала такси и поехала к Князевым.
*****
Машина остановилась около большого двухэтажного коттеджа на окраине Москвы. Блатной райончик, где жили все самые богатые и важные люди столицы. Отдав деньги, вышла и направилась к охране, что стояла около забора.
— Доброй ночи. Я к Денису Руслановичу.
— Уже время позднее. Езжайте домой, девушка, пока такси стоит. Завтра утром придёте. Тем более он не говорил, что к нему должен кто-то прийти, — покосился на меня здоровенная амбал.
— Нет. Сейчас, — нахмурилась я. — Скажите, что пришла Мирослава Свиридова. Он тут же прикажет меня впустить. Или вы проблем хотите? У меня с Денисом Руслановичем и Русланом Игоревичем отличные отношения. Вас живо уволят от сюда. Не сможете пристроить свои жопы даже дворниками! — процедила я сквозь зубы, тыкая им в грудь.
Охранник закатил глаза и, хмыкнув себе поднос, поплёлся к дому. Кусая губы и нервно постукивая каблуком, закурила. В несколько глубоких тяжек, в моей руке остался лишь сигаретный фильтр.
К нам вернулся мужчина, открывая калитку.
— Простите. Не признали. Проходите, Мирослава Викторовна!
— То-то же! — фыркнула я и пошагала, прихрамывая к коттеджу.
Дверь со скрипом распахнулась. Перед Князевым стояла не та Мирослава, которую он помнил. Исчезли её белые волосы до плеч, теперь они были короткими, вьющимися в дерзкое каре. Лицо осунулось, скулы стали резче, а над пухлыми губами, которые он так мечтал поцеловать, красовался тонкий шрам – маленькая белая черта, которой раньше не было. Глаза – карие, с золотистыми искорками, горели холодным гневом. Она стояла на пороге в белоснежной норковой шубе, бриллиантовые серёжки сверкали в свете люстры, а на безымянном пальце красовались два кольца.
— Ты что, совсем охренел?! — мой голос прозвучал как резкий удар.
Денис не ожидал такого. Он видел меня злой, но не такой.
— Мира... — начал он, но был перебит мной.
— Ты вызвал милицию на моего мужа?!
— Твоя соседка позвонила мне, сказала, что в твою квартиру лезет какой-то мужик! Я подумал, что...
— Что?! Что ты подумал?! — шагнула я вперёд, и он невольно отступил. — Надо было спросить кто это! Что у Вас произошло?!
«Денис мчался к Мирославиной квартире, едва услышав взволнованный голос соседки в трубке: «В её квартиру ломятся! Какой-то мужчина, может, грабитель!» Он даже не подумал, что девушка могла вернуться, просто знал, что её не должно быть в Москве.
Когда он вломился в подъезд, дверь квартиры была не заперта. Изнутри доносились шаги. Денис резко толкнул её, готовый схватить незваного гостя за грудки, но перед ним оказался высокий, крепко сложенный мужчина с тёмными кудрявыми волосами и холодными глазами.
— ТЫ КТО ЕЩЁ ТАКОЙ?! — рявкнул Костя, сжимая кулаки.
— Я – Денис Князев. А вот ты кто и что тут забыл?!
Тень пробежала по лицу Вершинина. Он прекрасно знал это имя.
— Не поверишь! Я – муж Мирославы, — Кащей произнёс это чётко, будто выстрел, и ухмыльнулся. — А ты всего лишь её начальник. Уходи отсюда.
Денис засмеялся.
— Какой ещё муж? — парень шагнул вперёд. — Она ни за кого не выходила! Не могла!
— А вот смогла и вышла, — показал бандит обручальное кольцо. — Две недели уж как. В Казани.
Денис почувствовал, как внутри всё сжимается.
— Врёшь! — голос его сорвался. — Она бы мне сказала!
— А ТЕБЕ КАКОЕ ДЕЛО?! — Костя резко двинулся вперёд. — ТЫ КТО ЕЙ?! БРАТ? СВАТ ЧТОБЫ ОНА ТЕБЕ ДОКЛАДЫВАЛА?
— Ну уж поближе, чем ты!
Это было последней каплей.
Вершинин рванулся вперёд, его кулак со всей силы врезался в челюсть Князева. Тот отлетел к стене, но Кащей не остановился. Схватил его за воротник рыжей дублёнки и с силой толкнул в открытые двери лифта.
— Больше не смей подходить к моей жене!
— Ты сам напросился, — потирая щеку сказал Денис.
Выйдя на улицу и подойдя к телефонному автомату, сунул монетку и набрал отца.
— Пап, меня только что избили.
— Опять? — в трубке послышался усталый вздох. — Денис, хватит устраивать драки и прикрываться моими погонами.
— Это не драка! Меня ударил какой-то бандит в квартире Мирославы!
— Она же в Казани...
— Вот! И я о том же! Этот тип утверждает, что он её муж!
Пауза.
— Ты уверен, что хочешь в это влезать? А вдруг он и правда... — не успел договорить Руслан Игоревич.
— Нет! Вызывай наряд.
Через десять минут у подъезда уже стояла милицейская «волга». Костю скрутили быстро. Он даже не сопротивлялся, ведь воры в законе с честью принимают «приглашение» на новую отсидку. Было жаль только его девочку, что только начала жить с ним нормальное жизнью. Кащей смотрел на Дениса ледяным взглядом.
— Ты проиграл ещё до начала, — бросил он, прежде чем его затолкали в машину».
Прихожая был залита мягким светом лампы, но в воздухе висело напряжение, словно перед грозой. Мирослава стояла перед ним, сжимая пальцы так, что костяшки побелели. Её карие глаза, обычно тёплые, сейчас сверкали холодным огнём.
— Ты вызвал милицию на моего мужа.
Это не был вопрос. Констатация. Приговор.
Денис откинулся на косяк, стараясь казаться спокойным, но пальцы непроизвольно постукивали по дереву.
— Твоя ж соседка позвонила мне, испугалась. Я не знал, что это он.
— Не ври! — мой голос резко взлетел вверх. — Он сказал тебе это!
Я сделала шаг вперёд, и Денис невольно отстранился.
— Он ударил меня первым, — пробормотал он.
— Потому что ты вломился в нашу квартиру и орал, что я не могла за него выйти! — ударила ладонью по его лицу. — Ты перешёл все границы! Теперь и на меня вызовешь наряд? ДА?!
Князев сжал зубы.
— Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке! Ты пропала на месяц, Мира!
— Я хоронила отца! — её голос дрогнул, но тут же закалился снова. — А потом вышла замуж. Это моя жизнь, Денис. Не твоя!
— Ты даже не сказала мне, — процедил он.
— Я никому ничего не обязана! С чего я должна отчитываться перед тобой? — ткнула я ему в грудь. — М?
Тишина повисла между нами, тяжёлая, как свинец. Я глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.
— Хорошо. Ладно. Сейчас это не важно, — посмотрела на него. — Иди к своему отцу. Попроси, чтобы Костю отпустили.
Парень медленно покачал головой.
— Нет.
— ЧТО?!
— Я не стану этого делать.
Я замерла, не веря своим ушам.
— Денис... — голос резко стал тихим, опасным. — Это не шутка. Ты понимаешь, что делаешь?
— Очень даже! — он наконец поднял на меня взгляд. — Он ударил меня. Это статья. Пусть посидит, подумает.
Я вдруг рассмеялась, сама того не ожидая, но без тени веселья.
— Боже... Ты действительно такой мелкий?
Он побледнел.
— Мира...
— Нет! Всё. Сама разберусь! — я резко развернулась и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, даже не хромая. Каблуки отстукивали по паркету чёткий, гневный ритм. — Раз ты такой, мне нечего больше делать в издательстве! Я увольняюсь! Мы больше не коллеги и уж тем более не друзья!
— Мир, стой! — Денис догнал меня, схватил за плечо.
Я вздрогнула, шарахаясь, как от ожога, и тут же сбросила его руку.
— Я предупредила. Ты сам сделал выбор.
— Подожди... — голос его дрогнул.
— Нет! — не обернулась я. — Ты решил играть в грязные игры. Теперь разгребай последствия. Но я не позволю тебе ломать мою жизнь.
Я сделала шаг вперёд, но Князев вдруг перегородил дорогу.
— Хорошо.
— Что?
— Хорошо, я сам поговорю с отцом, — парень выглядел слишком измотанным.
Я замерла, изучая его лицо.
— Ты серьёзно? — голос дрогнул.
— Да. Только не увольняйся и не прекращай наше общение. Пожалуйста.
Тяжелые шаги по лестнице заставили Дениса обернуться. Мой взгляд устремился на спускающегося Руслана Игоревича – высокого, грузного мужчина с проседью в висках и жестким взглядом. Поправил домашний халат.
— Вот что ты тут орешь? Время видел? — проговорил он грозно. Увидев меня, его лицо неожиданно расплылось в теплой улыбке. — Мирославка! — раскатисто произнес он, широко раскрывая объятия. — Давно не виделись!
Я на мгновение растерялась, но затем шагнула вперед и позволила себя обнять.
— Здравствуйте, Руслан Игоревич...
Он отстранился, держа за плечи, и сразу заметил мои красные опухшие глаза.
— Что случилось, дочка?
Я коротко объяснила ситуацию. Мужчина слушал, не перебивая. С каждой секундой его лицо становилось все мрачнее. Когда я закончила, он медленно повернулся к сыну.
— Дебил.
Одно слово, но оно прозвучало как приговор.
— Пап...
— Молчи! — Руслан Игоревич отрезал. — Ты что, совсем голову потерял? Из-за своих глупых чувств семью ломаешь?
Денис потупил взгляд.
Старый Князев покачал головой, затем снова обратился ко мне:
— Не переживай, дочка. Сейчас все уладим.
Он подошел к стационарному телефону в холле, набрал номер.
— Алло? Это генерал-лейтенант Князев. Да, отпустите Константина Вершинина. Нет, никаких последствий. Да. Спасибо! — положив трубку отец Дениса и обернулся. — Считай, что твоего мужа уже отпустили.
Я глубоко вздохнула:
— Спасибо Вам огромное, Руслан Игоревич...
— Не за что, — махнул он рукой. — А ты, Денис, проводи девушку и подумай над своим поведением!
Я поправила шубу, открыла сумочку и выложила книги с переводом.
— Меня не нужно провожать. Еще раз спасибо, Руслан Игоревич!
Мужчина вздохнул, но не стал настаивать.
— Береги себя, дочка. Заходи как-нибудь.
Я кивнула, бросила последний презрительный взгляд на Дениса и вышла. Дверь закрылась.
В доме воцарилась тишина.
— Ну и что ты наделал... — тихо произнес Князев, глядя на сына.
Денис ничего не ответил.
Он просто стоял, глядя в пол, и понимал, что потерял ее.
Тяжёлая дверь коттеджа ещё не успела закрыться за Мирославой, как Руслан Игоревич резко развернулся к прихожей, где в ожидании стоял его охранник, до этого молча наблюдающий за «цирком».
— Володя! — бросил он коротко. — Догони Мирославу Викторовну, довези до отделения, потом домой. Лично проследи, чтобы всё прошло по высшему разряду.
Охранник молча кивнул и, на ходу беря ключи от волги, выскользнул за дверь.
Денис стоял у лестницы, бледный, с трясущимися руками.
— Пап...
— Молчи! — прошёл мимо него отец, налил в стопку коньяку, залпом выпил. — Ты знаешь, что я сейчас чувствую?
Тишина.
— Стыд. Он ударил кулаком по столу. — Мой сын – подлец. Использовал мои погоны, чтобы посадить невинного человека.
Парень сглотнул.
— Он ударил меня...
— А ТЫ ВЛОМИЛСЯ В ЕГО ДОМ, НАЧАВ ГНУТЬ СВОЮ ПРАВДУ! — отец внезапно рявкнул так, что задрожали хрустальные бокалы в серванте. — Я не для этого генеральские звёзды на погоны клал!
Руслан Игоревич подошёл к окну, сжал штору в кулаке:
— Она тебя любила. Как друга. А ты... — он обернулся, и Денис впервые увидел в его глазах не гнев, а боль. — Ты разрушил всё.
Последние метры до калитки прошла, не оглядываясь. Морозный воздух обжигал легкие, снег хрустел под каблуками, а в ушах еще стоял гул от разговора. Я уже взялась за холодную железную ручку, когда сзади раздались торопливые шаги по снегу и мужской голос:
— Мирослава Викторовна! Постойте!
Я обернулась. Ко мне бежал охранник, в руках держа ключи от машины.
— Руслан Игоревич приказал Вас довезти. В отделение, и домой потом, если надо.
Я на мгновение заколебалась. Глаза были еще красными от слез, пальцы сжимали сумочку так, что ногти впились в ладони.
— Спасибо... — наконец кивнула.
Водитель махнул рукой в сторону двора, где стояла белая «волга» с затемненными стеклами.
Машина заурчала, печка уже грела салон. Села на заднее сиденье, машина тронулась, оставляя за собой следы на свежевыпавшем снегу.
Я смотрела в окно, но не видела ни огней Москвы, ни прохожих – только свое отражение в темном стекле: короткие белые волосы, шрам над губой, глаза, в которых еще не улеглась буря.
— Скоро доедем, — сказал мужчина, бросая взгляд в зеркало заднего вида.
Я молча кивнула.
Белая волга мягко остановилась у едва освещенного здания отделения, фары выхватили из темноты одинокую фигуру. Костя стоял, кутаясь в пальто, снежинки таяли в его тёмных волосах. Когда он поднял голову и увидел машину, всё его лицо озарилось надеждой, что там она.
Дверь ещё не успела открыться, как я уже рванулась к нему.
— Костя! — её голос сорвался на трогательный шёпот.
Лёд под каблуками предательски хрустнул. Я почувствовала, как теряю равновесие, но в следующий миг его сильные руки уже обнимали меня, прижимая к тёплому, несмотря на мороз, телу.
— Я здесь, Царевн, — прошептал он. Его дыхание, тёплое и знакомое, коснулось щеки.
Я вжалась в него, вдыхая запах одеколона, табака, кожи и чего-то такого родного. Пальцы вцепились в его пальто, будто боялись, что он исчезнет.
— Прости... прости меня... — голос дрожал, а слёзы, тёплые и солёные, катились по щекам, оставляя мокрые следы на его пальто.
Кащей одной рукой нежно придерживал мою голову, пальцы запутались в коротких прядях. Другой рукой он прижимал к себе так крепко, будто хотел защитить от всего мира.
— Тише, Царевн. Чё сырость то разводить? он целовал мою макушку, лоб, мокрые от слёз ресницы. — Всё ж хорошо, ну? Всё кончилось.
Она подняла к нему лицо, и он замер, увидев в её карих глазах всю ту боль, что пережила. Его большой палец нежно провёл по её щеке, стирая следы слёз.
— Ты так замёрз... — прошептала я, касаясь его бледного от холода лица.
Вершинин поймал мою руку и прижал к своим губам. Его поцелуи на моих ледяных пальцах были нежнее самого тёплого шёпота.
— Стоило того, — улыбнулся он. В его глазах светилась такая любовь, что у неё снова перехватило дыхание.
За спиной тихо захлопнулась дверь волги. Охранник тактично остался в машине, давая им эту драгоценную минуту.
Костя снял свой шарф и бережно укутал мне шею, хотя я и сопротивлялась.
— Тебе самому холодно!
— Неа, — улыбнулся он.
Они стояли так, слившись в объятиях, и вокруг будто не было ни мороза, ни снега, ни этого дня. Только они двое и их любовь.
— Поехали домой? — спросил Кащей, целуя мой покрасневший от холода нос.
Она кивнула, прижимаясь к нему. Их пальцы переплелись. Её тонкие и изящные, его сильные и надёжные.
Белая машина мягко подкатила к их дому, двигатель тихо урчал на холостых оборотах. В салоне было тепло, но Мирослава всё равно не отпускала руку Кости, будто боялась, что он исчезнет, если она разомкнёт пальцы.
Когда волга остановилась, я обернулась к водителю. Мужчина сидел за рулём, тактично глядя вперёд, не вмешиваясь в наше тихое счастье.
— Спасибо Вам... — тихо сказала я. Голос звучал тепло, почти нежно. — Передайте Руслану Игоревичу, что я... что мы очень благодарны.
Мужчина кивнул, чуть улыбнувшись в усы.
— Обязательно передам. Здоровья Вам и счастья.
Костя, который до этого молча сидел, крепко сжимая мою руку, вдруг наклонился вперёд и твёрдо добавил:
— И спасибо лично Вам. За то, что не оставили её одну.
Водитель махнул рукой, будто отмахиваясь от благодарности, но в глазах у него мелькнуло что-то доброе.
— Да ладно, чего уж... Вы идите, грейтесь. Время ж позднее.
Мы вышли. Морозный воздух обжёг лёгкие, но сейчас он казался даже приятным, свежим, чистым, как будто вместе с ними улицу наполняла какая-то новая, только что родившаяся тишина.
Костя обнял меня за плечи, прижимая к себе, и мы медленно пошли к подъезду. За спиной машина тихо тронулась, её фары на мгновение осветили наши силуэты, а затем исчезла в ночи.
— Дома... — прошептала я, когда мы поднялись на этаж.
Костя достал ключи, открыл дверь. Он повернулся, взял мое лицо в ладони и тихо сказал:
— Дома.
И это значило гораздо больше, чем просто стены и крыша.
Это значило вместе.
*****
Утро
Тишину спальни нарушил мягкий свет, пробивавшийся сквозь полуприкрытые шторы. Костя проснулся первым. Он повернулся на бок, подперев голову рукой, и замер, глядя на спящую жену.
Мирослава лежала, слегка нахмурив брови, будто даже во сне отбивалась от назойливых мыслей. Ее темные ресницы отбрасывали тени на щеки, а губы едва заметно дрожали то ли от сновидения, то ли от утренней прохлады. парень улыбнулся.
Он начал с легких поцелуев: сначала в щеку, едва касаясь губами ее теплой кожи. Потом перешел к шее, оставляя едва уловимые следы там, где пульс бился под тонким слоем нежности. Девушка кряхтела во сне, но не просыпалась. Тогда он опустился ниже, к ключицам, целуя каждую косточку, вдыхая запах ее тела сонный, теплый, родной.
— Кость... — наконец прошептала она, не открывая глаз. Голос был хрипловатым от сна и раздражения.
— Доброе утро, — пробормотал он, не останавливаясь.
— Отстань... — она слабо толкнула его плечо, но без настоящего сопротивления. — Хочу поспать...
— Ты уже поспала, — он прижался губами к ее плечу, чувствуя, как ее тело вздрагивает.
— Всего пять минут... — Мирослава натянула одеяло выше, прячась от его настойчивой ласки, но Кащей уже знал: она не уснет.
Он ухмыльнулся и продолжил будить ее теперь уже не только поцелуями.
Вершинин не спеша провел ладонью по ее боку, ощущая под пальцами тепло кожи и тонкую ткань ночной рубашки. Его прикосновения были ленивыми, почти небрежными, но девушка уже не могла игнорировать их. Она что-то буркнула, пытаясь отодвинуться, но он мягко, но настойчиво притянул ее ближе.
— Костя... — в ее голосе прозвучало предупреждение, но он только усмехнулся в ответ.
— Чё, Царевн? — прошептал, целуя ее плечо, а пальцы тем временем скользнули под рубашку, лаская живот, затем медленно поднимаясь выше.
Мирослава задержала дыхание, когда его рука остановилась под грудью, едва касаясь, дразня.
— Ну... вот же... — она слабо толкнула его. — Бессовестный...
Костя только рассмеялся и накрыл ее собой, заставляя сдаться окончательно.
Мирослава резко вдохнула, когда его пальцы скользнули по уже твёрдым соскам, ловко играя с ними то слегка сжимая, то кружа подушечками пальцев, будто рисуя невидимые узоры. Она закусила губу, пытаясь подавить стон, но предательское дрожание тела выдавало её с головой.
А его губы... Чёрт, его губы! Они обжигали шею. То нежно, почти воздушно, то с лёгким посасыванием, от которого по спине бежали мурашки. Она бессильно вцепилась пальцами в простыню, когда его язык провёл влажную дорожку к чувствительному месту за ухом.
— Кащей... — её голос звучал хрипло, больше похожий на стон, чем на протест.
— М? — он нарочно сделал вид, что не понимает, и в тот же миг ущипнул сосок чуть сильнее.
Девушка ахнула, спина её выгнулась, и она наконец открыла глаза, полные и злости, и того самого тёмного желания, которое он так любил в ней.
— Ты... — она попыталась собрать мысли, но его пальцы снова заиграли с её грудью, а зубы слегка впились в шею. — А-а... дурак...
Он только усмехнулся в ответ, довольный, что добился своего. Костя резко приподнялся, одним движением сдернул одеяло, обнажив её тело, и Мирослава инстинктивно попыталась прикрыться руками. Но парень ловко поймал её запястья, прижал к матрасу и, не отрывая горящего взгляда, медленно стянул с неё ночнушку. Тонкая ткань скользнула вверх, обнажая кожу. Тут же опустил голову, чтобы покрыть её жадными поцелуями.
Его губы обжигали. Они скользили по животу, оставляя влажные следы, затем поднимались выше, к груди. Он взял её сосок в рот, лаская языком, и Мирослава резко выгнулась, подавив стон. Свободная Костина рука уже скользила вниз, пальцы впивались в её бедро, раздвигая ноги...
— Кость... — её голос дрогнул, но он только глубже впился в её кожу, словно хотел впитать каждый её вздох, каждый мускул, сжимающийся под его прикосновениями. Костя почувствовал, как всё её тело напряглось в предвкушении, когда его пальцы скользнули ниже. Вершинин нежно провёл подушечкой большого пальца по её клитору, заставив резко вдохнуть и вцепиться в простыни. Её влажность, её дрожь, её предательски учащённое дыхание – всё выдавало, как сильно она хочет этого, несмотря на утренние протесты.
— Вот же... ненасытный... — прошептала она, но слова потеряли всякую строгость, когда Кащей медленно, с наслаждением наблюдая за её реакцией, ввёл два пальца внутрь.
Царевна закинула голову назад, её бёдра сами потянулись навстречу его руке. Костя знал её тело лучше, чем своё собственное. Он тут же нашёл тот самый чувствительный участок внутри и начал ритмично надавливать, то ускоряясь, то замедляясь, доводя её до грани.
— Да... вот так... — она уже не могла сдерживать стоны, её бедра обвились вокруг его руки, словно боясь, что он остановится.
Тело выгибалось в дугу, каждый нерв будто звенел под его пальцами. Губы Миры приоткрылись в беззвучном стоне, когда парень добавил третий палец, растягивая её, наполняя до предела.
— Ты так красиво дрожишь... — его голос был низким, хриплым от желания.
Пальцы двигались глубже, увереннее, а его большой палец не прекращал круговые движения вокруг клитора, настойчивые, но не торопящиеся. Он знал, что ей нравится это медленное, неумолимое нарастание, когда всё тело становится струной, готовой лопнуть от напряжения.
— Я... Ко... Костя... — она не могла даже толком говорить, только хватала воздух ртом, её пальцы впились в его плечи, оставляя следы.
И тогда он наклонился, поймал её губы в поцелуй, заглушая её стоны, чувствуя, как внутренние мышцы начали ритмично сжиматься вокруг его пальцев.
— Кончай, Царевн... — прошептал он прямо в её губы.
И она взорвалась, тихо, сдавленно, всем телом прижимаясь к нему, пока волны удовольствия накрывали с головой.
Костя не дал ей опомниться. В тот момент, когда её тело ещё содрогалось в последних судорогах наслаждения, он перевернул Мирославу на живот, грубо приподнял её бёдра и в один резкий толчок вошёл в неё сзади.
— Моя, — его голос прозвучал хрипло, почти зверино, когда он впервые за утро почувствовал её тепло вокруг себя.
Мирослава вскрикнула, её пальцы вцепились в подушку, но Вершинин уже не давал ей передышки. Его бёдра двигались резко, почти безжалостно, каждый толчок заставлял её подаваться вперёд.
— Так глубоко... — она прошептала сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как он заполняет её до самого предела.
Костя наклонился, прижался грудью к её спине, одной рукой обхватив за талию, а другой запустив в волосы.
— Ты хотела спать? — он дразняще провёл языком по её уху, не сбавляя темпа.
В ответ она только застонала, ногти впились в простыни.
Он чувствовал, как девушка снова заводится, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг члена всё сильнее. Его рука скользнула вниз, нашёл клитор, и через несколько точных движений она снова замерла на грани.
— Кончай, Царевн... — приказал. И её тело послушалось, вздрогнув в экстазе.
Только тогда он позволил себе отпустить контроль. Его толчки стали хаотичными, глубокими, и с низким стоном Вершинин в последний раз вонзился в неё, заполняя её своим теплом.
Они рухнули на кровать вместе, тяжело дыша. Костя притянул её к себе, чувствуя, как сердце бешено бьётся под рукой.
— Ну что, выспалась? — он усмехнулся, целуя её в макушку.
Мирослава только фыркнула и слабо толкнула его локтем, но прижалась ближе.
После страстного утра они наконец добрались до кухни, где царил скромный, но уютный советский быт. Пока Вершинина готовила завтрак Кащей стоял в одних трениках и курил на балконе.
Яичница-глазунья. Бутерброды с докторской колбасой. Кофе в фарфоровых кружках.
— Ну что, вкусно? — спросила я, наблюдая, как Костя откусывает бутерброд.
— Как всегда. Только яичницу недожарила.
— Зато ты всегда всё дожариваешь, — она сделала вид, что сердится, но уголки губ дрогнули.
За окном светило солнце, из радиоприёмника лилась тихая мелодия «Ласкового мая». Вдруг я замерла. Глаза расширились. Пальцы непроизвольно сжали салфетку.
Кащей сразу уловил это изменение. Только что всё было идеально: утро, она, горячий секс, смех... А теперь будто тень накрыла.
— Чёт не так? — его голос ещё спокоен, но в глазах уже пробежал холодок.
Я опустила взгляд, губы слегка задрожали:
— Кость... Вчера звонил Череп.
Тишина.
— И?
— Вова... наехал на Киноплёнку. Была разборка. Наших пацанов в больницу увезли.
Щелчок.
В глазах бандита мгновенный взрыв, ходящие желваки. Но он не кричит. Не бьёт кулаком по столу. Просто медленно отодвигает стул, встаёт. Проводит рукой по лицу, сдерживая ярость. Вова – кретин. Телохранители – бездари.
— Кость, я...
— Не надо! — он обрывает, но голос не злой. Твёрдый. — Не трогай меня пока.
Парень резко разворачивается и шагает к стационарному аппарату на тумбе. Цифры набираются с такой силой, будто он сейчас проломит все кнопки. Гудки.
— Ало? — послышался голос Саши.
— Ну привет, Дед. Чё за хуйня произошла с Киноплёнкой? М? — голос фальшиво слащавый.
— Кащей, слушай, я... — телохранитель попытался что-то ответить, но был прерван.
— ЗАТКНИСЬ! — рёв. Я сжалась под его криком. — ТЫ БЛЯТЬ СТАРШОЙ! Я ОСТАВИЛ НА ТЕБЯ ПАЦАНОВ! А ТЫ ДОПУСТИЛ ТАКОЙ ПРОЕБ?! ГДЕ ЭТА ВШИВАЯ РОЖА АВТОМАТНАЯ?
— Он... он в больнице вчера был, у него...
— Нахуй больницу! Пусть сдохнет там! Никуда блять не влипаете сейчас. Съебались живо из качалки, и чтобы нос свой не высовывали, понял? Приеду разберусь.
Пауза.
Дед сглатывает:
— Понял. Хорошо.
Трубка бросается на рычаг. Гудки.
Костя проходит на кухню, тяжело дышит, сжав кулаки. Я молчу, понимая, что это не конец.
Вершинин резким движением убирает тарелки в раковину.
Я вздрагивает, не понимая:
— Кость, ты чего?..
Он не отвечает. Шаг. Ещё шаг. Его руки хватают меня за бёдра и одним движением поднимают со стула, сажая на край стола. Я вскрикиваю, хватаясь за край.
Одним рывком мои трусики рвутся. Его треники с боксерами уже на полу. Я не успеваю даже ахнуть, как Вершинин входит в меня резко, до упора, заставляя прогнуться назад с громким стоном.
— Опять... — срывается с моих губ.
Каждый толчок, как точка в его речи. Она цепляется за плечи, ноги обвивают его поясницу. Он вгоняет в неё себя глубже, заставляя вздрагивать.
Зубы впиваются в её плечо. Не больно. Но достаточно, чтобы она поняла это не просто секс.
Стол дрожит под весом Мирославы, бёдра прижаты к холодной поверхности. Костя не церемонится. Он взял её, как хотел: резко, без прелюдий, в ярости и желании.
Одной рукой держит за шею, не давая отклониться назад. Другой сжимает бедро, пальцы впиваются в кожу. Каждый толчок жёсткий, до боли, будто он хочет не просто войти в неё, а продавить насквозь.
— Ты думала, я просто так отпущу ситуацию? — голос бандита хриплый, горячее дыхание обжигает её шею. — Скажи, чья ты!
— Твоя! — она выдыхает, почти рыча.
Он ускоряется, стол скрипит. Парень не целует её. Только кусает губу, плечо, оставляя следы.
Вдруг резко вынимает, переворачивает её на живот, прижимает к столу. И снова входит. Теперь ещё жёстче.
— Запомни это, — он хватает её за волосы, оттягивая голову назад. — Я не прощаю косяков. Но тебя... тебя я никогда не накажу.
Потому что наказание – для чужих. А с ней он, если что, разберётся «по-своему».
Последний рывок и он вгоняет в неё себя до конца, заставляя содрогнуться.
Тишина. Только тяжёлое дыхание.
Он не отпускает сразу. Держит, пока их сердца не начнут биться в унисон. Потом отходит, надевает брюки с боксерами и выходит на балкон, закуривая.
В квартире снова зазвонил телефон. Выпрямившись, пошагала к нему и сняла трубку.
— Слушаю.
— Доброе утро, Мирослава Викторовна. Это профессор Громов. Ваши анализы готовы. Лечение назначено. Приезжайте за выпиской. Здесь же и купите все необходимые лекарства.
— Спасибо Вам большое! В течение полутора часа буду.
Положив трубку, сразу направилась в ванную. Быстренько помыла голову, посушила и уложила волосы, легко накрасилась – тушь, румяна и привычная бордовая помада. Наконец сделав все нужные манипуляции, я вышла и прошла в спальню. На кровати неподвижно сидел Костя, устремив глаза куда-то в пол.
Как только дверь скрипнула, он тут же поднял глаза, смутившись.
— Ты куда?
— Громов звонил. Сказал, что всё готово, — открыла я шкаф, доставая коричневую юбку и кремового цвета объемный свитер.
— Я с тобой! — подорвался Кащей.
— Не надо. Раз в Казани такая напряженная обстановка, лучше сделать два дела одновременно. Я поеду в больницу, послушаю что мне скажут. Куплю всё необходимое. А ты на вокзал за билетами. За самыми ближайшими, а потом в магазин взять что-нибудь из еды. Чтобы мы с голоду не померли.
— Точно? Справишься? — подошел ближе Вершинин. Злость прошла, теперь передо мне стоял мой Костик. Заботливый, милый и любимый.
— Ага, не волнуйся.
— Я всегда за тебя волнуюсь, — мазнул губами по моему виску он.
Через час я была уже в больнице в кабинете Громова.
— Мирослава Викторовна, повреждения серьёзные, но не безнадёжные, — я замерла. — Рубец на матке есть, но яичники функционируют нормально. Это значит, что шанс есть.
— Какой шанс? — голос дрогнул.
— Сейчас разрабатываются методики по восстановлению эндометрия. Есть гормональная терапия, физиопроцедуры. А если через год ситуация не улучшится, можно рассмотреть суррогатное материнство.
— Но это же... запрещено в СССР, — растерялась я.
Врач усмехнулся:
— Запрещено официально. Но медицина не стоит на месте. Главное – не терять надежду.
Я расплакалась. И впервые за месяц почувствовала, что жизнь не кончена.
— В выписке написано все, что нужно делать. Если будут какие-то вопросы, смело звоните мне. Проконсультирую. Ну и, жду, конечно.
— Спасибо...
Купив всё необходимое, поймала такси и поехала домой с надеждой, что всё налаживается. Все будет хорошо.
Уже через несколько часов мы сидели в купе, в предвкушении чего-то нового и неизведанного. И даже ситуация с Киноплёнкой при этой новости отступила на задний план.
