Мой Мир || Кащей

26-27 января 1989 год — Кость, вставай. Опять дрыхнешь. Потом недовольный будешь, что встал за 10 минут до остановки, — взяла его за плечо, начиная слегка трясти. — Ну Царевн... — Нет! В темпе давай! — Сколько до Казани осталось? — Полчаса примерно. Сейчас все пойдут умываться и так далее, — развернулась я к нему, начав переодеваться. — Или ты хочешь сонным выйти и опять плестись с недовольным лицом, еле ноги перебирая? М? Даже я быстрее тогда шла. А сейчас и подавно. Ворча что-то невнятное себе под нос, Вершинин всё-таки встал, нехотя протирая глаза ото сна, и поднимая на меня взгляд. — Никогда не думал, что моя жена такая зануда. — Пф, что-то не нравится? — снова развернулась я к нему, стягивая футболку. — Неа, вид хороший, — встал и шагнул ко мне Кащей, разворачивая к себе. — Так, всё. Дай переодеться! — Ну и ладно, зануда! — вынырнул из купе муженек. «Поезд Моска-Казань прибывает на второй путь» — Как думаете, нам пизда? — посмотрел на коллег Череп, почёсывая затылок. — Мне – да. Но, зная Кащея, достанется всем нормально так. Поезд со скрипом остановился. Из вагонов послышалось шуршание. Железные двери отворились. Первыми, как всегда, выскользнули проводники, а за ними уже не выспавшиеся люди. Я вот на ступеньках появился тот самый, кто всегда вселял страх в трёх сильных амбалов. Оглядев их, бандит буквально швырнул им в руки сумку с чемоданом и, спустившись вниз, протянул руки Мирославе, подхватывая. — Здравствуй, Кащей... — выдавили мужчины, опуская глаза. — Здравствуй, Мирослав. — Привет, мальчики. Костя поставил меня на перрон, оглядел каждого и со всей дури вмазал по подзатыльнику. — Справедливо... — прошептал Рычаг. Взявшись за руку Кости, чтобы хоть как-то его контролировать, мы безмолвно пошли к машине. Сзади с сумками плелись телохранители. У входа стояла чёрная волга и серебристый запорожец Димы. — Рычаг с Черепом отдельно в качалку, а ты, — тыкнул Вершинин в Сашу. — С нами. Костя открыл дверь, аккуратно усадил меня на заднее сиденье. Его движения были чёткими, почти механическими. Видно, что ярость клокочет внутри, но он держит себя в руках. — Садись, — бросил он Деду, уже занимая место за рулём. Тот шмыгнул носом, неуверенно опустился на пассажирское кресло. Машина тронулась с места резко, шины чуть взвыли на асфальте. Тишина в салоне длилась ровно три секунды. — ТЫ ВООБЩЕ БЛЯТЬ МОЗГОМ ХОТЬ РАЗ ПОЛЬЗОВАЛСЯ?! — бандит ударил ладонью по рулю, голос рванул, как выстрел. Телохранитель вздрогнул, словно его ударили током. — Кость, я даже... — ЗАТКНИСЬ! — рёв заглушил попытку оправдаться. — Я тебе доверил Универсам! А ты чё? Даёшь этому долбоёбу развести нас на косяки! Машина резко рванула на светофоре, Костя в ярости давил на газ. — Ты ж старшим был! Ты должен контролировать! А вместо этого наши пацаны в больнице, а Вова вообще неизвестно где! Я прикрыла глаза, но не от страха, ведь знала эту ярость. Знала, что Костя сейчас не просто кричит. Он разрывается между злостью и разочарованием. — Кость, ну я ж не... — Молчать! — Вершинин резко дёрнул руль, машина вильнула. — Ты провалил всё! Наш авторитет теперь под ударом! И знаешь, чё самое поганое? Он резко притормозил, повернулся к нему. Глаза как два угля. — Я-то думал, ты – мужик. Телохранитель сжался, будто получил пощёчину. Я тихо вздохнула, глядя в окно. Не боялась Костю, а понимала, что за этим криком стоит не просто злость. А боль. Боль от своеобразного предательства тех, кому он доверял. Машина снова рванула вперёд. Тишина. Чёрная волга замерла у подъезда, двигатель тихо затих. Кащей резко распахнул дверь, вышел, обошёл машину и открыл мне дверь. Его пальцы, только что сжимавшие руль в бешенстве, теперь бережно обхватили мою ладонь, помогая выйти. Но стоило ступить на асфальт, как он развернулся к Саше. Тот стоял, опустив голову, руки по швам, будто солдат перед расстрелом. Первый удар – под дых, вошёл глухо, сдавленно. Мужчина согнулся, но не издал ни звука. Второй – в челюсть. Окинул голову назад, кровь тут же выступила на губах. Третий пришелся в живот, заставив его осесть на колено, но он тут же поднялся, сглатывая кровь. Я почувствовала каждый удар, будто били меня саму. Дед для меня был не просто телохранителем, он учил жизни в этом жестоком мире, заботился, защищал, интересовался жизнью, подменяя папу. Не кричала, не бросалась между ними. Просто подошла. Тихо, но неотвратимо. И накрыла ладонью кулак Кости, занесённый для очередного удара. — Хватит. Её голос не дрожал. Вершинин обернулся. Его глаза ещё пылали, но в них уже мелькнуло что-то кроме гнева. — Он принял своё. Я не просила. Констатировала. Саша, тяжело дыша, поднял взгляд. В его глазах не стыд, а благодарность. Костя медленно разжал кулак. Провёл ладонью по лицу, смахивая чужую кровь. — В квартиру. Живо! — бросил он ему. Тот кивнул, выпрямился и, шатаясь, взял сумки из багажника и пошёл внутрь, не оправдываясь и уж тем более не ноя. Принять и идти дальше. Я не отпускала руку мужа. Он вздохнул, обнял за плечи. — Пойдём домой, — подхватил меня под колени, входя в подъезд. Костя бережно пронес через порог. Поставил на пол, помог снять шубу, все движения медленные, почти ритуальные, будто таким образом он гасил в себе остатки гнева. Вершинин ушел курить на балкон. Я прошла в ванную, взяла аптечку. Телохранитель, не шевелясь сидел в гостиной. — Давай обработаю губу твою, — достала я ватку с перекисью. — Не надо. Не достоин я этого, — отвернулся Дед. — Саш, каждый достоин хорошего отношения. Ты всегда мне помогал, поддерживал, защищал, — взяла его лицо в руку и повернула на себя. — Из-за одного неверного телодвижения я что ли должна к тебе начать плохо относиться? Нет. Со всеми бывает. Тем более ты, наверное, даже не знал об Адидасовской задумке. Ты б никогда не допустил такого. Я хочу обработать тебе ранку. И точка. — Не знал, но всё равно должен был предугадать его шаг. Не надо меня лечить, солнышко. Кащей будет против. Накричит ещё на тебя. Он злой сейчас. — Костик? Не боюсь я его. Сама как возьму, как по фанере пропишу. Думаешь не смогу? — фыркнула я и приложила ватку к губе, стирая кровь. — Сможешь. Ты ж у нас боевая, — зашипел грозный амбал. — Ну вот и всё. Вроде большие, взрослые дядьки, а жмуритесь, когда обрабатываю. — Эт я так. С тобой чуть слабину дал, — усмехнулся мужчина и тут же обнял, уткнувшись в мой живот. Я положила руку ему на коротко стриженную голову и начала поглаживать. — Чё тебе в больнице сказали? — прошептал он. — Шанс есть? — Есть. Назначили таблетки какие-то. Если не получится так привести меня в норму, можно будет попробовать суррогатное материнство. — Я так рад, солнышко! Я верю, что всё получится. — И я, Сашка. Впервые за месяц почувствовала надежду после тех страшных слов. Балконная дверь хлопнула. Мы отстранились. Дед сам начал придерживать ватку, а я, сложив всё обратно в аптечку, прошла мимо мужа в ванную. Принявшись разбирать вещи, бросила джинсы в корзину для стирки, аккуратно развесила платья в шкафу. Фоновым шумом стал лёгкий звон вешалок, шелест ткани. Костя стоял у окна, снова курил, наблюдая за дымом, который растворялся в холодном воздухе. Потом повернулся, поймал мой взгляд и жестом подозвал к себе. — Царевн, набери Вову. Кивнула. Мы прошли в коридор. Набрала. Долгие гудки. Костя взял трубку, но я не отошла и, оставаясь рядом, положила ладонь ему на спину, будто напоминая: я здесь. — Вовчик? — голос Кости неожиданно мягкий, даже слащавый. — Приходи ко мне. Да, сейчас. Нет, ничего страшного. Просто поговорим. Пауза. — Ну же, не ссы, мы ж свои, правда, братец? Он улыбался. Так страшно улыбался, что даже я почувствовала лёгкий холодок. Она знала, что эта слащавость куда опаснее крика. Положил трубку. — Идёт. Я не отвела руку. Пальцы сжимают его рукав. — Кость, будь спокойным... пожалуйста. Он поворачивается резко, будто мои слова сорвали с места последний предохранитель. Руки впиваются в талию, притягивая так близко, что чувствует его дыхание. Горячее, с примесью табака и гнева. И потом поцелуй. Не ласковый, не нежный. Жаждущий. Его губы грубо прижаты к моим, язык вторгается без спроса, забирая воздух, пространство, саму возможность сопротивляться. Я отвечаю не потому, что хочу успокоить, а потому, что не могу иначе. Его ярость, его боль, его ненависть, все это теперь со мной, ведь люблю его. Он кусает мою нижнюю губу, прежде чем отпустить. — Ты моё спасение, — глухо говорит он. Ровно через двадцать минут в дверь стучат. Костя открывает, не торопясь. Вова на пороге. С костылем, бледный. Глаза большие, не решается поднять на Костю. — Заходи, — Кащей отступает, пропуская его. Адидас переступает порог, будто входит в камеру, а не в квартиру к старому другу. Я стою у дверного косяка у входа в спальню, скрестив руки на груди. Вова бросает на меня взгляд умоляющий. Я не шевелюсь, лишь качаю головой. Костя не кричит. Это страшнее. — Садись, — указывает он на диван рядом с телохранителем. Парень плюхается, словно мешок. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — Кость, я... — Я не закончил. Тишина. — Ты вошел туда, где тебе не следовало б появляться. Ты ввязался в драку, которую не смог вытянуть. Ты подставил себя, наших пацанов. Ты подставил меня перед старшими других ОПГ. Чё произошло у тебя, братец? Суворов сжимает кулаки, но молчит. — Я чё попугай повторять? — В ДК дискотека. С нами девочки были. Танцевали, пели. Нормально было всё. Мы покурить отошли, а в это время пацаны с Кинопленки выцепили наших. Двоих изнасиловали в туалете. На следующий день мы и налетели на них. — А что за девочки? С кем ходили? — спросила я, отстраняясь от косяка и подходя ближе. — С Сутулым и Рембо, — перевел на меня взгляд, а затем снова на Вершинина. — Кость, а что, собственно, не так? Ты же сам говорил, что такое не прощается. Сам говорил, что по понятиям надо наказывать таких мразей. Костя медленно опускается в кресло, пальцы сцеплены в замок. В его глазах пропала ярость, сменившись на усталое разочарование. — По понятиям? — его голос тихий, но каждое слово падает, как молот. — Ты прав, Вова. По понятиям — кровь за кровь. Но ты забыл главные мои слова: прежде чем идти войной, ты должен был поставить в известность меня. Вы б выловили этих чушпанов и загасили. А так сами ж и остались с голой жопой, — он делает паузу, смотрит Вове прямо в глаза. — Ты знаешь, сколько сейчас ментов на улицах после этого? Сколько глаз смотрит на нас? Ты думал о последствиях? Нет. Ты полез, как слепой котёнок. Костя продолжает, уже спокойнее: — Теперь я не осуждаю твой порыв. Но нам придётся разгребать последствия. Сейчас ты едешь со мной к Киноплёнке. Не для драки, а для разговора. Потому что война между своими – эт именно то, чего ждут менты и остальные, — в душе кольнуло. Снова появилось это неприятное чувство. Кащей встаёт, подходит к Адидасу вплотную. — Запомни: сила – не в кулаках, а в голове. Следующий раз, прежде чем чёт делать – уточни. Иначе я сам тебя по понятиям спрошу. Я подошла к мужу, положила руку на плечо. — Кость, пошли отойдем? Поговорить надо. — Ну пошли, — выпрямился парень и, беря меня за руку, потянул в сторону кухни. Мы остановились у стола. Его руки обвили мою талию. — Чё, Царевн? — У меня предчувствие плохое. Снова, — подняла я руку и положила на его щеку. — Кость, давай с Вами кто-нибудь поедет из телохранителей? Ну или вообще не поедете. Я волнуюсь. — Нет. Мы не можем спустить эт просто так. Они рыпнулись на Адидаса. На меня не посмеют. Боятся. Тем более я Шипа знаю. Нормальный мужик. — Если ты говоришь, что всё нормально будет, то почему у меня сердце за тебя болит? М? — заглянула я в родные омуты, голос слегка дрогнул. — Мир, не волнуйся, ну. Чё сразу загрустила? Чё я за себя постоять не смогу? — Сможешь. Просто... вроде только всё наладилось. Надежда у нас появилась. А тут опять такое. Я не хочу тебя потерять. Я не смогу без тебя, Кость... — прижалась к нему, уткнувшись носом в грудь. Глаза предательски заслезились. — Так я и никуда не пропадаю. Решу вопрос и приеду. Кинопленка не опасная. Все нормально будет. К обеду уж освобожусь. Если захочешь, съездим на завод. Пиздюли пропишем всем. — Нет... хочу с тобой побыть после. — Ну вот и решили. Тогда добуду вина хорошего. Посидим. Поболтаем. — Обещай, что вернешься целым и невредимым. — Обещаю. Взяв из сейфа свой револьвер, Вершинин махнул Адидасу. Хромой Вовка еле встал и, опираясь на костыль, прошагал в сторону выхода. — Не шали тут, Царевн, — подмигнул Кащей, выходя за дверь. Я прошла в гостиную и опустилась на диван рядом с Дедом. Нервно теребя край свитера и кусая губы, уставилась в одну точку. — Ты чего, солнышко? — Предчувствие плохое. Не могу ничего с собой поделать. Хоть и знаю, что Костя сможет постоять за себя. — Ты давай эт, нет волнуйся. Тебе вредно. Тем более, нервные клетки восстанавливаются. Если хочешь, можем в больницу съездить. К Данилке. Отвлечешься. — Ну давай. Сейчас только соберусь. Дед помог мне подняться. Я пошагала сначала в спальню, взяла нужную одежду, а потом уже в ванну. Помыла голову и смыла себя всю эту тяжесть волнения. Надев белое обтягивающие платье до колен, уложила волосы, подправила макияж, сделав акцент на глазах, выделив их коричневыми тенями, накрасила губы и, взяв очки, вышла к телохранителю. — Ну как всегда самая красивая. Поехали? — Поехали. Достав из шкафа белое пальто, купленное в день моего похищения, накинула его, завязав вокруг талии широкий пояс. Обувшись, вышли. — Давай донесу тебя? — обогнал меня Дед — Саш, все нормально. Я уже нормально хожу. Это просто Костя боится. Вот и носит на руках. Сам же видел, что я не хромаю. — Ну ты смотри, если чё говори. Через 15 минут мы уже были в больнице. Меня, конечно же, пропустили. Каждый знал любимую доченьку Юлии Сергеевной и крестницу Валерии Никитичны. Накинув дежурный халат, который постоянно лежал в регистратуре, отправила телохранителя вниз в машину, а сама поднялась на третий этаж в педиатрию. Белые стены, запах лекарств, смешанный с ароматом больничной столовой. — Юлия Сергеевна, к Вам можно? — постучалась я в дверь ординаторской. Мама сидела за столом, заполняя истории болезней. Увидев меня, сразу отложила ручку и широко улыбнулась. — Котёнок, заходи, — показала мама на стул рядом с ней. Я прошла и аккуратно опустилась около неё. — Привет, мамуль. Ты как? — Ой, да все потихоньку. Дядь Миша помогает. Вот работаю. Очень много позавчера деток привезли. После стычки группировка какой-то. Данька среди них. Ты скажи, он ввязался во что-то? Да? Мне он ничего не говорит. Я глубоко вдохнула и покачала головой. — Он обещал никуда не влезать. Ну так получилось. Они защитили часть двух девочек, которых очернили мальчишки. Ну, видимо, силы были не очень равные. Как он? — Это конечно хорошо, что он неравнодушный, но эти группировки... Я не одобряю такого... Я боюсь за него. Вдруг после какой-нибудь такой стычки он не вернётся? Был бы папа жив... такого не случилось. Я хоть и разговариваю с ним, но кто ж меня послушает... Упертый, прям как ты. Где ж мы упустили то его... — Ну я тебя ж слушала. Не вини себя, мам. Вы отлично воспитали нас. У Даньки есть голова на плечах. Это единичный случай... — да, единичный... Опустим две ментовки и его недоучет. — Всё равно. Неспокойно как-то. Поговори ты с ним. Чтобы уж наверняка. Тебя он слушает, — подняла на меня грустные глаза. — Мир, что там в Москве сказали? Я слышала, что Громов – хороший специалист. За самые сложные случаи берётся. — Есть шанс. Два коротких слова — и лицо Юлии Сергеевны изменилось. Глаза наполнились влагой, губы дрогнули. — Правда? — Да. Врачи сказали, что... что можно попробовать, — я говорила тихо, словно боялась спугнуть эту хрупкую надежду. — Гормоны, физиотерапия... Если через год не получится, есть другие варианты. Мама встала, обняла меня так крепко, как будто хотела защитить от всего мира. — Слава Богу, котенок... Слава Богу... Её голос прерывался, слёзы текли по щекам, но это были слёзы радости. Она знала, через что прошла её дочь. Значит, не зря боролись. Я прижалась к ней, закрыв глаза. Через несколько минут мы отстранились. — Так. Нам тут еду принесли. А я из дома ещё взяла. Ну-ка быстро пообедаем с тобой. К Даньке сходим потом. — Мам. Я не хочу. — Ишь чего мне тут удумала! Надо! Ты небось сегодня ещё ничего не ела. Ведь так? — Так, — виновато опустила глаза. — У меня с собой пирог и блинчики с вареньем. Ещё есть суп, но невкусный. Больничный. Что хочешь? — А с каким вареньем? — прищурилась я. — Вишнёвое. Твоё любимое. — Ну если моё любимое, то давай. Через 15 минут, когда в меня влезло три блинчика и пол кружки чая, посмотрела на маму. — Ну хватит, пожалуйста, — уголок губ дрогнул, наблюдая, как она ставит передо мной тарелку с пирогом. — Я не смогу столько съесть. — Ты же почти ничего не ела в Москве, — отмахнулась мама, но в её глазах светилось что-то большее, чем просто забота о пище. Она будто пыталась наверстать все те дни, когда я была в больнице, бледная и молчаливая, отворачивающаяся даже от любимых блинчиков с вареньем. Они сидели за столом. Мирослава рассказывала подробности: как профессор Громов внимательно изучал её анализы, как медсестра в процедурном кабинете шутила, чтобы разрядить обстановку, как Костя не отходил от неё ни на шаг, даже когда она сердито просила дать ей хоть минуту побыть одной. — Он у нас золотой, — Юлия Сергеевна вздохнула. — Не каждый мужчина после такого... Она не договорила, но я поняла. Не каждый останется. — Знаю, — опустила глаза в чашку, где на поверхности плавало не растворившееся пятнышко мёда. — Но он... Он с самого начала сказал, что это ничего не меняет. Мама накрыла мою руку своей ладонью. — Значит, любит. По-настоящему. Я кивнула. — Мам, держи, — потянулась я к карману халата и протянула аккуратно сложенные деньги. — Котёнок, ты чего? Нам хватает. — Нет, — вложила я ей в руку купюры. — И не отказывайся. Вдруг Даньке нужны будут какие-то лекарства. Всё нормально. У нас есть деньги. Мы не бедствуем. — Неудобно. — Все удобно. В ординаторскую зашла молоденькая медсестра, оглядев нас. — Юлия Сергеевна. Там в пятой палате мальчику плохо. Нужна помощь. — Хорошо. Сейчас приду, — убрав деньги с посудой и попрощавшись, мама пошла к бедолаге, а я к Даниилу. — Привет, боец! — подошла к брату и потрепала по перебинтованной голове, присаживаясь на кровать. — О, Славка! Я так рад тебя видеть! — Взаимно, дорогой. Как ты чувствуешь себя? — Ды уже нормально. Вот, думаю, завтра выпишут. А то не дела тут лежать, пока пацаны там. Костя, наверно, ругался, что мы пошли на киноплёнку. Да? — Пока лежи, отдыхай, — покрутила я пальцем у виска. — Ну как тебе сказать... Сначала очень злился. Я думала он убьет Адидаса. Но... Ситуация прояснилась, он все понял и просто сказал, чтоб в следующий раз не принимал таких импульсивных решений, всегда с ним советовался. Сейчас они поехали разбираться. Объяснят этим товарищам, что так делать не следует. — Да, Костя у нас всё решает. ***** Старый кинотеатр. База Кинопленки Чёрная волна бесшумно остановилась у облупленного фасада. Из машины вышли двое: Костя – в чёрном шерстяном пальто с сигаретой в зубах, лицо каменное, взгляд холодный; и хромающий Вова с поджатыми губами, но держащийся на полшага сзади, как и положено провинившемуся. Двери кинотеатра были приоткрыты. Внутри – полумрак, запах пыли, табака и старого дерева. Когда они вошли, разговоры в зале резко оборвались. Десяток парней, только что громко споривших на креслах, замерли. Кто-то медленно встал со стула. Кто-то незаметно убрал руки со стола, чтобы не спровоцировать. Все знали: Кащей просто так не приезжает. Тишина. Только скрип половиц под каблуками Кости. — Где ваш старшой? — его голос негромкий, но чёткий, как удар ножом по стеклу. Из толпы вышел коренастый мужчина с шрамом через бровь – Александр Васнецов или Шип. Он не боялся, но в его глазах читалось уважение вперемешку с настороженностью. — Кащей! Здоров! — кивнул он. — Не ждали. Костя остановился в метре от него, руки в карманах. — Салам, Шип. Как-то не по понятиям твои пацаны поступили. За девочек надо б ответить, — Костя говорил спокойно, но так, чтобы слышали все. Затянулся. Шип последовал примеру Вершинина, закурив свой «Беломор». — Кащей, ты чего-то попутал. Мои пацаны не трогали твоих девчонок. Костя не моргает. — А кто тогда? Тишина. Из толпы выходит тощий пацан в надвинутой на глаза кепке. — Это были не наши! Это Леха с Женькой, они сами по себе! Костя медленно поворачивается к нему. — И чьи они? Пацан замолкает. Шип нервно проводит языком по зубам. — Они... отшиты. Это личная движуха была. Бандит делает шаг вперёд. — Значит, твои. Толпа напрягается. Васнецов стоит не двигается. — Я им не теперь не указ. Костя вдруг ухмыляется. — А мне – ты указ? Тишина. За спиной Кости Вова невольно подбирает плечи. Он знает, что эта улыбка опаснее крика. Старшой бросает взгляд на своих, понимая: они не готовы воевать с Кащеем. — Ладно... — он сдаётся. — Что ты предлагаешь? Вершинин вынимает вторую сигарету, прикуривает. — Первое. Эти два уёбка сейчас же приползают ко мне извиняться. — А второе? — Второе... — Костя выпускает дым ему в лицо. — Ты лично следишь, чтобы такого больше не было. Он молчит. — Иначе, — бандит бросает окурок на пол, давит каблуком, — Мы будем решать по-другому. — Приведите сюда этих отшитых. И вот уже двое провинившихся стоят на коленях, лица в синяках, губы в крови. Их привели сюда свои же. Теперь толпа обступила их плотным кольцом, но никто не решается сделать первый шаг. Костя стоит чуть в стороне, руки в карманах. Его лицо не выражает ничего. — Кровь за кровь, — говорит он тихо. Глава Киноплёнки нервно переминается с ноги на ногу. — Кащей, может, просто по морде им надаем и хватит? Вершинин медленно поворачивает к нему голову. — Ты сам сказал: «они не твои». Значит, мне решать. Тишина. Потом резкий удар. Кто-то из толпы бьёт Леху в живот. Тот падает, хрипит. Сашка пытается вскочить – но его сразу валят на асфальт. Начинается избиение – жестокое, методичное. Костя наблюдает. Вова сжимает кулаки. Он хотел этого, но сейчас ему почему-то не по себе. Через пять минут оба лежат в лужах крови, едва дыша. Кащей наконец делает шаг вперёд. — Достаточно. Толпа расступается. Он достаёт револьвер, блестящий в свете уличного фонаря. — Кащей, бля... — шепчет Шип. Но уже поздно. Два выстрела. Громкие, чёткие. Леха и Женькой дёргаются и затихают навсегда. Костя возвращает оружие за пояс. — Теперь квиты, — он поворачивается к Васнецову. — Забирай своих. И запомни: следующий раз буду стрелять в тебя. Машина заводится. Они уезжают. А на площадке остаются только два тела да урок, который никто не забудет. Высадив у качалки Адидаса, Вершинин поехал домой к любимой девочке, что так волновалась за него. ***** Ужин был уже готов как полчаса. Но внутреннее неприятные чувства до сих пор не унималась. На кухне сидел Дед, улетающий за обе щеки оливье с куском запечённой рыбы. — Ну чё ты ходишь туда-сюда? Все ж нормально. — Не могу. Пойду покурю. — Пятый раз? Дурная? — Да, — вышла я с кухни и прошла в гостиную, даже не накидывая на себя куртку. Прикрыв глаза, закурила. Затянулась. Дым медленно начал расползаться по лёгким. Но даже это не помогало. Морозный воздух окутывает тело. Слегка ёжусь. Слышится хруст снега. Открываю глаза и вижу как к подъезду подъезжает Костина волга. Вышел из машины, поправил пальто, закинул голову вверх и замер, встретившись со мной взглядом. Я выдохнула. Слава Богу жив. Его глаза начали изучать меня. Бордовое платье, облегающее, с глубоким декольте, подчёркивающее каждую линию тела. На шее – тонкая золотая цепочка, в ушах – серьги с бриллиантами. Губы – алые, глаза подведены, дым от сигареты клубится в холодном воздухе. В этот момент во двор вкатила чёрная «восьмёрка». Окно открывается. Раздаются выстрелы, мир распадается на осколки. Хлопок. Стекло машины звонко треснуло. Она и замереть не успела. Тело среагировало раньше сознания. Рука сама разжалась, сигарета упала в снег с тихим шипением. Второй выстрел. Костя вздрогнул, как будто его дёрнули за невидимую нитку. Рука вперёд, попытка удержаться за машину. Пальцы скользнули по холодному металлу, оставив алый след. — Нет... Это даже не крик. Воздух вырвался из лёгких вместе с этим шёпотом. Третий выстрел. Тело Вершинина согнулось не по-мужски, не по-его. Страшно. Унизительно. Колени подкосились, и он рухнул в снег, как подкошенный дуб. Кровь. Алая, живая, слишком яркая на фоне белого снега. Она расползалась вокруг него, как паук, плетущий смертельную паутину. В глазах всё поплыло. Нет, не слёзы. Слёзы – это потом. Сейчас – ледяная пустота, в которой только: её муж – лежит на асфальте. Его кровь – течёт слишком быстро. Её руки – уже рвутся вниз, к нему, но тело ещё не двинулось, мозг не верит. А потом – взрыв. Я вбегаю в квартиру, но в голове – только кадры: как он искал опору... как упал... как снег под ним стал красным... — САША! КОСТЮ ПОДСТРЕТИЛИ! — голос, до этого такой спокойный, сейчас был резким, словно лезвие. Телохранитель, дожёвывающий на кухне, вскочил. Сунув ночи в кроссовки, рванула к выходу. — Быстро! На улицу! «Жив. Должен быть жив», — Это не молитва. Это приказ вселенной. Мы выбежали. Я рухнула около него на колени. Костя лежал в снегу, лицо бледное, но сознание ещё держалось. Глаза – остекленевшие, но увидев меня, слабо ухмыльнулся. — Не надо... больницы... — прохрипел он. — МОЛЧИ! — я резко махнула головой Деду. — Тащи его в машину! Сейчас же! Саша подхватил Кащея под подмышки, взвалил на себя. Кровь оставляла алые пятна на белом снегу. Я распахнула дверь волги, телохранитель грузно уложил Костю на заднее сиденье. Голова Вершинина оказалась на моих коленях. — Гони в больницу! — крикнула я, волга рванула с места. По дороге Костя хрипел, пытался что-то сказать. Я прижимала ладони к его ранам, стараясь остановить кровь, но та сочилась сквозь пальцы. — Ты... — он кашлянул, губы стали синими. — Ты... знаешь... я люблю тебя... Не губи себя... найди себе кого-нибудь... Ты у меня девочка красивая... Должна быть счастлива... — Молчи, дурак! — голос дрожал, но я сжимала зубы. – Всё будет нормально... Но он уже не слышал. Глаза закатились, тело обмякло. — КОСТЯ! — закричала я, Чёрная Волга резко затормозила у главного входа больницы, шины скользнули по обледеневшему асфальту. Из распахнутых дверей хлынул желтый свет фонарей, смешавшись с сизым паром выхлопа. Я выскочила первой. Бордовое платье, ещё недавно такое роскошное, теперь было испачкано грязью и кровью. Бриллианты в ушах холодно поблёскивали под больничными лампами, будто слепые свидетели всего, что случилось. Лицо каменное. Только в глазах, широко раскрытых, горел живой, дикий ужас, который она не позволяла себе показать до этого момента. Дед уже тащил Костю из машины. Тело Кащея обмякло, голова беспомощно запрокинулась назад. Кровь сочилась сквозь пальто, оставляя на снегу тёмные, липкие пятна. — Держись, братан! — хрипел телохранитель, но Вершинин уже не слышал. Больница встретила их гулким эхом шагов. Наташа, сидящая в регистратуре, вскрикнула, увидев нас. — Пулевые! Срочно хирурга! — я не просила. Приказывала. Голос звенел, как натянутая струна. Санитары бросились к нам с каталкой. Кащея грубо переложили, его тело обмякло, как у куклы с перерезанными нитками. — Он живой? — кто-то спросил. — Пока да. ЧЕГО ЗАСТЫЛИ?! БЫСТРО НАЧАЛИ ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ! ИЛИ ВАМ ОСОБОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НУЖНО?! — повысила тон я. Двери операционной глухо захлопнулись. Она осталась одна в холодном коридоре. Впервые за этот кошмар дрогнула. Руки её тряслись. На ладонях его кровь, уже липкая, почти чёрная. Он не мог умереть. Не сейчас. Не так. Не после того, как всё наладилось. Не после того, как он смотрел на неё как на самое дорогое, что у него есть. Ноги подкосились. Я обрушилась на жесткую больничную лавку, словно подстреленная. Колени поджались сами собой, спина сгорбилась, будто невидимый груз придавил к земле. Пальцы вцепились в край скамьи, ногти впились в дерево, но я уже не чувствовала боли. Слезы пришли внезапно. Сначала одна. Горячая, соленая, невыносимая. Она скатилась по щеке и упала на окровавленные руки. Потом вторая. Третья. А потом хлынули. Мирослава согнулась пополам, как сломанная ветка. Локти уперлись в колени, лицо утонуло в ладонях. И тогда пришли рыдания. Глухие, рвущие душу, они вырывались из груди, как дикие звери из клетки. Плечи тряслись, дыхание сбивалось, тело сотрясали спазмы. Она не могла остановиться. В ушах стоял глухой звон, а перед глазами одна и та же картина: Кровь на снегу. Его глаза, теряющие сознание. Слова «Я люблю тебя», сказанные сквозь хрип. Девушка захлебывалась слезами, но даже сейчас – тихо. Не кричала. Не звала на помощь. Потому что Царевна не имеет права на слабость. Но здесь, в этом пустом коридоре, где пахло антисептиком и смертью, она наконец позволила себе сломаться. Хотя бы на минуту. Пока никто не видит.

«Но, ты же знаешь всё равно,

Что в душе моей темно,

Если рядом нет тебя...

Ночь, ожиданья, холод, боль,

Словно я расколот...

Я ничего не вижу,

Сам себя я ненавижу.

Вновь слезы ниоткуда,

В кровь я кусаю губы,

Всё, что мне сегодня надо, –

Просто быть с тобою рядом...»

Линолеум холодом пробивал даже через тонкую подошву кроссовок. Мирослава сидела, сгорбившись, как раненая птица, ее плечи мелко дрожали, а пальцы бессильно скользили по мокрым щекам. Вдруг тяжелая ладонь легла на ее плечо. Тёплая, шершавая, знакомая. Дед опустился рядом. Старая лавка жалобно скрипнула под его мощным телом. Не говоря ни слова, он обнял ее. Его широкие руки, привыкшие ломать ребра и выбивать зубы, сейчас осторожно обвили хрупкие плечи, словно боясь раздавить. — Дыши, солнышко, — прошептал телохранитель. Его низкий голос, звучал непривычно мягко. — Дыши глубже. Он же боец, понимаешь? Такого черта еще поискать надо. Его ладонь медленно гладила ее спину, ощущая, как под тонкой тканью платья бьется учащенное сердцебиение. Запах его кожанки, табака, пороха и одеколона странным образом успокаивал. — Все схвачено, — продолжал он, аккуратно вытирая ей щеку большим пальцем. — Череп с Рычагом уже крутятся, врачи хорошие. Да и сам Костян – жилистый у нас. Он замолчал и крепче прижал ее к себе, давая опору, которую она так отчаянно искала. Его грубая щетина коснулась ее виска, а дыхание ровной волной расходилось по ее волосам. — Поплачь, Мир, тебе это сейчас нужно, — прошептал он. — А потом надо будет собраться. Ты же его Царевна. А царевны не плачут, когда их королевству угрожает беда. — Спасибо, Сашка, — голос дрожал. Рыдания не стихали. Время тянулось слишком медленно, слёзы перестали течь. Дедов просто сидел рядом, изредка поглядывая на меня. Дверь на этаж распахнулась. Вбежали Мама с Данилкой и Наташа с мамой. Крестная пронеслась в операционную, с грохотом захлопывая дверь. — Славка! — подбежал брат быстрее всех, обрушиваясь передо мной на колени. — Чё случилось? — Костю подстрелил кто-то. Я... я не знаю... две пули. — Он жив? — наклонилась мама. — Костя в машине отключился. Да... был, а сейчас... — голос понизился до шепота. — ...не знаю... — Мама уже там, Мирчик. Да и врачи сегодня хорошие дежурят. — Да, Славка, нормально будет! Спустя время дверь операционной распахнулась с тихим скрипом. В коридор вышла крёстная в запачканном кровью хирургическом халате. На лице читалась усталость пятичасовой операции и непроницаемая маска профессионала, но в глазах, когда они встретились с Мирославиными, мелькнуло что-то родственное, почти материнское. Она сняла шапочку, и бордовые волосы, туго стянутые в узел, рассыпались по плечам. Запах стерильности и крови потянулся за ней, как шлейф. Я подскочила к ней. — Жив, — первое слово, и я почти рухнула от облегчения. Но Крёстная не закончила. — Пуля прошла в сантиметре от аорты. Повредила кишечник. Потерял много крови, — она вытерла ладонь о халат, медленно, будто давая себе время подобрать слова. — Следующие сутки – критические. Если не будет заражения – выкарабкается. Остается только молиться и ждать. Я кивнула, зубы впились в нижнюю губу до боли, чтобы не закричать, не разрыдаться снова. — Можно к нему? Пожалуйста, Лер. Хотя бы на несколько минут. — Ненадолго. Он без сознания. Крёстная подошла ближе, положила крепкую, жилистую руку на плечо. В этом жесте было что-то древнее, почти обрядовое – как будто она не просто врач, а проводник между мирами, который только что вырвал Костю из лап смерти. — Твой муж. Отлично держался, — потом наклонилась и тихо, так, чтобы не слышали все, добавила. — Но, Мир, запомни – стреляли не просто так. Кто-то очень хотел его убрать. Она отошла, дав понять, что разговор окончен. Я кивнула, сама это понимая. Я посмотрела на дверь реанимации. За ней лежал мой Вершинин. Теперь слабый. Беззащитный. Тишина. Только монотонный писк аппаратов, мерцание экранов и его дыхание – хриплое, неровное, но живое. Мирослава подошла к койке медленно, будто боялась разбудить его. Кащей лежал бледный, как сама смерть, лицо в синяках, губы потрескались. Трубки, провода, капельницы... все это опутывало его, как паутина. Она коснулась его руки – холодной, безжизненной. И тогда слезы пришли снова. Не те, что были в коридоре – яростные, бессильные. Нет. Тихие. Они катились по ее щекам беззвучно, падали на больничное одеяло, оставляя темные пятна. Она не всхлипывала, не дрожала. Просто плакала, глядя на него, на этого сильного, несокрушимого мужчину, который сейчас казался таким хрупким. — Кость... Ее пальцы сжали его ладонь, будто пытались согреть, вернуть ему силы. — Ты должен жить... — голос сорвался, но она продолжила, шепотом, как молитву. — Ты слышишь? Ты... не имеешь права... Губы задрожали. Девушка прижала его руку к своему лбу, к губам, целовала костяшки, пальцы, будто пыталась вдохнуть в него жизнь. — Я не отпущу тебя. Не брошу. За спиной пискнул монитор. Мирослава замерла, слезы остановились на секунду. — Костя? Он не открыл глаза. Но его рука дрогнула – будто отвечала. Будто говорил: «Я здесь». Вершинина закрыла глаза, прижала его ладонь к груди, туда, где бешено билось сердце. Он боролся. Значит, и она будет. Даже если весь мир против них. Даже если крови придется литься рекой. Он – ее Кащей. А она – его Царевна. И сказки всегда заканчиваются победой. — Я найду этих подонков и уничтожу. Обещаю тебе. Они поплатятся за то, что попытались отнять мой Мир. Ты только держись. Ты ж сильный у меня...