Притворись

Хосок морщится, переступая порог комнаты Юнги. Останавливается, скрестив руки на груди, и оглядывает царящий здесь хаос. Да уж… Вот это дела! Он, значит, с поздравлениями явился, а ему тут и бокала не предложат? И где вообще все? На столе нетронутая еда. Шарики, к счастью, целы — при одной мысли о том, как он их надувал, у альфы сводит зубы. Гирлянды не горят — перегорели? Или их и вовсе не включали? Хосок проходит дальше, украдкой хватает со стола кусочек жареной курицы и резко оборачивается, услышав кашель. — О! — удивленно восклицает он. Юнги сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. Ноги вытянуты и слегка разведены, в руках — наполовину пустая бутылка виски. Кажется, он совсем не замечает друга. — Эй, ты чего тут? — Хосок присаживается на корточки рядом. Омега пьяно икает и поворачивается, щурится, пытаясь разглядеть, кто перед ним. Хосок морщится от запаха и жалкого вида друга, замечает его красные, опухшие глаза и дрожащие губы. — Эй, что случилось? Где Чимин? — Уехал, — горько усмехается, пожимая плечами, и делает глоток, который уже даже не чувствует. — В смысле уехал? Куда? — хмурится альфа, придвигаясь ближе и выхватывает из рук Юнги бутылку виски. — К Ч… — Омега снова икнул, — к этому… уроду. — К Чонгуку? В ответ лишь бессильно кивают. Хосок удивлённо моргает ресницами, затем без слов обнимает омегу за шею, притягивая к себе. Тот, вцепившись пальцами в его свитер, утыкается лицом в грудь, беззвучно содрогаясь от плача. — Они что, встречаются? — Да, — приглушённо отзывается Юнги, — променял меня на альфу… оставил в наш день! Сказал ему, что мы расстались… Хосок сочувственно поджимает губы и кивает самому себе. — Да, не самый дружеский поступок. Но, может, вам стоит поговорить? Тем более вся эта игра в парочку была полным провалом. Пусть встречается с Чонгуком, если он этого хочет. Юнги приподнимается, тянется к бутылке и смотрит другу прямо в глаза. — Я люблю его, Хосок-а, — отчаянное признание срывается с губ. — В смысле — любишь? — Я вдруг понял, что влюблен в него с самой первой минуты нашего знакомства. Если до этого я мог сомневаться, то после того, как мы поцеловались, я убедился, что чувства настоящие… Я всегда был в него влюблён… И меня дико бесит, что сейчас он с ним, а не со мной! — Заходясь в рыданиях, он выплескивает всё, что так долго давило в груди. — Он целовал меня… Целовал и называл его именем… А я… А я, блять, ничего не сказал, потому что люблю. Но мы же друзья… И я не знаю, что делать. Я не могу потерять его. Я не смогу без него… — Он зажмурился и, стиснув зубы, снова уткнулся в грудь альфе, когда тот обнял его крепко, прижимая к себе, и утешающе гладил по волосам. — Юнги, ты хоть раз позволял себе думать о себе? — Хосок нарушает тишину после нескольких тягостных минут. Он видел их связь, понимал, насколько те близки, но замечал и то, как часто Чимин злоупотребляет добротой Юнги. Тот, словно лишенный собственной воли, всегда следовал указаниям, позволяя себя использовать. Как бы горько это ни звучало, в этой дружбе Юнги выглядел… ущербным. Казалось, что для Чимина их отношения — лишь средство, не имеющее особой ценности. Он разыграл целый цирк, использовал друга в своих целях, чтобы получить желаемое. А что в итоге досталось Юнги? Что, кроме слёз и обиды, он вынес из всего этого? Хосок с самого начала предвидел, что затея Чимина обернется лишь разочарованием. И, увы, оказался прав. — Ты вечно носишься с ним! И к чему это привело? — в голосе Хосока звучала горечь. Он не хотел сеять вражду между друзьями, но не мог больше молчать. Сердце кровью обливалось, глядя, как его друга используют и вытирают об него ноги. Чимин вел себя непростительно, и Юнги должен был это понять. — Сегодня ваш день, вы должны быть вместе, а ты сидишь здесь один, в слезах, пьяный, пока он развлекается с другим! — Но он мне ничего не обещал, — тихо проговорил Юнги, успокаиваясь. — Я сам все придумал, сам влюбился. Чимин-и ни в чём не виноват. — Даже сейчас ты его защищаешь! Хватит! Да, в том, что ты влюбился, он не виноват. Но как можно оправдать то, что он бросил тебя одного? И бросил не из-за уважительной причины, а из-за какого-то альфы! Юнги приподнялся, моргая слипшимися от слёз ресницами, и закусил губу в раздумье. Ведь и правда, Чимин даже не написал ни разу… Просто сбежал, подло оставив в одиночестве. Ему плевать, как чувствует себя Юнги, всё ли с ним в порядке, чем он занят… В животе скрутило спазмом, подступала тошнота. От всего. От мыслей. От слёз. От алкоголя. От самого себя. — Какой же я жалкий, — усмехается он. — Нет, — тут же возразил Хосок, — ты не жалкий. Ты прекрасный омега, который заслуживает уважения. — Он ласково улыбается, стирая влажные дорожки с его щёк, и легонько щелкает по кончику носа. — Пошли со мной? — Куда? — слабо улыбается Юнги. — К моим друзьям. Может, найдем тебе какого-нибудь омежку, раз уж ты теперь на моей стороне, — смеётся Хосок. Юнги усмехается и качает головой. Он никогда не считал себя геем, но мысль о новом знакомстве не казалась такой уж пугающей. Но… Не предаст ли он этим Чимина? Хосок прищуривается и легонько ударяет задумавшегося друга по колену. — Знаю, о чём ты думаешь! Даже не смей! А ну, вставай, — он помогает омеге подняться. — Быстро в душ, сейчас сделаем из тебя конфетку и пойдем тусить. — А если Чимин-и вернется? Может, я подожду его? — То настолько жалобно это прозвучало, у Хосока закатились глаза и недовольно губы поджались. — Юнги! Чимин сейчас с Чонгуком на даче! Возможно, уже лишился девственности! Быстро натягивай самые эротичные штаны и опереди его! Омега усмехается и кивает. Он согласен. Хосок прав во всём. Больше он не собирается бегать на побегушках у Чимина. Но всё же верит, что тот не предаст их дружбу, предпочтя ей постель с альфой, и вернётся к нему. Спустя полчаса, пока Юнги прихорашивался у зеркала и пил горячий чай, чтобы прийти в себя, Хосок опустошил тарелки с закусками и немного прибрался, потому что знал, что утром омеге будет не до этого. Своих друзей он уже предупредил, что будет не один. Те не возражали. — Я готов, — Юнги выходит из ванной комнаты, и альфа присвистывает. На омеге чёрные в обтяг джинсы, такого же цвета майка с горизонтальным вырезом на ключицах и таким же на спине. С волосами ничего не делал, лишь придал расческой объём, но выглядел он довольно откровенно и безумно маняще, особенно в этом топе, что оголял его плоский живот. Глаза хоть и излучали грустную тоску, но едва заметные тени придавали игривости и добавляли выразительности. Юнги невероятно привлекательный. Хосок уверен, что сегодня ночью его друг скучать не будет. — Вау! Если бы я не был геем… — шутит, и тот закатывает глаза. — Не слишком открыто? — Идеально, — уверяет друг. — Я не особо люблю все эти выкрутасы, накину сверху кожанку, — снимает с вешалки, придавая образу немного брутальности. Юнги не сладкий омежка с розовыми пони. Да, он чувствительный и очень ранимый, но с виду предпочитает казаться холодным и самодостаточным. И не важно, что глаза его, вопреки, предательски выдают чувства, мерцая влажным блеском неразделенной любви к своему лучшему другу. — Давай только недолго, — просит он, когда они выходят в коридор. Хосок лишь загадочно улыбается, молчит. Он уверен: стоит Юнги познакомиться с его друзьями, как тот сам не захочет уходить. Особенно когда какой-нибудь омега положит на него глаз. Ох, альфа втайне мечтает, чтобы сегодня его друг забыл обо всех печалях и оттянулся по полной, не вспоминая о своей главной — Пак Чимине. Но не тут-то было… Едва они вышли на дорогу, как наткнулись на него. Чимин стоял, прижимая к себе пакет и небольшую плюшевую игрушку медвежонка. — О, привет, а вы куда? — удивленно вскидывает бровь, оглядывая друзей. — Гулять, — сухо бросает Юнги. — А ты что здесь делаешь? — его начинает бить мелкая дрожь от волнения и злости на друга. Думал, что будет рад возвращению, но нет. — Ну… у Чонгука внезапно появились дела, и я… — И ты решил прийти ко мне? Вспомнил, да, что бросил меня в наш праздник? — голос, как и весь Юнги, дрожал от обиды, как натянутая струна. Хосок, предчувствуя «разбор полётов», отступил к стене дома. Он не вмешивается, позволяет Юнги обрушить накопившуюся лаву гнева на друга. — Зачем ты кричишь, Юнги-я? Ты же знаешь, почему я ушёл… — Конечно, знаю! Потому что тебе захотелось потрахаться! И плевать на то, что сегодня наш день! Чимин хмурится, а затем кусает губу, неловко отводя взгляд. — Ты же сам сказал, что всё нормально. Я думал, ты понимаешь… — А что я должен был сказать?! — повышает голос Юнги. — Просить и умолять тебя не уходить? — Да! Ты мог бы сказать, чтобы я остался! — кричит в тон Чимин. — То есть, это я должен был упрашивать тебя, а не ты — расставлять приоритеты?! — он уже не сдерживает слёз, потому что обида душит. — Тебе плевать на нашу дружбу и на меня тоже! — Что ты такое говоришь? Юнги, это неправда! — Чимин делает шаг к нему, хочет взять за руку, но его отталкивают. — Ты устроил цирк, использовал меня, потому что тебе важен лишь ты сам! — Я не заставлял тебя! Ты сам согласился, понятно?! Не смей меня винить! Юнги отшатывается, как от пощечины. Слова Чимина ранят сильнее, чем он ожидал. Он смотрит в его глаза, пытаясь найти хоть каплю сожаления, но видит лишь раздражение и злость. Внутри всё сжимается, и чувство, что сердце сейчас лопнет. Он поверить не может… — Я согласился, потому что дорожу тобой! Потому что думал, что ты тоже ценишь нашу дружбу! — выпаливает он, захлёбываясь слезами. — А ты… Ты просто воспользовался моей добротой. Всегда так делал. Чимин молчит, опустив голову. Он не может смотреть Юнги в глаза, потому что знает, что тот прав. Он понимает, что поступил эгоистично, поставив свои желания выше чувств друга. Но признать это вслух ему не хватает духу. — Прости, — тихо шепчет он, поднимая взгляд. — Я не хотел тебя обидеть. — Не хотел? — усмехается Юнги сквозь слёзы. — Ты целовал меня, называя чужим именем! А на утро не помнил ничего… Как я себя чувствовать должен? — Что? — Чимин взметнул растерянный взгляд, губы его дрогнули в немом вопросе. Он целовал его? Но… Когда? — Не помнишь, да? — горько усмехается. — После вечеринки ты поцеловал меня, — он качает головой, наблюдая за растерянностью друга, и понимает, что тот даже не подозревал о содеянном в ту ночь. — Вижу, что не помнишь. Чимин поджал губы, сжав ладонь в кулак. Перед ним стоял Юнги, и слёзы, катившиеся по его щекам, казались искренностью. В его взгляде, полном боли и обиды, Чимин прочел отчаянную просьбу: подойти, обнять, уверить, что он — самое важное, что есть в этом мире… Что есть у него… И в этот момент понимает, что Юнги расстроен не только его отъездом, дело в другом… Неужели он воспринял их «игру» совершенно иначе? Сердце бешено заколотилось от страха предположить, что Юнги не играл, что его чувства всё это время были искренними и настоящими… — Ты… У тебя есть чувства ко мне? — Что? — Юнги резко замер, ощущая, как сердце от страха «признания» подлетело к горлу. Его брови нахмурились, а лицо исказила гримаса приторного отвращения. — Нет. Фу, нет. — А мне кажется, что ты врешь сейчас. — Ой, да ладно?! — выкрикивает Юнги, сдаваясь, —я врал с того момента, как мы впервые поцеловались перед той грёбаной вечеринкой! Чимин замирает, чувствуя, как сковывает тело. Слова Юнги эхом отдаются в его голове, разбивая все прежние представления о их дружбе. В груди разливается горячая волна, смешиваясь с холодным ужасом. Он не может поверить, что всё это происходит на самом деле. Юнги, его друг, его лучший друг, влюблен в него? Это не может быть правдой.. — Я… я не знал, — шепчет, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. Он делает шаг навстречу Юнги, но тут же останавливается, боясь нарушить хрупкий баланс, который едва держится между ними. Юнги отворачивается, утыкаясь лицом в ладони. Его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Чимин чувствует, как сердце в груди разрывается на части. Невозможно видеть друга в таком состоянии. Он подходит ближе и осторожно кладет руку на его плечо. — Посмотри на меня, — тихо просит. Тот медленно поднимает голову, и их взгляды встречаются. В глазах Юнги плещется боль, обида и отчаянная надежда. Чимин видит всё это и понимает, но не может ответить взаимностью. Он любит Юнги, но всё, что чувствует к нему, — лишь дружбу. — Я знаю, эти чувства пугают, — выдыхает Юнги, и, развернувшись, берёт дрожащие руки друга в свои, — и мне тоже сначала было не по себе, но… было и хорошо. С тобой хорошо, Чимин… — Ему вдруг захотелось выложить всё, как на духу, надеясь, что эти слова растопят лёд в сердце друга, и он ответит взаимностью. — В тот раз… когда ты меня поцеловал, ты ведь что-то почувствовал, правда? Чимин закусывает губу, еле сдерживая слёзы. Потому что не почувствовал ничего. Ничего, что обычно чувствуют при поцелуях с любимыми. Он смотрит в глаза Юнги и отрицательно качает головой. — Давай попробуем, Чимин-и? Все ведь и так думают, что мы пара, — грустно усмехается он сквозь нескончаемые слёзы и делает шаг ближе. — Они не переживут нашего расставания. Мы сможем и дальше радовать их… и самих себя. Чимин мотает головой и отступает на шаг. — Хватит, Юнги, — обрывает он. — Но я люблю тебя! — Отчаянный, жалкий звук в голосе друга заставляет Чимина вздрогнуть. Они молча смотрят друг на друга. Юнги плачет, кусая дрожащую нижнюю губу и не выдержав неловкости, он опускает взгляд. — Я тоже тебя люблю, Юнги… Очень сильно люблю, но… Но… По-другому. — Но… — всхлипывает, приближаясь и продолжает он с последней надеждой в голосе. — Но как ты можешь знать, если не попробуешь? Давай попробуем? Улыбка на его заплаканном лице кажется Чимину такой мучительной, что он не может остановить хлынувшие слёзы. Дыхание сбивается, нос заложен, и он судорожно хватает воздух ртом. Мотает головой, скользя взглядом к ладони, которую Юнги держит в своих руках. Его дрожащие пальцы осторожно, почти боязливо, гладят, будто спугнуть боится. Прекрати! Пожалуйста, прекрати! Сделав глубокий, дрожащий вдох, Чимин поднимает голову и смотрит в блестящие от слёз глаза, что наполнены печалью. — Я переспал с Чонгуком. Юнги приоткрывает рот, чувствуя, как что-то внутри него ломается, рушится, и отступает на шаг, болезненно морщась. До последнего он отказывался верить в это. Раз Чимин вернулся, он был уверен, что у них с альфой ничего не было. Как же он верил в это… Всем сердцем верил. — Нам пора, — не выдержав, Хосок подходит к омеге и, взяв за руку, ведёт в такси. — Куда ты? Останься! — кричит Чимин, но с места не сдвигается. Юнги даже не оборачивается. Он не останется, как бы Чимин не просил.