Горечь

Это было место, куда не пускали случайных. Подпольный клуб, спрятанный за заброшенными складами у промзоны. Без вывесок, без камер, без света на подходах. Только охрана. Только пароли, взгляды и густой холод в воздухе. Тот самый холод, который ощущается в коже, не в погоде. Дженсен прошёл туда под прикрытием. ФБР дало добро — «последний рывок», сказали. Ему нужно было выйти на фигуру, которую называли Призраком Востока. Того, кто не появлялся лично. Кто держал сеть в руке, ни разу не касаясь её напрямую. Он не знал, что искать. Лицо? Имя? Сигнал? Или, может, пульс кровавой бойни. Но точно не ждал его. Внутри всё утопало в полумраке. Громкая музыка давила на виски, перебивая голоса, заполняя пространство чужими ритмами. Люди смеялись — резко, нарочито. Смех, который звучал не из горла, а из страха. Каждый взгляд — как прицел. Любое неверное слово — и вечер мог закончиться выстрелом. Дженсен держался в тени. Скользил между столами, стараясь не задерживаться ни на чьём лице, но в то же время — выискивая. Он ждал сигнала. И сигнал пришёл. Не из наушника. Не от кураторов. От человека с голосом, насквозь пропитанного фальшивым весельем. — А что у нас тут? Голос сзади. Низкий. С нажимом. Веселье в нём было гнилым, как старое мясо. — Слишком свежий для этих мест. Я таких не видел. А вы? Толпа начала отступать, как по команде. Один из гостей — массивный, с лицом, которое будто само требовало долгов и страха — встал и посмотрел прямо на Дженсена. — Кто ты? — Торговец. Время от времени, — отозвался Дженсен, ровно, спокойно. Он не моргнул. — С таким лицом разве что телом торговать, — проговорил другой, моложе, с усмешкой. — И у нас тут не любят новеньких. Наступила тишина. В ту самую секунду, когда воздух будто замер. Кто-то встал из-за стола. Кто-то разжал пальцы на рукоятке пистолета. И всё — на грани. Дженсен понял: вот и всё. Но тогда — дверь. Скрип. Один шаг. Второй. Шаги звучали, как выстрелы. Не громкие. Зато безошибочные. Чужие. И голос: — Довольно. Он не повысил тон. Но воздух затрещал. Люди отступали без слов. Опускали головы, оружие, страх. И в полумраке появился он. Джаред. Не Джей. Не бариста. Этот человек — был другим. Лицо — то же. Но глаза… В них не было ни тепла, ни жизни. Только спокойствие хищника. Холод — ровный, выверенный. Он шёл медленно. Уверенно. И все, кто были в зале, — расступались. — Если кто-то тронет его, — произнёс он, — тронет меня. А я, как вы знаете… не прощаю. Мир замер. Гул голосов исчез. Всё вокруг Дженсена растворилось. Остался только он. И тот, кто был перед ним. Не тот, кто варил кофе. А тот, за кем тянулись исчезновения, кровь, сеть. Дженсен не слышал собственных мыслей. Только чувствовал — как дрожат пальцы. Не от страха. От узнавания. — Ты знал, кто я, — хрипло прошептал он, — с самого начала. — Да, — ответил Джаред спокойно. — Тогда почему… — Дженсен запнулся. — Почему ты позволил мне быть рядом? Джаред подошёл ближе. И, несмотря на людей, охрану, глаза — этот момент был их. Только их. — Потому что я хотел понять… сможешь ли ты любить того, кто даже себе не позволяет чувствовать. — И что теперь? — спросил Дженсен. Тихо. — Теперь ты знаешь, кто я. Я — Джаред Падалеки. Тот, кого ты должен посадить. А значит, я не могу быть с тобой. — Это ты решил? — Это ты поймёшь, как только выйдешь отсюда. И вспомнишь, кем ты работаешь. Между ними пролетел взгляд. Последний. В котором было слишком много боли, чтобы произносить её вслух. И тогда Дженсен понял. Джаред не просто ушёл в тень. Он вытолкнул его, чтобы защитить. Когда он вышел на улицу, воздух был плотным, как бетон. Небо низкое, дышать тяжело. Он сел в машину, положил голову на руль. Тишина билась внутри черепа. И только одна фраза вырвалась наружу. Без силы. Без надежды. — Я бы остался. Если бы ты просто попросил. Но Джаред не просил. Он дал ему дверь. И дал право — выбрать.