Молодой господин

— Она — величайшее чудо, которое только сотворила природа.

— Нет, любимый, это ты — чудо, — возразила Полина.

— Нет, мой ангел, чудо — ты, — возразил Чаффи.

— Нет, ты, мое солнце.

— Нет, ты, моя драгоценность.

— Ради бога, — взмолился я. — Имейте совесть.

Дживс, вы гений! П. Г. Вудхаус

— Мне нравится решительно всё! — сказала Катя, и голос её звенел от радостного предвкушения. — И эта маленькая гостиная, она такая уютная, не правда ли, мама? И этот эркер — не только свет, но ещё и прекрасно заменяет любую живопись на стенах, можно просто смотреть на улицу и… — Катенька… — нежнейшим голосом начал Поз, но его перебила Добрачёва-старшая. — Китти, прекрати это мне, — она поднесла к глазам лорнет. — Даже я вижу, что здесь ужасно. Прошу не обижаться, Дмитрий. — Даже не думал. — Антон, — продолжила Катина мама, благосклонно кивнув Позу, — Антон, вы же согласны, что это всё совершенно ужасно? — Омерзительно, — согласился Антон. Его Поз почему-то пнул по лодыжке. Но Антон решил простить другу эту грубость, потому что он чувствовал, к чему всё идёт, а Поз — нет. — Я думаю, первый год вы поживёте в Конкарно, — да, вот именно к этому всё и шло. — А к следующей весне мы закончим реставрировать дом в Бате, и… — В Бате?! Простите, — Поз провёл рукой по лбу. — В Бате? У меня зубоврачебный кабинет в Сити. Я не могу, ни в Бат, ни, если честно, в Конкарно. — Я же тебе говорила, мама, Димочка совсем не такой… Антон встал и отошёл к окну, которое, по словам Катеньки, прекрасно заменяло любую живопись на стенах. Сегодня это был пейзаж «Вторничное утро в рабочем квартале Ист-Энда»: спешащие люди месили под ногами снег и грязь, на пороге хлебной лавки напротив торговка что-то громко выговаривала мужику потёртого вида. Потом, правда, всунула ему булку хлеба. Антон закашлялся, что присутствующие в гостиной приняли на свой счёт, но у него просто свербило в горле, поэтому пришлось извиниться и выпить ещё чаю. Квартира Димы занимала два этажа, на втором было чуть посветлее, на первом же приходилось жечь электричество даже утром в хорошую погоду, так тут было темно — не только из-за того, что окна выходили на узкую улочку, но и из-за того, что внутри всё было маленькое и тесное, тусклый свет, может, и пытался светить, но беспрестанно натыкался на тёмную мебель и массивные, для такого маленького во всех прочих отношениях дома, стены. Но Антон ещё застал предыдущую квартиру Поза — правда, в ней он был всего один раз, ещё в студенчестве, — поэтому он мог оценить прелесть этой. Здесь, например, ему почти не приходилось наклоняться, чтобы не зацепить потолок. Вообще он пришёл к Позу по делу — посоветоваться кое-чём о важном, но оказалось, что в этот час его небольшая квартирка пользовалась популярностью. Смутно чувствовалось, что у лучшего друга Поза в течение многих лет прав было побольше, чем у всего лишь будущей невесты и тёщи, но Антон был очень воспитанный, поэтому решил подождать. Ожидание было скрашено чрезвычайно увлекательным боданием Добрачёвой-старшей и Поза: та явно предполагала, что будущий зять в силу своего статуса будет беспрекословно следовать всем её планам (часть из которых нарушил сам факт диминого присутствия в жизни Китти). Поз же, хоть и пытался быть вежливым, упорно отстаивал свои интересы. Нет, он не может год отдыхать во Франции, у него работа. Даже месяц не может, пациенты заждутся, вот, разве что пару недель. Нет, это не как у пролетариев, это больше, чем у пролетариев. Да, получается, её дочь хочет выйти замуж за мещанина. Катя, не волнуйся, сейчас я принесу нашатырный спирт. Ах, не надо? Несмотря на то, что большую часть времени они изощрялись в не самых явных оскорблениях, нельзя было сказать, что встреча прошла совсем уж безрезультатно. Совсем по-мещански выторговав три недели свадебного путешествия, Добрачёва-старшая угрожающе пообещала, что начнёт присматривать таунхаусы в Ноттинг-Хилле, после чего схватила Катеньку за руку и распрощалась. Катя прибежала обратно через минуту после хлопка двери, и что они там делали в узком коридоре, Антон решил не узнавать. Если бы он когда-то испытал подобное хоть к одной из девушек — неважно, сватали бы их или нет, была бы это хоть дочка кухарки, — Антон бы женился, не раздумывая. Но все они вызывали у него чаще скуку, иногда — раздражение. Пару раз, конечно, случались всполохи какого-то вежливого интереса, но ничего, что хоть отдалённо напоминало происходящее между Катей и Позом. — А ты… — сказал Поз, вернувшись в гостиную, потом замолчал, заулыбался и закрыл лицо руками. — А ты чего хотел-то? — Проблема с Арсением, — коротко ответил Антон, решив не мусолить. Димка убрал ладони от лица. — Понял. Выпить? — и, когда Антон кивнул, прошёл к бару и загремел стаканами и графином. — Что с ним? — Он… он большую часть времени нормальный, — хотя он и настроился высказать всё прямо, в конце концов, это был Поз, но подобрать нужные слова оказалось сложно. — Внимателен в работе, и я бы даже не сказал, что он постоянно грустный. Даже наоборот, — Антон улыбнулся, вспомнив, как вчера вечером Арсений учил его старинной песенке про волка, и Антон подбирал под мотивчик мелодию на рояле, а потом они пели вместе, и Арсений кружил Зайца, потому что в песне заяц тоже был, и как было хорошо и спокойно. — Даже наоборот? — Поз поставил на ещё не убранный после чаепития стол стаканы с виски. — Весёлый. — Да, Арсений очень весёлый, — поморщился Поз. — Но в чём с ним проблема? Слишком весёлый для тебя? Антон резко выдохнул и сказал: — Арсений кричит по ночам. Если спит. Иногда он не спит. Но если уж уснёт, то почти всегда кричит — бывает, негромко совсем, скорее стонет, а бывает… Бывает иначе. Иногда это слова, короткие предложения, но чаще, чаще он просто зовёт, э-э-э, мать, — стало вдруг неловко делиться подробностями арсеньевской, нет, его и арсеньевской жизни, но Антону так хотелось ему хоть как-то помочь, а помощь была невозможна без обращения к Позу. — А, и ещё, когда мы были у Стаса и Стас выстрелил себе в ногу, — Поз хмыкнул, — то после выстрела Арсений был… как замороженный. Будто вообще не соображал. Но после убийства этого, другого Арсения, он так себя не вёл, поэтому не знаю, имеет ли это вообще отношение к происходящему. Поз задумчиво потёр подбородок. Потом постучал пальцами по столу. Допил виски, хотел было что-то сказать, но вместо этого встал, налил себе и Антону ещё. Снова сел. — А Арсений, говоришь, к тебе попал прямиком из России? — Вроде как. — Ну, во-первых, Антоша, я зубной врач, — строго сказал Поз. Антон кивнул. — Во-вторых, похоже на синдром тревожного сердца. Или как там они это ещё называют? Военный невроз? — Я понятия не имею, Серж сказал мне, что он просто «чуть психический». — Нашёл, кого слушать, — пробурчал Поз. — Но в этом случае Сергей Борисыч скорее прав, чем нет. Я, опять-таки, не разбираюсь, только в газетах об этом читал, но действительно похоже. Так, и? Ты снотворное хочешь? — А ему поможет? — Ему? — Поз моргнул. — А-а-а, ты ему хочешь помочь? Предположение, будто он просто хотел крепче спать и не слышать арсеньевских криков, показалось Антону оскорбительным, но объяснить это Позу он не решился. — Я могу дать тебе лауданум, — продолжил Димка после паузы. — Но, если честно, Арсению бы к психиатру нормальному. Я знаю, сколько опиума нужно, если болит зуб. А если болит что-то другое, — он похлопал себя по груди, — или ещё хуже, — и постучал пальцем по виску. — Нет, тут надо к специалисту. — А ты… Ты таких не знаешь? Просто, пойми, Поз, если я начну спрашивать у кого-то из своих, то возникнет слишком много лишних вопросов, и рано или поздно это дойдёт до тётушки или до Стаса… — Я понял-понял, — перебил его Поз. — Я знаю, у кого спросить. Дай мне неделю. Я же правильно тебя понял: ты хочешь Арсения… вылечить? — Помочь, — кивнул Антон. Оставалось только как-то объяснить это всё Арсению.

***

Первым, что он услышал, зайдя домой, было: — Я тобой очень недовольна! — У нас в гостях герцогиня, — сказал Арсений, забирая у него шляпу и пальто. — Спасибо. Я бы и не заметил, — криво улыбнулся Антон. — Очень, Антон! — повторила тётушка из гостиной. В коридоре витал тонкий аромат выпечки, которую, скорее всего, принесла Катарина. Значит, её недовольство было всё-таки нелетальным. — Ты, конечно же, не заметил, — продолжила она, когда он вошёл в гостиную. — Но я собиралась женить тебя на Китти. — Это было совершенно незаметно, дорогая тётушка, — согласился Антон. — То есть: что-о-о?! Женить меня на Китти?! Не может быть! — Негодяй! — прикрикнула она, но губы её дрогнули в улыбке. — Ещё и носом шмыгает. Иди приведи себя в порядок. Арсений! Арсений, сделайте ему чаю с мёдом! На полпути в ванную комнату Антон перегнулся через диван и поцеловал тётушку в щёку. Она, конечно, начала возмущаться, что он сейчас её заразит, но он знал, что это было ещё менее серьёзно, чем её недовольство тем, что он до сих пор холост. Внешне тётушка была совсем непохожа на свою сестру, его мать. Мама была полной, приятно круглой хохотушкой, тётя — худой, угловатой и сдержанной. Но жизнерадостная мама оставила его, и хотя он уже много лет как не нуждался в родительском присмотре, тётушка тем не менее взяла на себя эту роль. За это Антон её очень любил. И если подобный визит Стаса — после неудачной попытки женить его на ком-то — Антона бы скорее расстроил, то чаепитие с Катариной было ему приятно. К тому же, к чаю с мёдом Арсений подал привезённые тётушкой пирожные от её повара, а после она попросила его сыграть что-нибудь («Только не пруссов, а что ты там новенькое придумал»), и Антон играл ей с большим удовольствием. Она попросила ещё, и он импровизировал, сочинял на ходу, чувствуя, что это стоило бы записать, но в то же время — что любая попытка зафиксировать испортила бы момент. Аккорды наслаивались друг на друга, перепрыгивая с руки на руку, забирались под манжеты и скользили по предплечьям и выше, охватывая его всего. Джаз, да, джаз стоило играть только так — всем телом. Он прикрыл глаза, начал тихонько подпевать — не осмысленными словами, а больше каким-то мурлыканьем, и где-то на фоне так же нежно подвывал Заяц, а потом тётушкина прохладная рука легла на его лоб, и она сказала: — Арсений, у него температура. Последующие воспоминания были обрывистые, смазанные, растворяющиеся по краям: он просыпается уже в своей постели, и Арсений не может решить, закутать его или раскрыть, или просто делает то одно, то другое несколько раз за ночь; на лбу что-то мокрое и холодное, потом оно стекает на шею, и Антон умоляет прекратить эту пытку рыбами. Очень чётко и ясно помнилась серая, уже утренняя спальня, и Арсений, который сказал: — Я вызову врача. — Это всего лишь простуда, — пробормотал Антон и закашлялся. — Послушайте, Антон, — недовольно сказал Арсений: надо же, второй раз назвал его по имени. — От вашего благополучия ещё какое-то время будет зависеть моё благополучие, поэтому я вызову врача. Снова провал, наверное, опять поднялась температура, и визит врача запомнился ему только холодным металлом каких-то приборов и пышными усами. И, наконец, осмысленное пробуждение: ранний вечер, за окном расплескался розовый морозный закат, Заяц в ногах зашевелился и встопорщил уши. Антон приподнялся, усаживаясь в кровати, и в спальню тут же заглянул Арсений. — Сколько я… — хрипло заговорил Антон и закашлялся. Арсений указал на тумбочку, на которой стоял стакан с водой. Выпив, Антон попробовал ещё раз: — Сколько я проспал? — Меньше суток. Не переживайте, вы не умирающая викторианская сиротка, дорогой jeune maître. Врач сказал, что у вас бронхит, а герцогиня объяснила, что вы с детства склонны болеть с высокой температурой. — Ну-у-у, — протянул Антон, которому немного хотелось почувствовать себя умирающей викторианской сироткой, но без той части, где надо было умирать. — Вообще да. — Хотите есть? — деловито поинтересовался Арсений и, обхватив Зайца за туловище, снял с кровати. — Принять ванну? Насчёт еды не переживайте, ваша тётушка прислала слугу с куриным супом и сконами сегодня утром. Я ничего не готовил. Последний раз он болел прошлой весной, когда ещё жил с Бингли, и к его болезни тот отнёсся с раздражением. Выплывая из температурных снов, Антон ясно считывал на лице слуги работу мысли: если ничего не делать, то нерадивый господин ещё и помрёт, и придётся искать новую работу; но что-то делать было совсем не в характере Бингли. Арсений отличался большей внимательностью и скрупулезностью в части следования рекомендациям врача, но особого сочувствия тоже не выказывал. Честно признать, всё это довольно быстро начало походить на выхаживание породистого коня: после того, как Антон принял ванну, Арсений внимательно проследил, чтобы он съел не менее половины тарелки супа, а потом, усадив в кресло, хотя Антон хотел уползти обратно в кровать, заставил ждать, пока он не намешает суспензию. Выпив отвратительную, пахнущую водорослями воду, Антон попытался было улизнуть — на тумбочке ждал «Скарамуш» Сабатини, а он как раз почувствовал себя немного лучше, но Арсений остановил его. — Сядьте, — бросил он строго и, уткнувшись в бумагу с врачебными предписаниями, ушёл на кухню. Заяц сочувственно вздохнул и лизнул руку Антона, свесившуюся с подлокотника кресла. После ещё одного сиропа, капель и порошка, Антон предпринял повторную попытку сбежать, но Арсений покачал головой. — Нужно сменить постельное бельё. И намазать вас… — он снова заглянул в лист с рекомендациями, — Eclectric Oil, — он нахмурился. — Eclectic? Нет, определённо «Eclectric»… — Многопрофильное масло, — подсказал Антон. Арсений посмотрел на него поверх бумаг. — Значит, им. Антон попытался развлечь его беседой, пока Арсений менял постельное бельё, но тот был недоволен скачущим по кровати Зайцем, для которого смена простыней всегда была большим праздником, и потому отвечал кратко: да, все за него очень беспокоились, когда они закончат с лечением, Арсений принесёт ему стопку телеграмм и открыток. За лекарствами, назначенными врачом, любезно сходил Поз. Да, тётушка пришлёт посыльного со свежими булочками завтра с утра. Конечно, он тоже беспокоился об Антоне, но… что? — Что? — повторил Арсений. — Вы просто какой-то недовольный. — Мне это несколько непривычно, — после небольшой паузы ответил Арсений. — Мой предыдущий хозяин отличался прекрасным здоровьем, и я никогда раньше не лечил кого-то. Ну и, конечно, беспокойство о вашем состоянии не добавляет мне радости. Прошу простить, что являюсь недостаточно приятной компанией. — Нет-нет, Арсений. Мы оба знаем, что мне нравится, когда вы делаете свою компанию неприятной, — развеселился Антон. — Я просто не хочу, чтобы вы при этом действительно чувствовали себя дискомфортно, вот и уточняю. — Что-что мы знаем? — Арсений подоткнул простынь и, разогнувшись, посмотрел на Антона, приподняв брови. — Что вы смешно язвите, — честно ответил Антон. Арсения его честность почему-то не впечатлила: он нахмурился, подошёл ближе и положил прохладную руку на его лоб. — Это температура, — сказал Арсений. — И сироп. Но спасибо. Замечание было не совсем справедливое: Антон просто впервые за сутки почувствовал не только прилив сил и воодушевления от куриного бульона, но ещё и просто был рад находиться в сознании — в комнате после проветривания было свежо и приятно, чистая пижама не липла к телу и пахла чем-то цветочным, Арсений, опять-таки, был очень забавный. — Подвиньтесь, пожалуйста, — попросил Арсений, когда Антон улёгся, предвкушая, как сейчас прочитает несколько страниц перед тем, как его сморит действительно поднимающаяся температура. — Мазь, — напомнил Арсений и жестом показал расстегнуть верхние пуговицы пижамной рубашки. Он быстро быстро потёр ладони, согревая их, а потом открыл бутылочку из тёмного стекла и понюхал. — Камфора, — сказал Арсений таким тоном, будто оценивал урожай вина. — И тимьян. Что ж, по крайней мере, хуже от этого вам точно не станет. Гораздо позже, вспоминая не столько произошедшее, сколько свою реакцию, Антон будет щедро сдабривать это дополнительными факторами, которые если не оправдывали его полностью, то хотя бы как-то объясняли, почему он почувствовал то, что почувствовал. У него был жар, напоминал он себе, а в крови растекался опиум, которого наверняка было предостаточно в одном из сиропов, скормленных ему Арсением. И ещё, хотя это оправдание было куда менее убедительным, его просто очень давно не трогали так. Но все эти мысли возникли далеко не сразу. В моменте, когда тёплые руки коснулись его груди, Антон вообще не думал. Сознание затопило смущение, сразу следом — попытка понять, откуда это смущение взялось. Но хоть какому-то осмыслению очень мешали руки Арсения. Он втирал масло ласковыми, сильными движениями, сосредоточившись на верхней половине его груди, но тепло стремительно расползалось дальше — заливало горячим щёки, покалывало на кончиках пальцев и… Ох. Антон медленно, стараясь не привлекать лишнего внимания, согнул ноги в коленях. Скосил глаза — к счастью, так точно ничего не было заметно, иначе он бы умер от стыда на месте. Это было бы даже удачно, в некрологе бы скорее всего написали, что господин Шастун Антон умер в возрасте тридцати двух лет от осложнений, вызванных бронхитом. Никто не будет тратить слова на то, чтобы указать, что осложнения эти возникли из-за того, что камердинер этого самого господина Шастуна был чрезмерно заботлив. Да, вот как стоило это назвать. Арсений чрезмерно заботлив. Кончики пальцев коснулись его шеи, и Антон на мгновение забыл, как дышать. Это была забота со стороны Арсения и недостаток тактильного контакта со стороны Антона. Недостаток, с которым он прекрасно жил столько лет, и почему тогда теперь… — Вы разговариваете во сне, — сказал Антон. Он не хотел этого говорить, но прикосновения Арсения были слишком приятны, каждое массирующее поглаживание отзывалось в совсем неподходящих моменту частях тела, и Антону надо было срочно что-то сделать, чтобы это прекратить. — Что? — спросил Арсений и в самом деле прекратил. Правда, оставил руки на Антоне. И когда Антон глубоко вздохнул — а ситуация определённо требовала чрезвычайно глубоких вздохов, — ладони и пальцы повторили изгиб грудной клетки, чуть проскользив по умасленной коже. Всё, что только что в Антоне замерло, снова начало разгораться. — То есть температура, — сказал сам себе Антон. — Прошу прощения? — Это не вам. Вы очень громко разговариваете во сне, Арсений. И мне… И я вас не виню! — Так, — сказал Арсений и, наконец, убрал от него руки. Стало холодно и одиноко, но это было ровно то, чего Антон и добивался. — Сейчас я принесу вам шарф. Он зачем-то ушёл из комнаты, через пару минут, осознав свою ошибку, вернулся, достал шарф из гардероба и протянул его Антону. Заматываться в него самостоятельно было не очень удобно, но Антон не собирался просить о помощи: его тело только что покинул всякий прочий, не температурный жар, и его это полностью устраивало. Нет, дело точно было в лекарствах. — Это из-за опиума, — сказал Арсений, будто услышал его мысли. — Вы не совсем ясно мыслите. — Да! — с готовностью согласился Антон. — Да-да, точно. Но всё же… Всё же то, что я сказал, это правда. Арсений очень тщательно закрутил крышечку масла и только потом посмотрел на Антона. — Я знаю, — ответил он. Антону стало стыдно: конечно, Арсений знает, что кричит по ночам. Он сполз по спинке кровати на подушки и накрылся одеялом почти по самый нос. — Простите, Арсений. — Отдыхайте, jeune maître, — смягчившимся голосом сказал он. — Если вы захотите, мы поговорим об этом позже, когда вы выздоровеете. Даже в снова начавшем путаться сознании Антон знал, что Арсений предлагал ему способ закрыть эту тему и никогда к ней больше не возвращаться. Проблема была в том, что Антон уже твёрдо вознамерился этой его вежливостью пренебречь.

***

Окончательно выздоровел он только к концу февраля, когда всё ещё редкое, но более настойчивое в свои появления солнце уже светило с каким-то обещанием весны — достаточным, чтобы с портиков начали срываться сосульки. Среди вороха телеграмм и открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления обнаружился рекламный проспект лечебницы от Поза, который Антон стыдливо спрятал в прикроватную тумбочку, и два приглашения на свадьбу — от Стаса и Дарины и от Поза с Китти. Он ожидал получить три подобных конверта, но Роман и Оленька поженились очень быстро и скромно. Всё это настраивало на романтический лад, которому он, хоть и старался поддаваться не полностью, но позволил существовать: как-то незаметно написался коротенький ноктюрн, очень джазовый и игривый, и с ним бы, пожалуй, можно было что-то сделать. Опубликовать? Сыграть на одном из вечеров у Крейн-Саттона? Антон совершенно не знал, что делать в случаях, когда что-то дописывалось. С незавершёнными работами было предельно ясно: их надо было складывать расползающимися стопками на рояле, потом иногда зарываться в них, вытаскивать какую-нибудь многообещающую вещицу и страдать, что он недостаточно талантлив, чтобы её дописать. Но расползающиеся стопки устранил Арсений, да и ноктюрн написался под его, пусть не очень пристальным, но всё же вниманием — впервые за всё время, что он слушал Антона, ему, кажется, действительно нравилось. Может, смутно подозревал Антон, он поэтому и смог дописать пьесу. И вот у него была законченная работа — не многообещающая, конечно, но вполне миленькая штучка, — и он не имел ни малейшего понятия, что же дальше. Антон написал на обложке нотной тетради «Shastoon A. Nocturne». Подумав, добавил ещё «№1». После этого оставалось только положить тетрадь на открытую полку бюро, других возможных шагов Антон не видел. Как и не видел поводов продолжать откладывать разговор с Арсением. Поэтому, дождавшись, когда тот вернётся с прогулки с Зайцем и заварит чай, Антон сам поставил на кофейный столик вторую чашку. Арсений, остановившись в дверях, смерил его внимательным взглядом и, кажется, сразу всё понял, но виду не подал. — Вы знаете, я не привык к такой близости, — сказал он, присаживаясь. Антон на всякий случай промолчал — Арсений наверняка говорил о чём-то другом. — Между господами и слугами, — или не о чём-то другом? — В моём доме было принято делить обед со слугами по праздникам — например, в Пасху мы могли позавтракать с… хозяевами. Но вот так пить чай среди дня? Ещё осенью Антон бы решил, что Арсению неприятно, но сейчас он чувствовал, что тот скорее забавляется. — Это потому, что у Захарьина было много слуг, — он пожал плечами. — Здесь только мы с вами. Будет странно, если я вдруг начну делать вид, что не замечаю вас, как, кажется, было когда-то принято. — Да, — закивал Арсений, наливая ему чай. — В основном, конечно, это была ответственность слуги — быть незаметным, но незаменимым, но я уверен, что хозяева им в этом несколько подыгрывали. — К тому же, я говорил вам, что в целом прекрасно могу обходиться без личного слуги, это всё затея Стаса и тётушки. А знаете, — он кашлянул, — что ещё я вам говорил? Брови Арсения приподнялись в сочувственном изломе — Антон был с ним согласен, смена темы вышла ужасно неловкой, но ещё он знал, что Арсений мог никак не выдать, что он эту неловкость заметил. Если бы захотел. — Сэр? — Я бы хотел вам помочь, — в этот раз говорить требовалось куда как аккуратнее, чем с Позом. — Вы мне и так помогаете, — напомнил Арсений. Антон сжал пальцами подлокотник кресла: было бы здорово, если бы ему сейчас тоже кто-то помог, но Арсений, очевидно, не был на это настроен. Впрочем, он ещё и не знал, что Антон хотел ему предложить. — Я читал в газете статью о военном неврозе. Не знаю, слышали ли вы, но это нервное перенапряжение, от которого часто страдают ветераны, — он уставился в свою чашку — на поверхности кружилась одинокая чаинка. — В «Экспрессе» теперь и об этом пишут? — ехидно спросил Арсений. — Это было не в «Экспрессе», — сдержанно ответил Антон чаинке. — А потом мне попалась реклама, — обрадовавшись возможности хоть на пару секунд выдохнуть, он подскочил, — сейчас принесу! Когда он вернулся из спальни, Арсений сидел чуть более расслабленно — нога на ногу, в руках блюдце и чашка, и как он умудрялся так аккуратно их держать? Руки Антона были достаточно ловкими, чтобы играть, но недостаточно для того, чтобы не проливать чай на блюдце. Арсений отпил чая, продолжая смотреть в окно, и Антон в который раз поразился его красоте и чему-то, чему никак не находилось слова. Благородству? Изяществу? Это краткое созерцание хоть и никак не продвинуло его по ходу их беседы, но всё же дало некоторое (и весьма сейчас необходимое) спокойствие. Арсений определённо заслуживал помощи, чтобы всегда так себя держать. — Клиника доктора Куэ, — сказал Антон и положил брошюру на кофейный столик. — Помимо обычной терапии они занимаются ещё какими-то новыми… — Как у Голсуорси? — вдруг заулыбался Арсений. — Да, — быстро согласился Антон, понятия не имея, что там было у Голсуорси. — И клиника недалеко от Дьеппа, ехать совсем близко, всего с полдня. Я бы мог, — он заговорил быстрее, — я бы мог поехать с вами! Или не поехать! Как вам удобнее. Он ожидал, что первым возражением Арсения станет что-нибудь про нецелесообразность лечения или хотя бы про наглость Антона, но тот его удивил: — Даже если допустить, что я нуждаюсь в подобной… врачебной консультации, то она всё равно не представляется мне возможной. Как же паспорт? Вернее, его отсутствие. Не думаю, что в клинике удастся сделать то же, что мы делаем в случае поездок на поезде. Вряд ли будет достаточно сказать, что я просто ваш слуга, потребуются документы. — Ерунда, — отмахнулся Антон, слишком воодушевлённый возможным допущением. — Это же французы! Я дам свой паспорт. И пару франков. Они что-нибудь придумают. — Это будет дорого стоить, — продолжил Арсений. — Не подумайте, пожалуйста, что я не испытываю благодарности уже только за то, что вы подумали обо мне. Но лечение в подобной клинике наверняка стоит порядочную сумму, а так как я знаю, — он выделил последнее слово, — на что уходят ваши деньги, то я сомневаюсь, что вы можете так легко это себе позволить. Вероятно, если это будет в счёт моего жалования… Антону не очень нравилась идея что-то вычитать из жалования Арсения, но он чувствовал, что сейчас главным было добиться согласия — детали они утвердят позже. — Сколько угодно, — согласился он. Арсений чуть прищурился, глядя на него. — Я предельно серьёзен, jeune maître. — Я тоже. Но мы можем расценивать это как инвестицию в мой будущий спокойный сон. Арсений невесело хмыкнул. Антон видел, что он сомневался, и это уже было больше, чем он мог надеяться. Было страшно что-то сказать и спугнуть эту несмелую надежду, поэтому он молчал. Арсений тоже заговорил нескоро, и голос его был непривычным: лишённым знакомых интонаций и от того безэмоциональным, но вместе с тем почему-то всё равно странно, болезненно чувственным: — Я не хочу показаться вам излишне эгоистичным, но одновременно не хочу отказываться. Entre nous soit dit, последние дни, которые я провёл в России, были не самыми счастливыми. Но в эти дни я дал сам себе обещание, которое до сих пор кажется мне важным. Хотя сейчас я ощущаю себя дураком, рассказывая о нём. «Не надо», — хотел сказать Антон, но вместо слов из него вырвался только несуразный выдох. Арсений, впрочем, заметил это и, подняв на него взгляд, грустно улыбнулся. — Видя, как ломались люди, которые казались мне образцом стойкости и благородства, у которых, как я считал, было гораздо больше поводов держаться за жизнь, чем у меня, я почувствовал… возмущение. Даже, пожалуй, злость. Мне захотелось выжить вопреки всему, и не просто выжить, но снова начать жить. Я, — он осёкся, — я понимаю, что вы можете подумать, какая там жизнь у такого, как я, простого слуги, — Антон энергично покачал головой. — Но тогда даже эта жизнь показалась мне очень ценной. И мои, м-м, проблемы со сном — дело ведь не только в них. Я не только от них хотел бы избавиться. И если это возможно, и тем более если вы так незаслуженно по-доброму ко мне относитесь и предлагаете свою помощь… Отказаться будет просто нечестно, jeune maître. Понимаете? Нечестно по отношению к тому Арсению, который дал себе обещание снова начать жить. В этот момент он показался сильно моложе и как-то задорнее, будто он вспомнил о другом — незнакомом Антону — Арсении. Моложе, сильнее душевно и физически. Беспечнее и одновременно серьёзнее к себе и миру. Способным обещать что-то подобное. Возможно, дело было в произнесённых словах. Антон никогда не думал, что люди из других сословий не способны на глубокие чувства, но переживания Арсения задевали что-то в нём самом, и были не просто больше переживаний слуг и господ, но и больше, чем должно было прийтись на долю любого человека. — Понимаю, — ответил он, не понимая всего до конца. — Только давайте поедем весной, — сказал Арсений. — Когда зацветут деревья. И будет не так холодно выгуливать Зайца.