Молодой господин

Я вытер лоб.

— Дживс, — сказал я, — знаете, что я сейчас чувствую? Как будто я маленький ребенок, который потерялся, заблудился и вдруг нашел свою маму.

— Правда, сэр?

— Вы не сердитесь, что я сравнил вас с мамой?

— Ну что вы, сэр, помилуйте.

— Спасибо, Дживс.

Дживс, вы гений! П. Г. Вудхаус

Всё было так, как захотел Арсений. Антон нашёл в этом странное удовольствие, но, как и многие свои другие мысли об Арсении, эту он тоже отложил в долгий ящик и решил просто радоваться вместе с ним. Они приехали в Ревашоль — небольшой городок на побережье залива — в первых числах апреля. Цвела ещё только магнолия, но здесь её было так много, что крупные, пахнущие нежно и чуть лимонно розовые облака их крон заслоняли собой другие деревья — какие-то ещё голые, другие со свежей, редкой листвой. Антон поднял Зайца на вытянутых руках, чтобы тот тоже понюхал магнолию. Пёс сначала заскулил, испугавшись, лапки нелепо загребли в воздухе, будто он пытался плыть, но потом заметил цветок и не медля укусил его. — Ты дурак, — с нежностью сказал Антон и опустил Зайца на землю. Тот задумчиво склонил голову набок. Из пасти у него торчали розовые лепестки. — Плюнь, — предложил ему Антон, но Заяц, конечно же, начал жевать. — Как тут говорят: crache! Или как с тобой разговаривала хозяйка? Drop it! — Заяц начал жевать быстрее. А вдруг цветы магнолии ядовиты? Рододендрон, как он откуда-то помнил, был ядовит для животных, и что если магнолия тоже, а Заяц ещё и такой маленький, яд быстро распространится… На всякий случай Антон оторвал бело-розовый листок и, понюхав, тоже засунул его в рот. — Сэр? — тут же, конечно, раздалось за его спиной. — Мне не показалось?.. — М-м-м? — Антон стянул лицо в максимально возможное серьёзное выражение и обернулся. — Что-то не так? — Вы… — Арсений опустил взгляд на Зайца. — И он… Но зачем? — Не хотите? — Антон оторвал ещё один лепесток и протянул его Арсению. Тот посмотрел сначала на него, потом на Антона — всё чрезвычайно выразительно, — а потом перевёл взгляд вдаль, где серебрилась на солнце полоса залива. — Как ваш сеанс? — уже не дурачась, спросил Антон. Арсений забрал у него Зайцев поводок, плотнее запахнулся в пальто, будто мёрз, что не могло быть правдой — хотя по вечерам с моря и дул холодный бриз, сейчас, в обед, солнце даже немного припекало. — Я всё больше убеждаюсь, что мне подобное лечение не подходит. У Голсуорси это было как-то… — он вздохнул. — Внушительнее. Антон пошёл рядом, подстраиваясь под его шаг. О терапии у доктора Куэ Арсений рассказывал мало — впрочем, об этом они условились с самого начала. Антон психиатра видел всего один раз, когда объяснял ему причины, по которым Арсений по документам будет зваться другим именем. Куэ лопотал что-то успокаивающее и хитрое, очень французское — не столько лингвистически, сколько по духу, — и денег запросил больше, чем сумма, озвученная его секретаршей, но в остальном оказался довольно серьёзным. Попросил Антона удалиться, чтобы побеседовать с Арсением, и тот, конечно, пересказал их беседу очень скупо, но Антону понравилось предложение психиатра: если терапия внушения не поможет Арсению в достаточной степени, Куэ был готов выписать необходимые рецепты и порекомендовать других врачей. — Мы всегда можем попробовать что-то ещё, — напомнил Антон. — Не уверен, что я захочу, — они остановились у террасы кафе, куда за три прошедших дня привыкли наведываться, чтобы выпить кофе со свежей выпечкой. — Куэ говорит, что я могу набрать вес. Я думал, это была шутка. В книге, — пояснил он, — все от его внушений полнели и отпускали бороды, будто это признак счастливой жизни без тревог. Антон попытался представить более полного и бородатого Арсения и заулыбался. — Может, и хорошо будет. Арсений смешно зафыркал, но тем не менее купил свою petit pain au chocolat. Антон привязал Зайца к ножке стула, в чём не было особой нужды — пёс тоже привык, что здесь они останавливаются на перекус, и уже покорно улёгся под столом, лениво помахивая хвостом в ожидании кусочка круассана. — Мне сложно выбрать фразу для повторения. По двадцать пять раз, утром и вечером, это же не шутка. Как внушу себе… — принесли кофе, и Арсений прервался, отвернувшись к набережной, которая хорошо просматривалась с террасы кафе. На его носу начали проступать веснушки, о существовании которых Антон до этого и не подозревал. Может, подумал он, это и было главной составляющей лечения — просто вывезти Арсения из Лондона, в котором начало марта выдалось холодным, а небо из-за того, что все топили камины, затянутым смогом. Вывезти куда-то к морю, где воздух пах солью и водорослями, где в столовой при лечебнице точно кормили лучше, чем в какой-нибудь забегаловке в Ист-Энде. Где, в конце концов, и Антон не требовал к себе особого внимания — ни подбора костюмов для скачек, пикников и предсвадебных завтраков, приглашения на которые перестали помещаться на консольном столике в прихожей; ни даже необходимости поддерживать его распорядок дня. Напротив, Антон попросил не будить его к завтраку, в итоге они встречались перед ланчем — Арсений успевал позавтракать, прогуляться и сходить на терапевтический сеанс к доктору Куэ, а Антон успевал проснуться и выйти с Зайцем на улицу. — Вот вы бы, jeune maître, что себе внушили? Антон пожал плечами: — Чтобы что-то себе внушить, надо что-то сначала захотеть. — Разве вы совсем ничего не хотите? — Ну глупо будет, если я по двадцать пять раз буду говорить: «Хочу, чтобы Стас и тётушка перестали пытаться меня женить». Или «Пусть у Зайца не так воняет из пасти, когда он меня облизывает». — Обе ваши проблемы, — хмыкнул Арсений и отпил кофе, — имеют практическое решение. Вот, например, вы можете прямо сейчас перестать кормить Зайца круассаном, — Антон вытащил руку из-под стола и стряхнул с пальцев крошки. — А что до женитьбы, я бы на вашем месте уже выбрал какую-нибудь наиболее приятную барышню. На мгновение Антону вспомнились тёплые прикосновения, и сосредоточенное лицо Арсения, и его чуть порозовевшие щёки, и собственное… — Не с каждым приятным человеком можно ужиться, — пробурчал он и, не таясь, отдал Зайцу последний кусок круассана. — А я приятный? — спросил вдруг Арсений и склонил голову набок. — Да, — окончательно смутившись, ответил Антон и уставился за его спину, где сидел какой-то несуразный господин в белом костюме и такого же цвета шляпе. Шляпа была ему велика и слишком низко сползла на лоб, костюм — широк в плечах, отчего они казались большими по сравнению с его тонкой шеей. — Поэтому мне не нужны ни внушения, ни перемены, меня всё устраивает. Арсений ещё немного посмотрел на него — от взгляда у Антона зачесалась щека и бровь, но он мужественно терпел, продолжая разглядывать мужчину в белом. Их разделяло всего пару столиков, и Антон мог рассмотреть незнакомца в подробностях: у него были очень мелкие черты лица, которые тем не менее прекрасно друг с другом гармонировали: и небольшие глаза, и острый аккуратный нос, и редкая, чуть кривовато выстриженная бородка. И хотя он точно впервые приглядывался к мужчине так внимательно, всё в нём казалось Антону смутно знакомым. Но разве мог он встретить знакомого в Ревашоле? — А я не могу решить, какую аффирмацию выбрать. «Я забыл всё произошедшее со мной» или «Прошлое не имеет надо мной власти»? — Какие странные варианты, — Антон с трудом отвернулся от пижона. — Наверное, второе? Забывать не хочется, но быть свободным — почему бы и нет? — Разве власть это всегда плохо? — Я задел ваши монархические чувства? Простите. — Не язвите, — с улыбкой сказал Арсений. — Прошлое формирует нас настоящих. Вы вот совсем позабыли свою жизнь в России? — Нет, конечно. Но моя жизнь в России запомнилась мне в основном хорошим. У меня был замечательный дед. И хотя пару раз он приказывал меня выпороть, но вспоминаю я в первую очередь не это, а то, как он, например, слушал мои первые глупые пьески для фортепиано. Как учил грамоте. Как подкладывал второй кусочек масла в кашу. Как на речку летом в Воронеже водил. А у вас… — Антон замолк, не зная, какие подобрать слова. — А меня последние годы дед только и делал, что порол, да, — хмыкнул Арсений. — Что-то такое, — стушевался Антон. — Думаете, можно только из-за этого разлюбить? Даже если вы расстаётесь, разве можно прекратить любить по-настоящему? Пусть и не в настоящем, но в том оставшемся между вами прошлом? — он замер, удерживая в руках блюдце и чашку с кофе, как всегда поэтично-красивый, будто всё вокруг только и ждало подходящего момента, чтобы замереть вместе с Арсением — ветер утих, прекратив пытаться растрепать его зализанные волосы, даже крики чаек, казалось, подстроились под его слова и теперь звучали в паузах. — А если вас связывала не просто любовь, а ещё и долг, и ответственность? Если ваша возлюбленная подарила вам жизнь — наполненную чудесными людьми и незабываемыми событиями: от поездок в другие страны до простых тихих моментов, когда просыпаешься ранним весенним утром, окно открыто и в комнате холодно, но зато сразу видно нежный, розово-золотистый свет на туманном поле, и так от этого хорошо становится, так счастливо… Разве можно прекратить это любить, даже если этого уже нет? — Наверное. Наверное, нельзя, — неуверенно ответил Антон. Арсений вскинул на него взгляд — немного удивлённый, будто он забыл о его присутствии. — Простите, jeune maître. Я иногда забываюсь. — У меня не было возможности так же сильно полюбить Россию, как это случилось у вас. Я слишком рано уехал, а в детстве был слишком бестолков, чтобы проникнуться чувством любви и долга. — Поэтому я и предложил вам сравнение с любовью к дедушке, — сварливо ответил Арсений. Антон хотел было ответить, но Арсений поднялся. — Я отлучусь, прошу извинить. Он скрылся внутри кафе, а Антон, допив свой кофе, почесал носком ботинка бок Зайца и, откинувшись на не очень удобную кованую спинку уличного стула, прикрыл глаза. Напоминание о том, что жизнь Арсения после революции состояла из сплошных лишений, омрачила его обычно весьма счастливый в это время настрой: а Антон действительно забывал об этом чуть ли не каждую секунду, как мог. Ему всё казалось, что Арсений — умный, эрудированный, внимательный, смешливый, заботливый, в конце концов, красивый с этой своей прямой длинной спиной, плавными, но выверенными движениями, с этими ясными большими глазами, — в общем, во всех отношениях замечательный Арсений в воображении Антона заслуживал исключительно беззаботного и счастливого существования. Более того, иногда он думал, что только от такой жизни подобные Арсению и возникают. Антон, не открывая глаз, нахмурился. Насколько счастливым и беззаботным было его услужение Захарьину? Интересно, работа у Антона для него лучше или хуже? — Messieur! — прозвучало совсем близко, и, когда Антон открыл глаза, перед ним, на месте, где только что сидел Арсений, был господин в белом. Для Антона не стал неожиданностью ни его акцент, ни последовавшее, совсем уж чужеродное здесь, на французском побережье: — Простите, что без спросу. — Ничего страшного, — пробормотал Антон и сел прямее. — Значит, не ошибся я, — довольно сказал господин в белом. — Русские, а? — Русские, — осторожно кивнул Антон. — То-то я и думал, — незнакомец белозубо улыбнулся, — видел вас в столовой в лечебнице, всё говорю своему товарищу: наши мужики. А он: «Да нет, французишки, ты посмотри на них, как пить дать, французишки». Вот скажу ему, что он дурак был. — Ну, может, мы немножко и французишки, — сдержанно ответил Антон. — А вы?.. — Джордж Кридс! — крайне довольно сказал господин, но тут же заулыбался, махнул рукой: — Егор я, конечно, Булаткин, но это в прошлом. Я ещё в пятнадцатом году в Американские Штаты уехал. Со своим товарищем! — Заяц гавкнул, и они оба посмотрели под стол. — Хороший пёсик. Так а вас-то как зовут, господин хороший? — продолжил Кридс. Антон напоролся на его неожиданно острый и внимательный взгляд и вместо того, чтобы назвать своё настоящее имя, зачем-то сказал: — Орехов. Михаил Орехов. — А вы здесь один? — Да. Со знакомым, — исправился он, — но вообще один. Решил, знаете, попробовать все эти новомодные штучки, у Голсуорси прочитал. Вы читали? — Кридс покачал головой. Что-то с ним было не так помимо кривой бородки и большой шляпы, и неприятное беспокойство начало разрастаться где-то в солнечном сплетении, так что Антон глубоко вздохнул, пытаясь унять его, и сказал: — Очень рекомендую! Он собрался выудить из растревоженного сознания ещё какое-нибудь оправдание, повод распрощаться, но Кридс, кажется, и сам почувствовал, что беседа не сложилась, и поднялся: — Ну, как говорят тут, а-бьюту или чего там! — он широко улыбнулся. — Ещё увидимся! — À bientôt, — медленно кивнул Антон и проводил его взглядом. Странное дело. Ревашоль был Богом забытый городок, если оценивать его адекватно. Разрушенный ещё до войны, а после неё окончательно пришедший в упадок, он обладал некоторым очарованием разрухи и запустения и имел неплохой шанс превратиться в лечебный курорт благодаря клинике Куэ. Но превращение это происходило медленно: парковая территория, прилегающая к лечебнице, была, конечно, ухоженной, но стоило ступить за её пределы, как взгляд натыкался на неухоженные и заброшенные здания, бедные на товары лавочки и ту неприятную пустынность, которая наводила на мысль, что Ревашоль лишился куда большего числа жителей, чем мог вынести. Местные, которых было легко отличить по бедной и какой-то блёклой одежде, были лишь слегка разбавлены такими, как Антон и Арсений — приехавшими на лечение. И вот среди этого заметного недостатка человеческого присутствия, Антону все три дня, что они здесь пробыли, казалось, что за ними кто-то наблюдает. Было ли это связано с Кридсом? Русский здесь, да ещё и русский в костюме, который он, казалось, украл у какого-то чуть более рослого туриста в Биарицце, был не менее странен, чем тот русскоговорящий слуга в Межеве. — Мне послышалось, — вкрадчиво прозвучало над его плечом, и Антон, резко обернувшись, почти врезался лбом в щёку наклонившегося к нему Арсения, — или этот господин говорил по-русски? — Не послышалось, — ответил Антон. — Сказал, видел нас в столовой лечебницы. Подошёл познакомиться. Арсений посмотрел на него, — быстро, колко — коротко кивнул и выпрямился. — Где только русского человека не встретишь, — сказал он, отвязывая Зайца от стула. — Да, мы же с вами здесь. — Вот именно, — сдержанно согласился Арсений. Больше об этом он ничего не сказал — вежливо и мягко, как умел только он, увлёк Антона беседой о превосходстве европейской выпечки и о каком-то петербургском ресторане «Кюба́», где было прилично завтракать всем денди. — Но после пожара… Вы слышали про пожар в «Контане»? — осёкся Арсений. Они уже прошли парк у лечебницы и спускались к небольшому ручью, которых здесь было несколько — все они спешили впасть в пролив и иногда вырастали под ногами внезапно, но этот был крупнее прочих, с небольшим мостом. За мостом мощёная дорога сменялась просёлочной и вела к группке домиков, которые сдавались в аренду приезжавшим на лечение. — В седьмом году? — Наверное, — пожал плечами Антон. Настроение у него было хорошее, тревога улеглась от рассказов Арсения, и он сорвал совсем молодую, нежно-зелёную травинку и закусил губами её кончик. Сок был не сладкий, а чуть горьковатый — то ли дело было в том, что ещё было рано, то ли в том, что сладкие травинки остались в детстве в Воронежской губернии. — Не помню. Арсений посмотрел на него с ласковой улыбкой. — Вы, возможно, были слишком юны тогда. А я помню. Зимой дело было, снег лежал, мороз, а «Контан» полыхал, как чучело на Масленицу. Так и не потушили, выгорел, потом заново отстраивали. Но отстроили, — он мечтательно прикрыл глаза, — лучше чем было. Открыли летнюю веранду, и вот с её открытием завтракать снова стало модно в «Контане», а не в «Кюба́». Но я это почему вам всё рассказываю. Мне там довелось попробовать восхитительный пломбир с абрикосами. Говорили, что рецептура французская, так что вот бы, конечно, найти. Антону нечего было ему ответить, но Арсению было и не надо. Он толкнул калитку, пропустил Антона вперёд — перед одноэтажным домиком, который они сняли, был разбит небольшой сад. Отпущенный Заяц бросился проверять перекопанные им, но давно заброшенные владельцами участка грядки. — Мы можем поискать, — всё-таки сказал Антон. — Съездить, например, в Париж. В Париже точно где-то должны подавать пломбир с абрикосами. — Нет-нет, — покачал головой Арсений. — Я не хочу вас утруждать, да и к тому же, это всё равно будет не то. Он не сказал, что дело было в летней веранде неизвестного Антону ресторана из неизвестной Антону жизни, но это было ясно. С каждым днём Антон всё больше и больше разбирался в хитросплетениях арсеньевских воспоминаний, собирая образ по крупинкам, по обрывкам фраз и никогда не рассказанным до конца историям, по именам и местам. Получался персонаж, больше похожий на героя Саппера или Сабатини, чем на реально существующего человека. Но Арсений был здесь — присел на корточки и аккуратно отцеплял от Зайцевой шёрстки репейник. Возможно, подумал Антон, важно подобрать правильный вопрос. Он обязательно его сформулирует, вот только полежит немного на диване в крошечной гостиной их домика. Из форточки, открывая которую, Арсений уже раза три цитировал «Евгения Онегина» и «васисдас», а Антон все три раза улыбался, пахло свежо и весенне, и сморило Антона в два счёта. А когда он проснулся, Арсения не было.

***

— Oui, oui, c'est vrai, — его уже пару минут как бесил какой-то стук, и, опустив взгляд, он обнаружил, что это его собственная нога нервно постукивала по мраморной плитке приёмного холла клиники. — Antoine Shastoon. — Pouvez-vous l'épelez, merci, — сказала женщина за стойкой, даже не взглянув на него. — А, Эн, — начал Антон, обрадовавшись, что понял её, и женщина, наконец, повернулась. — Un nom, s'il vous plaît, — недовольно изогнув рот, сказала она. Зачем была эта пытка, он так и не понял, потому что, дослушав его до конца, она кивнула и сообщила, что во второй половине дня у доктора был лишь один пациент, и это была женщина. Антон даже не стал сдерживаться: закатил глаза и громко цокнул языком, после чего, не прощаясь, вышел. Куда же Арсений мог уйти? Проснувшись, Антон не очень удивился его отсутствию — в конце концов, у них существовала негласная договорённость, что в этой поездке Арсений не слуга Антона, так что он мог выйти прогуляться. Или сходить за выпечкой. Или за свежим молоком для кофе. Через час Антон заподозрил, что Арсений мог условиться с доктором Куэ о внеочередной консультации. Странно, конечно, что он не сказал об этом Антону, но с кем не бывает. Он прошёлся до столовой лечебницы, где как раз накрыли к ужину, немного удивился, что Арсений туда не пришёл, и почти неосознанно поискал взглядом Кридса. Его тоже не было. После этого Антон прошёлся до центральной улочки Ревашоля, где сконцентрировались кафе и лавки, которые теоретически могли бы чем-то привлечь Арсения. Но они, конечно же, не привлекли, потому что никакого Арсения ни в них, ни рядом с ними не наблюдалось. Затем он вернулся в лечебницу и уточнил в приёмной, не было ли у доктора Куэ назначено дополнительной встречи с пациентом. С каждым витком этого поиска спираль тревоги всё плотнее сжимала его своими кольцами. Если поначалу он ещё удовлетворялся своими же «Ну мало ли, что Арсений делает, свободный человек», то к моменту разговора с докторской секретаршей его начало потряхивать. Из лечебницы он сразу же отправился на железнодорожную станцию — пешком, надеясь, что так будет легче заметить Арсения, если он вдруг решил прогуляться по окрестностям. Да и идти было недалеко, чуть меньше четверти часа. На станции пришлось согнуться в три погибели, чтобы заглянуть в окошко будки смотрителя. Смотритель, если Антон правильно понял, отправил его изучать расписание, а после того как Антон на него прикрикнул (чего он не ожидал сам от себя, но нервы были уже ни к чёрту), через губу ответил, что поезд в Дьеп отошёл полтора часа назад, но скоро приедет Руанский, если месьё интересно. Месьё не было интересно, что там с другим поездом, месьё было интересно, где, чёрт возьми, его камердинер, что он зачем-то, также криком, сообщил станционному смотрителю. — Un homme grand, brun… Bel, — уже не так уверенно добавил он, потому что все французские слова испарились из головы, оставив там место исключительно для русских ругательств. — Très bel! — Et ça c'est la France, monsieur! — воскликнул смотритель. — Tout le monde est très bel. Je ne sais pas! — и с этими словами он закрыл окошко перед носом Антона. Когда он вернулся к их домику, уже вечерело. Скулёж Зайца было слышно ещё у калитки, и Антон первым делом выпустил его. Потом сел на крыльцо и, почёсывая взволнованного пса за ухом, попытался подумать. Выходило плохо — у него не осталось ни одного предположения, куда мог деться Арсений. Кроме одного. — А тебе он ничего не сказал? — спросил Антон у Зайца. Тот ткнулся мокрым носом в его ладонь, подлез под пальцы и, устроившись на бедре, шумно вздохнул. — Ты бы узнал слова прощания, а, Заяц? Надо было проверить, остались ли вещи Арсения, но не хотелось расстраиваться окончательно. К тому же, это могло и не иметь особого значения, Антон с лёгкостью мог представить себе Арсения, который ушёл в одном костюме. Заяц первым услышал автомобиль. Напрягся под ладонью Антона, встопорщил уши, повёл ими из стороны в сторону, а потом подскочил, вытянувшись в маленькую собачью статуэтку. Лапы больно вдавились в бедро, но Антон не обращал внимания — через несколько мгновений и он услышал тарахтение, а затем просёлочную дорогу расчертили лучи автомобильных фар. Это был старенький грузовой «Рено», хотя, пожалуй, только такую машину и можно было найти в Ревашоле. Антон выпрямился, но не поднялся на ноги. «Рено» затормозил у калитки, мотор заглох, чихнув напоследок, а потом из автомобиля вышли двое. Первого Антон узнал сразу — нелепый белый костюм сиял в уже опустившихся сумерках. Второй, хоть и был в чём-то тёмном, тоже выглядел так, будто носил не свою одежду. — Товарищ Орехов, — противно протянул Кридс, открывая калитку. Антон, возможно, приукрашивал и ничего излишне противного в его голосе не было, но чем ближе он подходил — заложив руки в карманы, как-то вразвалочку, — тем больше Антон убеждался, что всё-таки всё это было противно. Зайцу тоже не понравилось, и он глухо зарычал. — А я еду, смотрю, кто-то знакомый на крылечке сидит, дай, думаю, загляну. Я же говорил, ещё увидимся. Как ваше здоровье? — Спасибо, хорошо, — едва шевеля губами, ответил Антон. — Тише, мальчик, — прошептал он Зайцу и просунул два пальца под ошейник, удерживая пса на месте. — А как здоровье вашего друга? — спросил Кридс. — Или, как вы сказали, знакомого? Его спутник молча сплюнул себе под ноги. У него было гораздо более грубое лицо — большие глаза и губы, широкий кривоватый нос, будто несколько раз сломанный и плохо сросшийся. Заметив, что Антон его рассматривает, Кридс сказал: — А это мой товарищ, помните, я говорил вам. Мистер Бустер. Так наша фирма, — он произнёс это слово с ударением на последнем слоге, — и называется. Кридс и Бустер. — Добрый вечер, — кивнул Антон. Мистер Бустер — наверняка же тоже какой-нибудь Булаткин или Башмачников — широко и неприятно улыбнулся. — Так и что же ваш знакомый, — Кридс присел на корточки и посмотрел Антону в глаза. — Куда делся? Как его звали, Антон, вы говорили? Ничего такого он ему не говорил, но Кридс скорее всего проверил в клинике, догадался Антон. — Антуан, — кивнул он. — Да не знаю, мы хоть и остановились в одном месте, но как-то не следим за передвижениями друг друга. Может, поехал куда отдохнуть на выходные. Кридс сосредоточенно покивал, будто поверил, хотя лицо его при этом выражало откровенно наигранное безразличие. — А этот ваш Антуан не говорил, откуда он? — Да-а, что-то такое… Из Булони, кажется. Точно, из Булони. Ну, то есть, — он улыбнулся как можно более непринуждённо, хотя шерсть Зайца под рукой уже намокла от пота. — Мы с вами оба понимаем, что он русский. Из Воронежской что ли, губернии. Или из Вологодской? В общем, что-то на «В» было. Но сейчас он живёт где-то в Булони. — Ага. Булонь, значит, — Кридс поднялся на ноги. — А не возражаете, господин Орехов, я водички у вас попью? — он кивнул на дом. — Конечно-конечно, чувствуйте себя как дома, — поспешно ответил Антон, прекрасно понимая, что дело было не в жажде. Мистер Бустер остался стоять с ним, а Кридс скрылся за дверью. Антон не пошёл следом, старался держаться так, будто действительно верил, что сейчас никто не обшаривал их маленький домик, благо, комнат там было всего ничего — две спаленки, ванная и объединённая с крошечной кухней гостиная, и Кридс вышел через несколько минут. Гораздо дольше, чем могло бы потребоваться для того, чтобы налить себе стакан воды или даже сходить в уборную, но всё же, очевидно, никакого серьёзного обыска он не проводил. Впрочем, вспомнив спальню Арсения в квартире на Блумфилд Роуд, Антон предположил, что и в арендованном домике он устроился примерно так же. — Благодарю-с, — сказал Кридс, снова появившись на крыльце. — Ну, товарищ Орехов, может, увидимся ещё. А-плю, а-бью, оревуар и всё такое, да? — И всё такое, — слабо улыбнулся Антон. Бустер ничего не сказал на прощанье, только бросил на него взгляд — холодный и гадкий — и сел в машину, громко хлопнув дверью. Антон остался сидеть. Заяц, расслабившись, снова забрался к нему на колени, с наступлением ночи похолодало, и теперь его тёплое тельце приятно грело. Всё это было, конечно, ошибкой. Они, наверное, попались на глаза этой службе — Антон не помнил название, да и они менялись чуть ли не каждый год, ИНО ВЧК? НКВД? ГПУ? сразу все три аббревиатуры? — в Межеве, когда те выслеживали лже-Арсения. Ещё недавно настроенный крайне скептически, после убийства, произошедшего на его глазах, Антон был склонен поверить: это были не газетные утки. Советское правительство, всё ещё не уверенное в своих правах, стремилось утвердить их простым истреблением претендентов на власть. И вот, возможно, разобравшись с одним из них, они заметили и его Арсения и решили, что его тоже стоило бы убрать. На всякий случай, раз похож. Может, им деньги выделяли за каждого найденного. Может, они просто хотели подольше остаться в, как это называлось в коммунистических брошюрах, недружественных странах? Или может, вспомнил Антон, это было связано с недавним убийством Набокова в Берлине. Без Арсения он бы об этом и не узнал, это тот читал русскую прессу везде, где мог её достать, хотя о происшествии в Берлине писали вообще все. Арсения это, помнится, очень взбудоражило, он даже не хотел ехать во Францию. Хотя это могли быть и не все эти ВЧК НКВД, а какие-то сумасшедшие монархисты, но Антон газеты читал невнимательно, а новости о преступлениях и вовсе пропускал. О чём сейчас жалел. А вдруг, с ужасом подумал он, вдруг Арсений тоже был сумасшедший монархист? Вот почему его так заинтересовало убийство Набокова — дело было вовсе не в самом факте, а в том, что он расстроился, что его коллеги, собиравшиеся убить Милюкова, провалили задание, да ещё и убили невиновного! Догадка на мгновение охватила его, взбудоражила, но волнение почти сразу угасло. Плевать ему было, признал Антон, опуская голову и зарываясь лицом в шерсть Зайца. Плевать ему, был ли Арсений монархистом, террористом, большевиком, меньшевиком, хоть чёртом лысым. Сейчас ему хотелось только, чтобы тот был в порядке. Желательно, конечно, здесь, рядом с Антоном, но куда как важнее, чтобы просто в целости и сохранности. Пусть пришлёт Антону письмо. С тайным шифром, под чужой фамилией, из Буэнос-Айреса или даже из Москвы. Длинное, короткое, всего из двух слов «Всё хорошо». Какое угодно. Антон не дёрнулся и не сразу отпустил начавшего вырываться Зайца, когда в ночной тишине скрипнула калитка и прозвучало осторожное: — Jeune maître? Выдохнул, в рот тут же полезла собачья шерсть, и Антон всё-таки отпустил Зайца, вытер губы тыльной стороной ладони, отряхнул брюки. На Арсения смотреть избегал. Тот прошёл по дорожке через сад, — шаги звучали неритмично, наверное, потому что на него всё время напрыгивал Заяц, — а потом сел на крыльцо рядом с Антоном. — Я думал, я вас больше не увижу, — сказал Антон. Арсений молчал. В этом молчании не было никаких ответов, но Антон их, если честно, уже и не искал. Арсений был рядом — от его тела исходило знакомое тепло, пах он дорожной пылью и собой, и какой знакомый, оказывается, это уже был запах. Арсений был рядом, а всё остальное, как выяснилось, Антону было не так важно. — Я оставил записку, — хрипло сказал Арсений. — Я ездил в Дьеп. Развеяться. — М-угу, — промычал Антон, ни на секунду не поверив. Не во всё — записка наверняка где-то и была, но он не собирался её теперь требовать. — Развеялись? — Прекраснейшим образом, — тихо ответил он. — Я очень рад, — ещё тише сказал Антон. — Вы же не думали… Куда я без вас. — Это я куда без вас. У него закололо кончики пальцев, так захотелось… Антон не очень хорошо понимал, чего именно ему захотелось. Взять Арсения за руку и крепко сжать, или обнять, или вцепиться в плечи и потрясти. Вместо этого он продолжал сидеть, не шевелясь. Обволакивающая их тишина, если сосредоточиться, была чем-то похожа на объятье — разделяющая и одновременно объединяющая, почти невесомая и в то же время так тяжело ложащаяся на плечи. Заяц, тоже что-то почувствовав, улёгся на нижней ступеньке и затих. — Давайте вернёмся завтра в Лондон, — сказал Арсений. Антон, наконец, отмерев, повернулся к нему. Арсений был бледнее обычного и очень, очень уставший. В остальном всё тот же привычный Арсений, его Арсений — волосы уложены на боковой пробор и прилизаны волосок к волоску, лишь у воротника чуть растрепались и завились тугими кольцами; рот сжат в скорбную, но упрямую линию, лунный свет выострил тени длинных ресниц. Смотрел он прямо перед собой, будто бы никуда конкретно, но, почувствовав внимание Антона, скосил взгляд, а потом заулыбался. И Антон тоже ему улыбнулся.