Молодой господин

Тётушка посмотрела на меня долгим тяжёлым взглядом, задумчиво хмуря лоб.

— Аттила, — наконец вымолвила она. — Слово найдено. Гуннов царь Аттила.

— Что-что?

— Всё старалась вспомнить, кого ты мне напоминаешь. Был такой негодяй, он сеял вокруг разруху и запустение, превращал в руины дотоль счастливые и мирные жилища. Его звали Аттила. Удивительно, — продолжала она, вновь смерив меня взглядом. — Глядя на тебя, можно подумать, что ты просто безобидный кретин, клинический идиот, но при этом совершенно безвредный. А на поверку выходит, ты хуже чумы. Когда я о тебе думаю, на меня будто обрушиваются все мирские скорби и горести, да с такой силой, точно я в фонарный столб врезалась.

Ваша взяла, Дживс, П. Г. Вудхаус

Ночь прошла беспокойно. Антон забрал Зайца к себе не только потому, что после ужина снова разразилась гроза, но и потому, что бедному псу было не с кем оставаться — в отсутствие Арсения его разве что покормили на кухне, а затем заперли в небольшой комнатушке одного. Он немного надеялся, что присутствие собаки его развеселит, но Заяц дело только ухудшил: как-то сообразивший, что Арсения нет в радиусе нескольких миль, он слонялся по комнате и невыносимо печально вздыхал. Потом взвизгивал от раската грома, а затем, чуть успокоившись, снова вздыхал. Антону не оставалось ничего другого, кроме как вздыхать вместе с ним. Утром они встали оба невыспавшиеся, Заяц даже не горел желанием идти на прогулку, к тому же обнаружилось, что там опять накрапывал дождь. После он запустил Зайца в одну из незанятых гостевых спален, чтобы тот как следует вытерся об ковер, и они отправились к тётушке. Катарина уже позавтракала, но при появлении Антона попросила заварить ещё чая. — У Арсения выходной, — пояснил он, когда тётушка недовольно цокнула на Зайца, попытавшегося забраться на диван. Заяц не очень понял, почему то, что было всегда можно, стало вдруг нельзя, но послушался. Антон обычно вёл себя с тётушкой так же. Пока ждали чай, он шатался по её будуару, рассматривая всякие безделушки: свадебные фотографии тётушки, её маленький портрет с сестрой, мамой Антона, банка с ракушками и красивыми камушками, которую Антон собрал в первое лето здесь, шкатулка из-под пропавшего рубинового ожерелья (он на всякий случай проверил — пустая), позавчерашняя записка про кровь, которая ждёт, ещё одна записка, о, Антонов перстень с изумрудом, а он думал, что потерял его. То есть, получается, всё-таки потерял, но как удачно, что… Он замер, рассматривая руку с надетым перстнем. Медленно повернулся обратно к серванту. Ещё одна записка? Тётушка не обращала на него внимания, занятая молчаливой дуэлью взглядов с Зайцем: он поставил лапы на кресло, проверяя, можно ли залезть хотя бы на него, но оцепенел под строгим взором Катарины. Антон, стараясь не совершать резких движений, стянул записку с полки. Странное дело, впервые подумал он, что вампир-призрак использовал русский язык. Нет, конечно, его тут почти все понимали, кроме разве что слуг — те, вероятно, знали несколько фраз, но вряд ли могли читать и писать. Но Рыкса и её вампир должны были говорить на польском? прусском? древненемецком? В общем, точно не на русском. И зачем бы им вообще понадобилось писать: «Мы знаем, кто ты. Не мешай»? — Тётушка? — позвал Антон. — А это что? — Что ты там опять нашёл, — проворчала она, но потом заметила, что именно он держал в руках. — Ах, это. — Это, — повторил Антон. — То есть, вам уже угрожают, а мы всё ещё сидим и не вызываем полицию? — И кого эта полиция будет ловить? — усмехнулась она. — Твоих привидений? Антон сел в кресло напротив неё и, поставив локти на колени, подался вперёд. — Тётя, — строго сказал он. И вдруг ясно увидел, как они были похожи: при малейшем напоре Катарина повела себя совершенно так же, как и он — фыркнула, отвернулась к окну и даже, кажется, попыталась слиться со спинкой своего кресла. Это его немного смягчило. — Рыкса бы не писала по-русски. — Что?.. А-а-а, вот оно что, — произнесла она с непонятной эмоцией. Антон решил считать, что это восхищение его дедуктивными умениями. — Я уж думала, ты будешь баловаться и фантазировать о своих призраках до последнего. — Я не могу баловаться, когда вам угрожают. Или сейчас же отправим кого-то, или я даже поеду сам, и… — Подожди, — она махнула рукой. — Угрожают не мне. — Но записка? — Эту записку мне вчера вечером принёс Арсений. Она предназначалась ему. Антон кивнул: это было гораздо логичнее, ведь именно Арсений пытался то выследить, то попросту догнать привидение. Но это всё ещё никак не проясняло, что значило первое предложение. — Но что тогда за ерунда с этим «Мы знаем, кто ты»? Катарина, которая только что была впечатлена его умственными способностями, подняла брови так высоко, что на её лбу собралось столько складок, сколько он никогда раньше не видел. Во всяком случае, не на тётушке. На мопсе — может быть. — Ну, не моё дело, — пробормотала она себе под нос, но явно так, чтобы Антон услышал. Спрашивать, он знал по многолетнему опыту общения с тётушкой, было бесполезно. — Так или иначе, Арсений сказал, что обо всём позаботится. — Он вернётся с полицией? Но что он им скажет? Какие доказательства предоставит? Я понимаю, что это не привидение, но как будто, кроме привидения, у нас ничего и нет? — Антоша, я ни секунды не сомневаюсь, что Арсений как-нибудь разберётся. — Ну так-то да, — пожал плечами Антон. Невыспавшийся, почему-то голодный даже после плотного завтрака у тётушки, он спустился с Зайцем в гостиную, двери из которой вели в сад, чуть приоткрыл створку, чтобы пёс, если захотел, мог выйти, и лёг на диван, форма которого подразумевала, что он предназначался для чинного сидения с прямой спиной, а не для удобного дневного сна. Антон уснул всему назло. Проснулся он тоже скорее вопреки, чем по собственному желанию. Даже Арсений, сидевший на диване напротив (как и полагалось, с прямой спиной), посчитал, что это Антон зря, и мягко сказал: — Спите, спите. Антон довольно вздохнул и снова закрыл глаза. А потом до него дошло. — Арсений! — воскликнул он, резко садясь. Шум за спиной на мгновение утих — само наличие этого шума и определилось только по наступившей тишине, — но потом голоса снова расползлись по гостиной. Антон покосился: у камина собрались почти все домашние и гости. Не хватало только Надин, хотя её брат был здесь, стоял мрачной тёмной статуей у дверей. — Вы вернулись. Поняли ли вы, что, — он заговорил тише, — вампир бы не стал писать по-русски? — Прошу прощения? — Арсений озадаченно склонил голову на бок. — А-а, вы об этом. Да, я понял. Я понял ещё много всего и скоро расскажу. Но сначала надо дождаться всех участников событий. Говорил он, конечно, о единственной, которой не было в комнате, о Надин. А вдруг она и была виновна? Нет, вероятно, не была, но Антону бы очень понравился такой поворот событий — чтобы угрозу его холостой жизни нейтрализовали обвинениями в… в чём, собственно? В краже ожерелья? В том, что — он обернулся и ошарашенно уставился на Ингвара, — Ингвар, возможно, наряжался в женское свадебное платье? В поле его зрения врезалась распахнувшаяся дверь — Надин вошла в гостиную, показавшись чуть более решительной, чем было уже привычно, но впечатление тут же сгладилось. Она сжала в руках ткань юбки и, потупив взор, встала рядом с братом. — Вот и отлично, — сказал Арсений и поднялся. — Прошу простить за то, что отвлёк от дел, обещаю, много времени я у вас не отниму. — Скажете тоже, Арсений Сергеевич, — весело отозвалась Китти. — Вас всегда приятно послушать. Как вы отдохнули? — Благодарю, с пользой, — он чуть поклонился. — Меня обеспокоило то, что отдых дам и господ несколько омрачили не самые приятные события, и я постарался исправить ситуацию. — Ах, Арсений, — сказала тётушка. — Стоило ли утруждать себя. — Ради спокойствия Вашей Светлости, — он улыбнулся, — безусловно. Итак, с вашего позволения, начну. Возможно, для кого-то это станет сюрпризом, но проблема в Антоне Андреевиче. — Сюрпризом? — фыркнул Стас. — Мы все это знаем. — Станислав Владимирович, — с раздражением отозвалась Катарина. — Впрочем… Впрочем, продолжайте, Арсений. — Посмею заметить, что вы поспешили с выводами, — чуть суше (или Антону хотелось в это верить) продолжил Арсений. — Дело не в Антоне Андреевиче как таковом, но в том, что он собой воплощает в глазах… некоторых. В том, что первым делом приходит некоторым на ум, когда они его видят. Все, конечно же, незамедлительно уставились на Антона, пытаясь понять, что же он воплощает в их глазах. Антону очень захотелось воплотить фокус с исчезновением прямо в воздухе. — Мой племянник вполне хорош собой? — неуверенно предположила Катарина. Краем глаза Антон заметил, что Арсений кивнул, и немедленно уставился на свои колени, стараясь не покраснеть. Это были факты. Тётушка хвалила его как непутёвого балбеса, которого тем не менее надо было женить и, возможно, на присутствующей тут Надин. Арсений соглашался, потому что что ещё ему оставалось делать, не возражать же. — Он музыкант? — неожиданно сказал Стас, и Антону пришлось оторваться от своих ног, чтобы посмотреть на него. — Ну, любитель, конечно. Дилетант. Но всё же. — Да, это тоже первое, о чём я думаю, когда вспоминаю об Антоне, — согласилась с мужем Дарлинг. — Это и то, что он не умеет ездить на лошадях. — Ещё он смешно шутит, — негромко добавила Китти. Все согласно закивали. Антон почувствовал, как ему сдавило горло. — И хотя он вступил во все эти добровольческие благотворительные комитеты просто потому, что не может сказать «нет»… — Поз кашлянул. — Он тем не менее в них вступил. И много раз играл на вечерах, помогая собирать пожертвования. — Ma foi, мне теперь неловко говорить, что я имел в виду, но вы все совершенно правы, — Арсений посмотрел Антону в глаза, и Антон был готов поклясться, что тот каким-то неведомым образом знал о его вчерашних сомнениях. Знал, что он подумал, что близкие его не ценят. Знал, что иногда шутки за его счёт утомляют Антона. Он едва заметно кивнул. Арсений улыбнулся. — Но я хотел привести вас к тому, что некоторые видят Антона Андреевича в первую очередь как перспективного жениха. Прекрасное образование, музыкальный талант, незаурядная внешность, но нельзя забывать, — он вскинул указательный палец, — ещё и значительное состояние, которое станет доступно лишь после женитьбы. Я всё прекрасно понимаю, это было сделано для того, чтобы Антон Андреевич повёл себя в соответствии с пожеланиями отца. Но если в вашем кругу общения это сделало его чуть более равным, то за пределами круга… скорее желанной добычей? Антон пообещал себе, что он немедленно забудет о том, что Арсений назвал его желанной добычей, потому что пока что вышло только забыть всё, что он сказал до этого. Да что с ним такое творилось? Даже ужас от осознания собственных чувств было испытывать легче, чем это ежесекундное назойливое желание. — Ох. Ох-ох-ох, — тётушка посмотрела на Арсения виновато. — А ведь это я им сообщила. Щёлкнула провернувшаяся ручка двери. — Я попросил закрыть их с той стороны, — сказал Арсений Ингвару. — Двери в сад — тоже. На этот раз убежать не получится. Но не переживайте, как я и сказал, много времени это не займёт. Итак, у нас есть Антон Андреевич, а есть Надин и её брат Ингвар. Или правильнее будет сказать — Надежда Константиновна и её бывший муж, Игорь Эмранович? — Ах, вы! — зашипела Надин. — Я только не очень понял, почему вы развелись? И развелись ли? — Не твоё дело, — визгливо ответила она. Ингвар молчал. Наверное, переключение со странного псевдоцерковного наречия, которым он пользовался, требовало времени. Но смотрел тяжело, исподлобья. — К вашему сожалению, это стало моим делом, — сказал Арсений без малейшего сожаления в голосе. — Поэтому сегодняшнее утро я потратил на то, чтобы найти в библиотеке Норфолка что-нибудь интересное и, представьте себе, нашёл очень быстро, — он вытащил из-за пазухи свёрнутую газету. — Надежда и Игорь, сообщаю это всем собравшимся, имеют право называться эмигрантами, как и ваш покорный слуга. Нас даже выгнало из России примерно одно и то же — большая неприязнь к нам новой власти, не так ли? Не имел удовольствия сталкиваться лично, но наслышан о супружеской паре, которая с поражающей воображение изобретательностью ограбила не одну семью со значимой фамилией. Изобразить вампира-призрака и его возлюбленную? Изящно, отдаю вам должное. Думаю, вы бы ограничились кражей драгоценного колье и, быть может, прихватили бы что-то ещё, но вас задержало дело куда более значимое, — Катарина опять вздохнула. — Не вините себя, герцогиня, прошу вас. — Ой, — Китти прижала руки к щекам. — Я правильно поняла? Вы рассказали им о том, что Антон получит много денег, если он… — Вот именно, — кивнул Арсений. Он развернул газету и продемонстрировал фотографию на первой полосе. Это были Надин и Ингвар, то есть, конечно, Надежда и Игорь — её волосы были короче и уложены иначе, у него вместо бороды были усы, но всё же их можно было узнать. Над фото рябили жирные буквы заголовка: «RECHERCHÉS PAR LA POLICE». — Проблема только в том, что Европа очень маленькая, да? Страны размером с российскую губернию, ещё и все друг друга знают и с удовольствием делятся информацией. Русский человек не таков, он горд и молчалив, чем, я думаю, вы долго и пользовались. А тут, после, как я понял, довольно успешного, хоть и не без промахов, турне по материку, пришлось прибиться к английскому берегу. А потом и вовсе забраться в самую глушь. А пото-о-ом, — Надин, как и все, тоже подалась вперёд, будто не знала, к чему Арсений ведёт. — А потом пришлось задуматься: может, стоит начать грабить поумнее? Может, вместо того, чтобы кочевать, меняя личины и паспорта, от семьи к семье, прибиться к какому-нибудь богатому молодому человеку? Может, вместо того чтобы просто притвориться, что драгоценности украл вампир-призрак, ещё и начать пугать всех мёртвой княгиней, чтобы было больше поводов к этому богатому молодому человеку прижаться и попросить о защите? Надин имела наглость бросить взгляд на Антона и пожать плечами. — К тому же он не самый ужасный вариант, — сказала она. — Я имею в виду, мы рассматривали ещё и всяких мерзких дедов, и Антон… — Надя! — ожил, наконец, Ингвар. — Молчи! — Да что уже. За дверью полиция, да? — Конечно, — сказал Арсений. — Думаю, ваши комнаты уже обыскали и нашли ожерелье. Но если и нет, то поводов для задержания и без того хватает. — Хватает, — просто согласилась она. — Ну и всё, Игорёчек, — сказала она и взяла его за локоть. — Но хоть тут, не в России. А я кстати, — она посмотрела на Арсения и улыбнулась как-то недобро, — кажется, вас вспомнила. Интересно. Интересно! — и засмеялась. — Может, я кому-нибудь и скажу. Разоблачение, так сказать, за разоблачение. Лицо Арсения никак не изменилось, всё так же выражало вежливое отсутствие интереса. Он обогнул Надин и Ингвара, коротко постучал в дверь, которая тут же распахнулась. Антон продолжал чувствовать смутное беспокойство, прекрасно отдавая себе отчёт, что вызвано оно было не появлением полицейских, не тем, как они застегнули наручники на запястьях Надин и Ингвара, не тут же развернувшимся горячим обсуждением (тётушка винила себя, все остальные утешали её и убеждали, что они тоже, вот ни на секундочку, ни на минуточку ни о чём таком не подумали и были облапошены совершенно так же). И когда они вышли на улицу, чтобы проводить полицейскую машину, потому что это казалось важным — увидеть, что преступников точно увезли, Антон ещё больше убедился: тревожило его не это, а последние слова Надин. Арсений стоял, держа Катарину под руку, в нескольких футах от Антона, поэтому он не разобрал, что именно она ему сказала. Но вроде бы услышал его ответ: — Ne vous en faites pas, ce sont des menaces vides. Антон с уверенностью мог лишь утверждать, что там было слово «угрозы», большую часть фразы он домыслил. — Ох, мой мальчик… — эту фразу Антон бы различил и на расстоянии нескольких миль, так часто Катарина обращалась с ней к нему. — Так рисковать, и ради чего? — Но разве можно было позволить… — Арсений осёкся. — Не беспокойтесь, прошу вас. А потом тётушка сжала руки Арсения в своих, поднесла их к лицу и поцеловала. Глаза её подозрительно блеснули. Нет, решил Антон и резко отвернулся от них. Нет, то, о чём он подумал, не могло быть правдой. Арсений бы ему сказал. Сказал бы ведь?

***

Дожди следовали за ними всю дорогу до Лондона. Мысли — сбивающие с толку, противоречащие друг другу — следовали только за Антоном. Арсений был как всегда спокоен и нейтрален, Заяц вряд ли вообще знал о существовании такого концепта, как мысль. Влюблённость в Арсения придавила его своей тяжестью: невозможностью сказать, невозможностью выразить, страхом, что это станет очевидным. Он быстро понял, что тревога о том, что Арсений мог бы оказаться тем самым Арсением, была не только почти беспочвенной, но и несколько наивной. Очень уж было сомнительно: во-первых, Арсений бы точно ему рассказал. А во-вторых, разве мог тот самый Арсений оказаться в подобной ситуации? Если Антон правильно помнил, то вдовствующая императрица приходилась ему бабкой, а раз Арсений был знаком с Сержем Матвиенко, то уж как-нибудь организовать им встречу было бы можно. Притворяться чьим-то камердинером? Это могло бы стать сюжетом очередного романа про Бульдога Драммонда, но никак не годом жизни Антона Шастуна. И, отбросив все мысли о том, кем Арсений мог бы и не мог бы быть, Антон сконцентрировался на том, что было по-настоящему важно, на том, что он наконец-то понял. Он был влюблён. Он смотрел, как по утрам Арсений двигался по его спальне — распахивал шторы, ставил на тумбочку чашку чая и клал рядом свежие газеты, снимал Зайца с постели, открывал створки шкафа и начинал подбирать одежду на день, — смотрел и не мог насмотреться (в том числе потому, что смотреть старался украдкой). Смотрел и явственно теперь видел, ярче, чем когда-либо до этого, насколько же красивы были движения Арсения, пластичные, выверенные. Если бы в Палату мер и весов когда-либо решили внести такие величины как «самое изящное открытие двери» или там «красивое стояние», то иллюстрировать их должен был бы Арсений. И измеряться они должны были бы в арсениях. Их жизнь покатилась привычным чередом: совместные прогулки с Зайцем вдоль Гранд-Юнион (полные бесконечных и не всегда успешных попыток не дать ему прыгнуть в канал), поздние завтраки, больше напоминающие ланчи. Вечером Антон садился за рояль, влекомый не чувством какого-то долга, а искренним желанием играть. Но эта комфортная повседневность теперь была окрашена для Антона всеми цветами радуги, будто раньше он смотрел только чёрно-белые фильмы, а теперь, наконец, изобрели «Техниколор» и он прокручивал одну и ту же киноплёнку. Арсений, Арсений, Арсений. Арсений сидит в кресле и покачивает ногой в такт его музыке (не всегда попадает, но и Антон сбивается из-за того, что часто смотрит на него поверх нот). Арсений бреет его: когда он заметит, что Антон теперь просит помочь ему каждый день, хотя в этом нет нужды? Все разъехались на лето, можно было бы бриться реже, они никуда не выходят, но Антон не может, не хочет лишать себя удовольствия оказаться так близко. Арсений ночью, он не снится ему, хотя нет ничего, чего Антон хотел бы сейчас больше, но он не снится, и Антон выдумывает сны с ним сам. Поначалу невинно: он бесконечно представляет, как Арсений улыбается, вспоминает его особенный ласковый взгляд, вспоминает, как держал тогда, на траве, его тёплую сухую руку. Вспоминает, как Арсений прижал его к стене. Но вскоре Антон смелеет, Антон изобретает его заново, слой за слоем снимает с него одежду, воображает то, что может быть под ней — недоступное, желанное, знакомое, потому что мужское, но вместе с тем неизвестное и таинственное. Какое у него тело? Как выглядят его обнажённые руки? Как выглядит его живот? Антон знает, что он плоский, но он хочет знать, как расчерчивают светлую кожу линии мышц. Он хочет знать, насколько светлая эта кожа? Есть ли у него родинки? Веснушки? Шрамы? Он хочет знать все истории, которые может рассказать тело Арсения, но всё, что может, — это только доводить себя по ночам до исступления, представляя его. Это одновременно горько и сладко, но баланс пока что слишком выверен, чтобы Антон мог упасть в отчаяние. — Jeune maître? — позвал Арсений, кажется, уже не в первый раз. Антон прикрыл глаза: несколько часов назад он представлял, как Арсений говорит это его «jeune maître», но совсем по-другому. Жарко и жадно, губы касались шеи Антона. Жён мэтр. Жён мэтр… — Кхм, да? — Антон потёр лоб, пытаясь стереть с себя всё томление. Оно стиралось всё хуже и хуже. — Нужен ли я буду вам сегодня вечером? Ежеквартальное собрание сообщества камердинеров, — пояснил он. — Чем вы там всё-таки занимаетесь? — оживился Антон. — Если расскажете, то идите, конечно. — Очень жаль, — Арсений поджал губы. — Всем камердинерам строжайше запрещено распространяться о содержании наших встреч. И если ваше условие таково, то мне необходимо отправить телеграмму с извинениями. Соврать, что я заболел, как думаете, сэр? Антон, уже привыкший, что «сэр» появлялось, когда Арсений был им недоволен, нахмурился и уткнулся обратно в книгу. — Идите, конечно, не выдумывайте ничего, — пробурчал он. — Благодарю. — Угу. — И, сэр? — Да, Арсений? — Позвольте личный вопрос? Антон на всякий случай перестал дышать, но чтобы это не было так заметно, перевернул страницу. Смысла это особого не имело, он уже минут десять как размышлял исключительно об Арсении и текста перед глазами не видел. — Конечно. — Задумывались ли вы когда-нибудь о возможности mariage blanc? Антон опустил книгу на грудь и уставился на Арсения. — Это когда… — всё-таки попытался сказать он хоть что-то, потому что Арсений просто смотрел на него и даже, кажется, не моргал. — Когда один из супругов… не может… — О, нет-нет, у этого множество причин! — поспешно заверил его Арсений. — Не обязательно, кхм, не может. Бывает, что просто не хочет. По религиозным причинам, например. — Ага, — Антон перевёл взгляд на стену. Было гораздо легче смотреть на бежевое, ровное и пустое, чем на Арсения. — Но у меня нет религиозных причин. — Ну мы вам придумаем, — хмыкнул Арсений. — Но не обязательно их иметь. Что обязательно, так это точно сформулировать намерение. — Но я его сформулировал, — сказал Антон стене. — Я не хочу жениться. — Voyez-vous, jeune maître, как человек, который ведёт ваши финансы, я обязан вам сказать, что дела наши… не сказать, что совсем уж плохи, но не идеальны. Думаю, вам легче жилось, когда вы были один, но с появлением меня и Зайца всё это становится несколько сложнее, — Антон закусил щёку с внутренней стороны. Скулы начало сводить. — Я знаю, что вам не нравится это обсуждать, — осторожно продолжил Арсений. — Не нравится, но если выбирать, я бы предпочёл обсуждать это именно с вами, — вежливо ответил Антон. Это было почти правдой: конечно, он бы предпочёл вообще не говорить об этом. — Благодарю вас. Заранее прошу прощения за то, что сейчас воспользуюсь вашей добротой ещё больше. Вы написали несколько хороших вещиц. Не появилось ли у вас идей, как почтенный джентльмен может с их помощью зарабатывать? Ваша тётушка говорила мне, что у неё есть знакомая… — С сифилитиком, — кивнул Антон. — Я знаю, мне она тоже об этом говорила, — он закрыл лицо руками, надавил пальцами на глаза, пока под веками не начали вспыхивать звёзды. — Проблема в том, что именно я пишу. Такую музыку сейчас играют в клубах. Может, в… э-э-э… пабах. Это если говорить об Англии. В Америке, конечно, совсем другое дело, но… — он отнял руки от лица и запрокинул голову к потолку. — Но не могу же я совсем всё бросить. — Я понимаю, — мягко сказал Арсений. — Но не всё, поэтому позвольте уточнить: вы бы могли зарабатывать музыкой и здесь, но это была бы работа… не достойная вас, верно? — А с другой стороны, что вообще такое «достойная меня работа»? Я никогда не работал. — Понимаю вас, — повторил Арсений. — Но даже если, — Антон сел, и книга упала на пол, но он не обратил внимания, — даже если я и попробую… Арсений, я же потеряю всё. — Не думаю, что герцогиня вас бросит. — Но я и не захочу её помощи, — возразил Антон. Арсений посмотрел на него с удивлением, и это почему-то было приятно. — Если я решу заняться музыкой, если я решу взять эту недостойную меня работу, то я потеряю всё, что даёт мне Стас. Он этого не поймёт. Я потеряю квартиру, машину, деньги. Я потеряю вас, — он с сомнением посмотрел на Зайца. — На него, должно быть, хватит. Единственное, что я обрету, это свободу, и тогда зачем мне снова влезать в кабалу, но на этот раз не к Стасу, а к тётушке? Да, она будет добрее ко мне, но сути это не изменит. — Вынужден признать, что вы правы. И такие перемены в жизни, конечно, слишком радикальны. — И поэтому, как вы там сказали, марьяж блан? — Это выход, — Арсений пожал плечами. — Если найти подходящую девушку, то подобный союз подарит вам столь необходимую свободу. — Но какая девушка… — Такая, — Арсений встал с кресла, разгладил складки на брюках, — которой этот союз тоже подарит необходимую свободу. Антон окликнул его, когда тот, уже переодевшийся, собирался выходить. Он свесился со спинки дивана, чтобы заглянуть в прихожую, и спросил: — Арсений, а вот если марьяж блан, то вы со мной останетесь? И явственно увидел, что сейчас Арсений соврёт. Он уже не раз подмечал это за Арсением, и каждый раз вместо грусти это приносило ему удовольствие — никто этого не видел, только Антон. Только Антон знал это лицо так хорошо. — Если вы захотите, jeune maître, то я придумаю, как это устроить. Хорошего вам вечера. Я не женюсь, решил Антон. Я никогда не женюсь.

***

Когда Антон вспоминал всё произошедшее, ему казалось, что он что-то почувствовал, как только за Арсением закрылась дверь. Это, конечно, было глупостью, как в детстве, когда он воображал, что мог что-то сделать, чтобы предотвратить расставание родителей, или что было что-то, что он мог бы изменить в себе, чтобы мама его полюбила, как ему этого хотелось, и чаще проводила с ним время. Много позже он уже понимал, что это было закономерным окончанием цепочки событий, которая началась ещё до его появления в истории Арсения, это была вибрация струн рояля после того, как пальцы убрали с клавиш. Но он и правда тревожился. Обычное его состояние для тех дней, в моменте ещё разбережённое разговором с Арсением. Антон чувствовал, что приближалась пора принятия решений: жить, как он жил, было ещё чуть-чуть можно, но время было на исходе. Если бы только в эти последние дни всё так резко не изменилось! В общем, несколько часов Антон просто слонялся по квартире, периодически отвлекаясь на Зайца, чай, сэндвичи и попытки что-то сыграть. Он курсировал между кухней и роялем так часто, что Заяц, поначалу следовавший за ним хвостиком, очень быстро уморился и только поднимал голову, когда Антон опять уходил. Потом тревога переросла во что-то более оформленное: с этих своих тайных вечерен Арсений обычно возвращался не позже десяти, но вот стрелка часов приблизилась к одиннадцати, а его не было. Этому, конечно, могло быть множество объяснений, о чём Антон и сообщил Зайцу: — Может, они там напиваются и буянят, — Заяц тявкнул. — Может, это вообще никакие не собрания камердинеров, — он подумал, что Арсений мог таким образом скрывать от него, что он встречается с кем-то по личным причинам, и настроение испортилось ещё сильнее. Он даже не мог его ревновать. Ну, мог, конечно, и он прямо сейчас этим занимался, но он не мог этого делать по-настоящему. — Я же не могу ему сказать, — простонал Антон и, закрыв крышку рояля, поднялся. — Или могу? Заяц, могу или нет? — он упал на диван, и пёс тут же прыгнул ему на живот. Пошёл дождь — в Лондоне он был гораздо тише и тактичнее в своих проявлениях, чем на побережье, но не менее назойлив, — и из открытого окна запахло прибитой пылью. Последним, что успел подумать Антон до того, как это случилось, было то, что Арсений не взял зонт и, должно быть, промокнет. Заяц каким-то образом загавкал за пару секунд до, будто что-то предчувствовал, будто жил на несколько мгновений впереди. Он вскочил, пребольно упёрся лапами в грудь в живот Антона и истерично залаял, тут же сорвавшись на протяжный вой. — Мальчик, ты че… — забеспокоился Антон, и тогда раздался выстрел. Такой громкий, словно стреляли на кухне, но он почему-то сразу сообразил: не на кухне. Под окнами. Скинул с себя собаку, бросился на улицу — в домашней одежде, без шляпы, не закрыв за собой дверь. Вой Зайца возобновился — одна протяжная ля второй октавы, на ходу отметил Антон. Хотелось зацепиться хоть за что-то, любая дурацкая мысль, лишь бы не думать о том, что именно, как он почему-то был уверен, произошло. Хотя бы пока он не выбежит на улицу. Он перепрыгивал через лестничные пролёты, врезался в открытую соседскую дверь: выстрел наверняка был слышен во всём доме, ничего удивительного, что соседи тоже заинтересовались. Ими двигало любопытство, Антоном — страх. Страх выгнал его под дождь, заставил кубарем слететь с крыльца и упасть на колени прямо в лужу. Страх очистил его голову, оставив там бесполезную пустоту, но вместе с тем забрав и всю тревогу. Тревожиться больше было не о чем. Арсений вышел в летнем костюме — светло-бежевый лён, белая рубашка. И увидев его, лежащего на спине на тротуаре, Антон в первую очередь отметил, что костюм безнадёжно испорчен: ткань испачкалась, намокла от дождя, но это было ничего. Беспокоиться стоило о другом: на его груди невыносимо, до отвращения контрастно и ярко, расплывалось тёмное пятно. — Всё нормально, — сказал Арсений и попытался встать. Антон молча подхватил его, затащил спиной на свои колени и прижал руку к тёмному пятну. Он не знал точно, где было ранение, и боялся нащупывать, но Арсений сам сместил его ладонь чуть выше, к плечу. — Всё нормально, — повторил Арсений. Антон только смотрел на пятно, выжидая, когда же оно уже перестанет расплываться. Но всё только алело, темнело и пачкалось — рубашка, пиджак, руки Антона. — Я почти успел прийти домой. — Да заткнитесь вы! — рявкнул Антон и заплакал. Улочками стекались зеваки, за спиной обеспокоенно переговаривались соседи, сверху всё ещё доносился вой Зайца. — Не заткнусь, — сказал Арсений, но замолчал, чтобы очень громко сглотнуть. — Вам надо отвезти меня в Сейнт-Мэри. Антон сжал зубы и зажмурился. Всего на несколько секунд, потом он шмыгнул носом и, осторожно удерживая Арсения под плечами и коленями, поднялся. Арсений был тяжёлый и скользкий, и только Антон подумал: «Но зато живой», как тот потерял сознание.