Молодой господин

На днях я читал в газете о деятелях, которые пытаются расщепить атом. Суть в том, что они даже отдалённо не представляют себе, что их ждёт, если они его расщепят. Возможно, всё сойдёт им с рук. Но с другой стороны, может и не сойти. Довольно глупо расщепить атом и при этом самому вместе со своим домом взлететь на воздух, расщепившись на мелкие атомы.

Ваша взяла, Дживс! П. Г. Вудхаус

Первые дни, находясь в полубреду под морфием, Арсений постоянно говорил о том, что надо организовать его похороны. У Поза, который в будни наведывался в больницу в обед, а по выходным проводил в палате чуть ли не больше времени, чем Антон, была своя идея фикс: он никак не мог перестать упоминать, что «слава Богу, не задело подключичную артерию». И когда Антон забывался поверхностным чутким сном — неважно где, дома или на соседней койке в палате Арсения, — ему снилось, как подключичная артерия, толстый бордовый канат, оплетала ноги Арсения и утягивала того в свежевыкопанную могилу. Утягиваемый Арсений элегантно приподнимал шляпу и просил собравшихся извинить его за излишний драматизм. В другой раз подключичная артерия заползла в спальню Антона, и он обрадовался, что это она выбрала его, а потом из-за двери донёсся голос Арсения, который сказал, что не может организовать похороны Антона, пока тот не женится. — И не буду, — сказал Антон и проснулся. В хирургическом отделении — просторный холл на тридцать (он не раз уже пересчитывал) коек, из которых сейчас заняты были меньше дюжины, — стоял запах йода и карболки. Возвращаясь домой, чтобы помыться и сменить одежду, Антон приносил эти запахи с собой, чем очень тревожил Зайца. В квартире, которая казалась чужой и пустой, а Заяц в ней — особенно крошечным, карболка пахла невыносимо резко, но здесь, среди белизны простыней и ширм, под аккомпанемент постанываний пациентов, это почти не раздражало. За право спать в палате Антон каждый раз оставлял существенные суммы, подкупая медсестёр и главного врача. Более того, они не всегда соглашались — если в это время рядом находился Поз, то шансы получить разрешение переночевать рядом с Арсением снижались, потому что Дима бесил весь персонал Сейнт-Мэри. Как Антон понял, это была какая-то застарелая вражда между зубными врачами и всеми прочими видами врачей, где первые бесконечно стремились доказать, что они равные, а вторые всячески это отрицали. Все вокруг, даже нервничающий Поз, говорили, что Арсению повезло — пуля прошла навылет, не задев ничего важного (в том числе, конечно же, подключичную артерию), ранение было чистое, заражение не началось. Его, впрочем, все ожидали: швы наложили только на выходное отверстие, на спине, на груди же оставили открытую рану, в которую ещё и засунули какую-то трубку, чтобы накапливающийся гной мог выходить. Антон умолял медсестёр прикрыть это всё марлей, а когда врач приходил проверять рану, то малодушно отворачивался. Вместо него смотрел Поз. В обеденное время или в случайные часы, если у него отменялись пациенты, он приходил, деловито мыл руки, осматривал рану, что-то ворчал, часто звал медсестёр, долго и нудно разговаривал с хирургом. В самый первый день, после той ужасной ночи, когда Антон принёс Арсения в приёмный покой и с неизвестно откуда взявшейся злостью наорал на медсестричку, которая попыталась спросить его документы, так вот, в первое утро эти разговоры Поза приносили ему успокоение. Там мелькали термины, которых Антон не знал, но было приятно их слышать — значит, к Арсению относились серьёзно. Произносились фразы про успешную операцию, хороший потенциал и про то, что после войны у хирурга достаточно опыта, чтобы ещё и не такое вылечить. Но последовавшие долгие часы у постели Арсения развеяли его уверенность и спокойствие. Арсений был невозможно бледный, Антон и не знал, что живой человек вообще может быть такого цвета. Он ничего не ел, хотя еду приносили — мясной бульон, пудинг из тапиоки, молоко и чай, — и Антон пытался его кормить, но Арсений недостаточно приходил в сознание. Попросить уменьшить дозу морфина, чтобы он мог очнуться, чтобы поесть, тоже было страшно: Антон не хотел, чтобы ему было больно. А ему было больно. Не раз Антон просыпался от его стонов, совсем не таких, как в прошлом году, от боли не душевной, но физической. Арсений пытался их сдерживать, закусывал обмётанные сухие губы, напрягал тело — и последнее-то Антона больше всего беспокоило. Марлевая накладка на груди темнела, и Антон бежал будить медсестру на посту, чтобы она вколола ещё морфина. — Что не будете? — спросил вдруг Арсений. Антон, который даже в больнице не мог отказаться от привычки нежиться в кровати после пробуждения, подпрыгнул так, что пружины натужно заскрипели. — Что не буду? — тупо повторил он и уставился на Арсения. Взгляд у того был ясный и осмысленный. — Вы сказали, что вы что-то не будете. — Не помню. Неважно, приснилось что-то, — он сел на край кровати. — Как вы себя чувствуете? — Терпимо, — Арсений поморщился. — Морфий? — Нет-нет. Мне надоело ничего не понимать, и я хочу есть. Завтрак они проспали, а до ланча было ещё пару часов, но Антон решительно поднялся. Спал он прямо в одежде, лишь сняв пиджак, и попытки разгладить образовавшиеся складки были, конечно, бесполезны. Но он всё равно кое-как привёл себя в порядок и причесал волосы пальцами. — Я схожу, найду вам что-нибудь, — пообещал он. Арсений слабо улыбнулся. Сейчас, когда он впервые за три дня выглядел скорее живым, чем наоборот, в глаза ещё сильнее бросалось всё, что было не так: сильно отросшая щетина, растрёпанная укладка, волосы висели острыми сосульками, некоторые из которых пытались завиться. Лицо, к цвету которого Антон вроде уже привык, теперь, в движении, оказалось болезненно худым, заострились щёки и нос, вокруг глаз залегли глубокие тени. И эта трубка, торчащая из плеча… Ему было жалко покидать Арсения даже на минуту, но одновременно ему хотелось хоть недолго всего этого не видеть. Спустя череду недовольных цоканий (сначала от медсестры, а затем и от работников кухни), он всё-таки добыл тарелку говяжьего бульона и очень медленно, боясь расплескать, отправился обратно. Арсений лежал с закрытыми глазами, и Антон расстроился было, что суп остынет, пока он спит, но стоило ему поставить тарелку на прикроватную тумбочку, как Арсений очнулся. Он поел сам, но всё равно испачкался, и видеть это было почти больно: то, как медленно он нёс ложку от тарелки до рта, то, как иногда рука — здоровая, но слабая — дрожала, то, как он заметно устал уже через пару минут. Предложить помощь Антон не решался, почему-то чувствовал, что Арсения это обидит. — Вы знаете, кто это был? Кто… стрелял в вас? — спросил он, после того, как Арсений поел и, улёгшись обратно в постель, не показывал никаких признаков, что хотел бы уснуть прямо сейчас. — Нет, — ответил он. — Он стоял в тени, под окнами первого этажа. Рядом поджидала машина с заведённым мотором, простой кэб, ничем не примечательный. Я ещё удивился, когда подходил, что водитель так долго не глушил мотор, — Антон кивнул: о кэбе полиции рассказала одна из соседок, которую тоже в тот вечер раздражал чадящий газами автомобиль. — А после выстрела он сразу нырнул в салон, и всё. Я не разглядел ни лица, ни фигуры. А в полицию сообщили? — Да, — кивнул Антон. — Кэб угнали, а потом вернули на место. Больше пока ничего не нашли, — он закусил нижнюю губу: Арсений только пришёл в себя, впервые за несколько суток разговаривал осмысленно, и было слишком рано и некрасиво спрашивать… Но он всё-таки решился: — Вам не кажется, что это всё похоже на покушение на того… на того Арсения? Арсений смотрел на него так долго, что сердце Антона зашлось в панике: неужели он сейчас скажет? неужели всё правда? Но потом тот моргнул — очень медленно, — и стало ясно, что он всё-таки устал. — Кажется, — негромко сказал Арсений. — Думаю, из-за того, что я был тогда поблизости, я и попался товарищам на глаза. Помните, вы говорили, — он слабо улыбнулся, — что быть высоким и с волосами уже достаточно для того, чтобы выдавать себя за царевича? — А вы определённо высокий и с волосами, — улыбнулся Антон в ответ. — Благодарю. Антон не стал продолжать, не стал рассказывать о разговоре с Кридсом и Бустером, не стал напоминать о странных словах Надин. Арсений моргал всё медленнее, и вскоре это было уже не моргание, скорее он иногда открывал глаза, чтобы посмотреть на Антона. Нет, даже если он был наследником престола, понял Антон, это уже не имело смысла по столь многим причинам, не последней из которых было то, что это ничего не решало лично для него. Не было никакой разницы, любил он князя Арсения или камердинера Арсения.

***

Его выписали спустя две недели: рана действительно хорошо заживала. Антон сомневался в правдивости этого утверждения, потому что на входное отверстие так и не наложили швов, что казалось ему безалаберным, но все, и даже Поз, говорили, что так действительно будет лучше. Радость по поводу выписки Антон испытал слабую и неуверенную. С Арсением всё было в порядке, и это было прекрасно, но он не был достаточно здоров, чтобы можно было притвориться, что их жизнь по возвращении будет нормальной. Нет, они оба попытались, но сдались уже через пару часов, когда Арсений решил принять ванну. Это было необходимо — всё время в больнице за ним ухаживали медсёстры, и в эти моменты Антон тактично удалялся. Конечно, никаких серьёзных гигиенических процедур не было: ему помогали справиться с туалетом и обтирали губками, смоченными в мыльной воде. Желание нормально помыться Антон понимал прекрасно. Но не очень понимал, как Арсений собирался это сделать. Право приготовить ему ванну он ещё отвоевал, но когда предложил помочь с самим купанием, Арсений отказался наотрез. — Я просто помогу вам опуститься в воду, — настаивал Антон. — Вы можете хоть в халате туда влезть, я всё равно не буду смотреть, если вас это беспокоит. — Меня?! — неожиданно противным голосом, от которого Антону стало почему-то смешно, переспросил Арсений. — Меня такое беспокоит?! — Я сказал: «если». Если вас это беспокоит. В конечном итоге он сидел под закрытой дверью ванной комнаты и слушал, как Арсений там кряхтел. Но никаких предсмертных хрипов не было, поэтому Антон успокоился, отвлёкся на моментально приставшего к нему Зайца (которому очень понравилось, что хозяин сидел на полу и так было легче облизывать его лицо), и прозевал момент, когда плеск воды прекратился, а затем дверь распахнулась. Чуть не упав навзничь, он, не поднимаясь, оглянулся на Арсения. Арсений стоял в одних брюках и без рубашки. У него было очень много родинок. Так много, что, должно быть, посмотри Антон на них чуть дольше, имей бы время изучить повнимательнее, он бы обязательно понял, в какой узор они складывались. Это точно был узор, рисунок на болезненно бледном и худом теле — явно худее, чем ещё пару недель назад, — но всё ещё красивом. Взгляд Антона, хоть и пытался проскользить и по плоскому животу, и по изящным рукам, всё время цеплялся за неприятно бордовую, уже затянувшуюся корочкой рану на плече, поэтому он встряхнул головой и поднялся на ноги. — Сэр? — сказал он. Арсений поджал губы. — Я не могу обработать швы на спине. Я знаю, что вам это всё неприятно, и рану спереди я уже промыл, но до спины никак не могу дотянуться. Не могли бы вы?.. — Конечно, — быстро ответил Антон. Арсений был босиком. Длинные изящные ступни, такие странно беззащитные: то ли от того, что Антон их раньше никогда не видел, то ли от того, что он быстро понял, что Арсению было сложно надеть носки. Но он пялился на них неприлично долго. — Jeune maître? Не могли бы вы поднести зеркало, чтобы я посмотрел, как выглядят швы? — он подал ему небольшое круглое зеркальце с ручкой. Сзади рана не казалась такой неприятной. Не самые аккуратные, но надежные швы — шёлковые нити сняли перед выпиской, — были розового цвета. Вокруг ещё оставался лёгкий отёк, но хирург сказал, что это нормально. Чтобы найти правильный угол обзора, пришлось постараться, и когда Арсений сказал остановиться, Антону не хотелось больше рассматривать швы. Поэтому он начал смотреть на его шею. К ней прилипли тёмные завитки отросших волос, с одного из которых сорвалась капля и медленно потекла вниз, облизывая заострившиеся позвонки. Антон стоял достаточно близко, чтобы лишь немного наклониться, открыть рот и провести языком по… — Вы сможете помазать их йодом? — М-угу, — ответил Антон. Он не мог перестать думать об этом ещё и потому, что раньше у него никогда не возникало подобных желаний. Не только в отношении Арсения или мужчин, нет, он и о девушках никогда так не думал. Физическая близость всегда казалась ему лишь обязательным пунктом программы отношений. В подростковом возрасте, влюбившись в дочку одного из дворовых, он мечтал о том, как поцелует её, — не только потому что так было одновременно и положено, и строжайше запрещено, но и потому, что ему немного хотелось. Но когда поцелуй случился, Антон почувствовал себя обманутым. И этого он хотел? Об этом так долго фантазировал? То же самое было и с первым сексуальным опытом, да и с несколькими последующими — предвкушение было куда значимее, чем действительность. Арсений протянул ему смоченную в йоде ватку. Конечно, Антон никогда ничего подобного себе не позволит, но будет ли кому-то хуже от того, что он просто об этом подумает? Ему и будет хуже, понял он, когда, смазывая швы, случайно задел пальцем ещё влажную кожу. Какая-то неизвестная ему мышца спины напряглась от его прикосновения, глубже пролегли тени, сильнее натянулся шрам. Последнее Антона не на шутку обеспокоило, и он не придумал ничего лучше, как подуть на рану. Арсений, который и так почти не шевелился, застыл. — Дед так делал, — пояснил Антон. — Он, правда, обрабатывал мои раны водкой. — Мне не щиплет, — Антон посмотрел в зеркало, чтобы увидеть, что Арсений улыбается. — Ну вы бы не сказали, если бы щипало, — пробурчал он. Арсений промолчал, но это молчание было куда добрее и уютнее, поэтому, закончив с обработкой швов, Антон решился: — Хотите я помогу вам побриться? Я не так в этом хорош, но… — Нет, спасибо. Лицо всё-таки спереди, так что я справлюсь. Антон лишь мельком посмотрел на него, когда тот вышел из ванной, и тут же отвёл взгляд: успел заметить несколько мелких порезов, но не хотел показывать, что обратил на это внимание. Вместо этого сел играть. Играл специально для Арсения — Чайковского с его бесконечными вальсами, всеми, которые только мог вспомнить. Разогревшись на том, что попроще, перемешав для этого Сентиментальный и Декабрьский вальсы, он взялся за Вальс цветов и краем глаза заметил, как Арсений, до того спокойно сидевший на диване, пошевелился, придвинулся ближе. Вальс цветов Антон любил, но дался он ему тяжело. Тем не менее, устав, он не захотел останавливаться. С небольшой заминкой вспомнил один из детских вальсов, а затем, чтобы не заканчивать на совсем уж минорной ноте, сыграл Вальс-скерцо и только после него прекратил. Медленно закрыл крышку и всё-таки посмотрел на Арсения. Выражение лица того заметно смягчилось, приобретя какую-то тоскливую мечтательность. — Спасибо, — сказал Арсений. Здоровой рукой он придерживал левую, и Антон только сейчас вспомнил о перевязи. — Простите, — он поднялся и направился в прихожую, где до сих пор стоял саквояж с лекарствами и бинтами, — я хотел развлечь вас музыкой, а надо было сначала закончить с рукой. — Музыка гораздо ценнее, — тихо, в прихожей было почти не слышно, ответил Арсений. — Она напоминает о других, более счастливых временах. Уязвимость Арсения изменила что-то между ними, понял Антон, садясь рядом с ним и помогая уложить руку в перевязь. Могла ли необходимость заботиться так повлиять на взаимоотношения? Неужели Арсений так себя чувствовал, когда ухаживал за ним? Нет, вряд ли так, решил Антон, завязывая узелок перевязи на его плече. Вряд ли внутри него всё переворачивалось от душераздирающей нежности. Заяц, казалось, тоже ощутил перемены, потому что с первой же ночи после возвращения Арсения из больницы он начал уходить спать в комнату камердинера.

***

Осень пришла раньше календарной — уже в конце августа Антон (каждый раз предварительно поспорив с Арсением) через день спускался в подвал, чтобы набрать угля для каминов. В спальне Арсения камина не было, и они несколько вечеров проспорили, чуть ли не разгругавшись довольно серьёзно: Антон пытался уговорить его если не поменяться комнатами, то хотя бы временно устроиться в гостиной. Но после ранения у Арсения ужасно испортился характер, что Антон, с его только разрастающимися чувствами, воспринимал крайне болезненно. Арсений, конечно, не грубил, но держался иначе — настороженно и закрыто. Было сложно понять, раздражала ли его так невозможность быть полезным, или просто боль в плече, или тяжесть воспоминаний о произошедшем: Антон не мог спросить. Единственным временем, когда натянутость между ними чуть ослаблялась, были минуты, в которые Антон играл для него. Уловив изменения в настроении, Антон стал играть дольше, чаще садился за рояль среди дня. Он не сочинял ничего нового, не пытался импровизировать, каким-то неведомым чувством угадывая, чего хотелось Арсению — в основном Рахманинова и Чайковского, но ещё он нашёл в нотном шкафу сборник каких-то дореволюционных романсов, и они Арсению явно тоже понравились. Антон не знал их слов, но всё равно играл, и иногда ему мерещилось, что Арсений тихо подпевает. Для готовки еды у тётушки был украден тот самый повар-француз (вернее, тётушка прислала его сама, когда в первую встречу после выписки увидела, как сильно Арсений похудел). Поль приходил с утра, что-то приносил, что-то готовил на месте, бесконечно ругаясь на тесноту их кухни. С ним Арсений тоже попытался поспорить, показать, что может помочь, но был выгнан в считанные секунды со словами: «Tu n'as rien à faire ici, va-t-en! Ouste, l'estropié!» Арсений потом ещё полдня ходил и бормотал, что никакой он не калека. Тем не менее приготовленное Полем он исправно ел, так что, несмотря на общий непривычный и весьма несчастный вид, с порезами от самостоятельного бритья, в мятых рубашках и с рукой на перевязи, к середине сентября он немного поправился и уже чуть больше походил на себя прежнего. Антону казалось, что его плечо будет заживать год, но как-то внезапно, ещё до того, как золото и багрянец листвы сменились голыми унылыми ветками, Арсению разрешили перестать подвязывать руку и посоветовали заниматься физическими упражнениями. Это разрешение сделало его самую малость счастливее, но, к отчаянию Антона, ещё более невыносимым. Потому что физическими упражнениями Арсений посчитал всю рабочую нагрузку камердинера. Он снова начал одеваться полностью — свободные и как-то приятно глазу Антона мятые рубашки сменили костюмы-тройки. Опять принялся гладить свою и Антонову одежду, крахмалить воротнички и начищать обувь. Он смирялся с присутствием Поля (Антону, если честно, тоже хотелось, чтобы гастрономическое изобилие продлилось подольше), но посуду начал мыть сам. Смотреть на это было тяжело — Арсений пытался сдерживаться, но боль в плече выдавал и сжатый в упрямую тонкую линию рот, и мученический излом бровей, и то, как медленно он совершал даже простейшие действия, — а спорить, как Антон уже понял, было бесполезно. Единственное, что он мог, это пытаться успеть сделать некоторые вещи до того, как за них примется Арсений. Но в то утро он не успел. Стоял чудесный поздний сентябрь, день, какие случались не каждый год, — ясно, солнечно, хрусткая прохлада была приятной, а не раздражающе сырой, — и всю прогулку с Зайцем у Антона слезились глаза, отвыкшие от такой яркости красок. Чтобы опередить Арсения, он вышёл с псом очень рано и, когда они вернулись, повара ещё не было. — Я помою ему лапы, — сразу заявил Антон, как только зашёл в квартиру. — Я первый это сказал, даже не пытайтесь. — Я не знал, что это соревнование, — усмехнулся Арсений. Антон кисло ему улыбнулся: мыть Зайца ему не нравилось, потому что Зайцу это тоже не нравилось и он отчаянно сопротивлялся, но выдерживать этот напор собачьего возмущения должен был самый здоровый из них. — Но хорошо. Я приготовлю вам чай. — Спасибо, — пропыхтел Антон, уже увлечённый борьбой с Зайцем, умственных способностей которого хватало на то, чтобы сообразить, что после прогулки следует экзекуция в ванне. Грохот и звон разбитого стекла раздались, как только он выключил воду. Мокрый Заяц залаял, пулей выскочил из ванны, но, проскользив по полу, врезался в шкаф, и тут Антон и успел его обогнать. Правда, сам он при этом ударился плечом о косяк кухонной двери, так что элегантно до кухни ни один из них не добрался. Арсений тоже выглядел не лучшим образом. И дело было не только в осколках тарелки на полу, в перевёрнутой доске для резки, не только в крови, немного забрызгавшей его одежду, но главным образом стекавшей по руке, в которой он держал помидор. Нет, больше всего Антону не понравился его взгляд — застывший, уткнувшийся в стену. — Так, — мягко и негромко сказал Антон и подошёл к нему. — Давайте положим нож. Арсений не сопротивлялся, и Антон не знал, радоваться или нет, что это был уже не первый раз, когда он видел его таким. К тому же, была очевидна разница: хоть Арсений и дышал быстро и неглубоко, хоть и смотрел сквозь Антона, но он явно вполне адекватно осознавал происходящее. Сам положил нож и помидор, включил холодный кран и сунул под струю воды окровавленную ладонь. Когда Антон достал чистое полотенце, тот протянул ему руку, позволил прижать ткань к порезу. — Ничего страшного, — Антон отвёл его в гостиную и усадил на диван, сел на пол у ног Арсения. — Сейчас кровь чуть остановится, и я перебинтую вашу руку. Арсений кивнул. На Антона вдруг накатили усталость и отчаяние. Он испугался и, хотя быстро понял, что ничего ужасного не случилось, физическую реакцию уже было не остановить, и его начало мелко потряхивать. Всё ещё прижимая полотенце к ладони Арсения, он уткнулся лбом в его коленку и закрыл глаза. Коленка была острая и больно давила, минутный порыв развеялся, и он уже собрался было поднять голову, как вдруг почувствовал прикосновение к щеке. — Такая ерунда, — сказал Арсений. — Но я понимаю, почему это вас испугало, jeune maître. И мне очень жаль, что я приношу вам столько неудобств, — он заправил прядь волос за ухо Антона, холодные пальцы скользнули по ушной раковине, погладили висок, вернулись к щеке. Антону хотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, что-нибудь про то, что он ни в чём не виноват, но он боялся спугнуть момент. — Надеюсь, что после произошедшего… я, конечно, говорю о покушении, а не о том, что я порезался, когда готовил сэндвич, — Антон фыркнул ему в коленку. — Надеюсь, что после этого меня… вас, нас… всех оставят в покое. Антон всё-таки не удержался: повернулся, прижался губами к его пальцам. Те чуть дрогнули, но руки Арсений не убрал. Сердце колотилось быстро и почему-то очень громко, отсчитывая отмеренные секунды. Антон откуда-то знал, что их было немного, поэтому он, осмелев, поцеловал пальцы Арсения снова, выпрямился, перехватил его запястье, поцеловал ещё и ещё — пальцы, выступающие костяшки, внешнюю сторону ладони. Прижал руку к своей щеке и зажмурился. Он так любил его в этот момент, что не мог на него посмотреть — не выдержал бы. Сердце билось уже не только в груди, а во всём теле Антона, гремело тактами вальса в ушах, пыталось разогнать — безуспешно — поток мыслей. Пусть. Пусть подумает, что Антон такой человек. Пусть подумает вообще что угодно, только пусть перестанет винить себя, перестанет думать о том, что случилось — сейчас, месяц назад, годы назад. — Антон, — позвал Арсений. Он сопротивлялся этому недолго — сам знал, что уже хватит, что отведенное время закончилось. — Да, простите, — Антон открыл глаза, откашлялся. — Я переживаю за вас, — слабая попытка оправдать то, что произошло, но он знал, что Арсений её примет, Арсений был слишком вежливый и добрый, чтобы не позволить ему эту минутную слабость, чтобы не придумать по меньшей мере с десяток оправданий. Антон избегал смотреть на него, но глянул мельком, поднимаясь. И остановился. Он никогда ничего такого в людях не понимал, пропускал эти взгляды, даже если они с ним и случались, но сейчас увидел с пугающей ясностью, которую не смог объяснить даже своей влюбленностью: Арсений хотел его поцеловать. Возможно, он бы сделал это за секунду до того, как Антон встал с колен, возможно, не сделал бы никогда, но он точно думал именно об этом. Антон видел узнаваемое, отзеркаленное от него самого желание в снова оживших блестящих глазах, видел это в розовом румянце на щеках, в изгибе приоткрытых губ. Арсений отвёл взгляд, поднял полотенце, осмотрел порез. Впечатление смазалось, но так никуда окончательно и не ушло, отпечатавшись где-то у Антона под рёбрами. — Я принесу бинт, — сказал Антон. — Спасибо, — сказал Арсений. Он позорно спрятался от него, ушёл к себе и закрыл дверь, в которую почти незамедлительно начал скрестись Заяц. Но ни Антон не поднимался, чтобы впустить его, ни Арсений не предпринимал никаких попыток успокоить пса.

***

К вечеру пришлось выйти. Хотелось есть — Поль пришёл и приготовил, судя по запаху, то самое свекольное консоме — и забрать из гостиной книжку Агаты Кристи, о которой Антон и страдал весь день, когда смог, наконец, сфокусироваться на чём-то, кроме Арсения. Он даже не шарахнулся, едва не столкнувшись с ним в коридоре, за что очень похвалил себя. Арсений выглядел нормально: переоделся в чистую рубашку, закатал её рукава. Ладонь была перебинтована немного криво, но Антон пока не находил в себе душевных сил предложить помощь. За ужином Арсений читал газету и с равными промежутками говорил что-нибудь вроде: «Пожар в Смирне, вы подумайте», или «Этот ваш Ллойд Джордж, конечно, долго так не протянет», и Антон отвечал: «Ого» и «А кто такой этот наш Ллойд Джордж?» — Сыграете мне что-нибудь? — попросил Арсений. Это, быстро понял Антон, было хорошо: вечером он обязательно что-нибудь играл, и продолжить соблюдать устоявшийся распорядок было сейчас необходимо для поддержания общего уровня нормальности. Поэтому он согласился, сел за рояль и даже отбросил идею сыграть что-нибудь импровизационно-джазовое. Снова послушно вернулся к тому, что Арсений точно очень любил, — к Чайковскому. Антону он тоже нравился, и засевшие за эти дни в голове вальсовые мотивы, которые у Петра Ильича могли вылезти в самых неожиданных местах, были ему симпатичны. Более того, он уже начал размышлять о том, как бы их интерпретировать, быть может, вставить как соло в бридже… Мысль оборвалась, и точно так же оборвался бы и романс в фа миноре, если бы пальцы Антона не помнили музыку лучше его головы. Он продолжил играть, почти не сбившись, когда Арсений сел рядом. Банкетка была достаточно длинной, но Арсений сел близко. — Мне показалось, — прошептал Арсений, наклонившись к его уху, задевая подбородком плечо. Антон закрыл глаза: видеть, чтобы играть дальше, ему тоже было не нужно. — Сегодня утром, мне показалось, что в вашем отношении ко мне гораздо больше доброты, чем я того заслуживаю, — он заиграл быстрее, остановил сам себя, перепрыгнул через несколько тактов, чтобы снова поймать правильный темп. Арсений, будто что-то в этом понимал, тихо хмыкнул — горячий выдох осел на шее Антона. — И я хотел сказать спасибо за одно только намерение. Этого, mon jeune maître, уже очень много. — Арсений, — с трудом сказал Антон, не переставая играть, и сам удивился, как глухо и чуждо прозвучал его голос. — Вы же прекрасно всё понимаете. — Понимаю что? — промурлыкал Арсений ему в ухо, и Антон сдался — опустил руки на клавиши, музыка рассыпалась, протянувшись напоследок долгой противной дисгармонией. Повернулся к Арсению, зная, что его лицо окажется в паре дюймов, зная, что его моментально бросит в жар от этой близости. — Что это не доброта, — сдавленно ответил Антон. Рука Арсения легла на его бедро — жест больше успокаивающий, но разгоравшемуся внутри Антона желанию было уже всё равно. — А что это? — шёпотом спросил Арсений. — Если не доброта моего молодого господина, — его дыхание опаляло губы Антона, и они дрогнули почти против воли, больше от этой невесомой щекочущей ласки. — Если не сочувствие к своему слуге? — Жадность, — ответил Антон, и глаза Арсения расширились, зрачки расползлись пролитыми чернилами, поглощая светлую радужку. — Жадность и желание получить то, чего нельзя. — Можно, — сказал Арсений, коснулся своими губами его. На мгновение прижался крепче, снова отстранился, оставив во рту Антона лишь короткий выдох. — Мож-но, — повторил Арсений. Пальцы на бедре Антона сжались. — Это же вы. Вам я отдам всё, если… Если вы действительно этого хотите. Антон решился прикоснуться к нему, положил ладонь на его щёку, обвёл большим пальцем линию подбородка. Всё равно не верил, и хотя мог бы смотреть на него ещё долго, чтобы убедиться, что это действительно происходило, потянулся вперёд. Ведь если это всё-таки было неправдой, сном, в котором Арсений всё-таки ему приснился, то он не хотел терять времени. Такие сны всегда обрывались на самом интересном. Губы Арсения были тёплые, и ничего не оборвалось. Он касался мучительно медленно, и Антон подчинялся. Не только потому, что хотел, но ещё и потому, что, казалось, сделай он одно неверное движение, и Арсений исчезнет. — Détendez-vous, — прошептал Арсений и только после этих слов разжал пальцы, крепко вцепившиеся в ногу Антона. — Сами вы дэтандэ-ву, — улыбнулся Антон в его губы. Арсений прижался к нему крепче, приоткрыл рот, скользнул языком по губам Антона, выбив не только желание передразнивать его, но и, казалось, землю из-под ног. Комната закружилась, и Антон, наконец, закрыл глаза. Это было наградой за все обманутые надежды, за все те мечты о поцелуях, которые развеивались при первом же касании губ. Сейчас каждое прикосновение — влажное, гладкое, протяжное — отзывалось в Антоне музыкой. Арсений ласкал его язык своим, обхватывал, легонько прикусывая, губы, и каким-то необъяснимым образом не только то, что делал он, было правильным (в этом Антон никогда не сомневался), но то, как Антон отвечал, тоже было верно. Верно — лизнуть губы Арсения, пройтись языком по влажной кромке зубов, скользнуть глубже и настойчивее, простонать ему в рот, потому что зачем от него скрывать хоть что-то? Антон осторожно положил руку на его талию, боясь растревожить раненое плечо. Под ладонью напряглись, прошли лёгкой волной, мышцы. — Арсений, — прошептал он, оторвавшись на короткий вдох. Просто потому, что ему хотелось произнести его имя и совсем немного потому, что он надеялся, тот произнесёт его. — Арс… Но он не произнёс, снова накрыл его губы своими, и Антон не мог не признать его правоты — говорить, когда теперь можно было целовать, казалось глупостью. И он целовал. Как умел и как хотел, пытаясь выразить всё, что чувствовал: свою любовь и сочувствие, желание и горечь, счастье и тоску. Рояль брякнул сбивчивой терцией — это Арсений, отодвинувшись, положил пальцы на клавиши. Выглядел он потрясающе — раскрасневшийся, глаза, каких Антон прежде у него не видел, тёмные, шальные. Только бы он не сказал, испугался вдруг Антон и крепче прижал ладонь к его спине, что это было ошибкой. Что Антон не так его понял, или что это была минутная слабость, или что он догадался, что именно этого его хозяину и надо и как верный слуга он не может не подчиниться… — Давайте пересядем на диван, — сказал Арсений. — Там, кхм, удобнее. Что? — он вскинул брови, когда губы Антона дёрнулись, не зная, складываться ли в улыбку или тянуться за ещё одним поцелуем. Он выбрал последнее. — На диван, — промычал Арсений в его рот, но дал себя поцеловать, ответил с растапливающей сердце Антона нежностью и горячностью. Ему нравилось, с восторгом осознал Антон, выцеловывая его губы, ему нравилось! — Да Господи Боже, Антон! Пожалуйста! — воскликнул он и поднялся. Рука Антона соскользнула с его спины чуть ниже, и он, поражаясь своей смелости, не стал её убирать. Арсений прикрыл глаза. — Быстро. На диван. Почему вы такой же бестолковый, как Заяц? Упомянутого Зайца тут же пришлось прогонять, потому что он посчитал совершенно замечательным, что все решили посидеть на одном диване, а место между их ног явно было предназначено именно для его упитанного тельца. Антон скинул его на пол с чрезмерным усилием, так, что бедный пёс шлёпнулся на ковёр в метре от них и обиженно гавкнул. — Нет, — сказал ему Антон. — Нет. — Вы бы могли, — наигранно задумчиво сказал Арсений, глядя на него из-под ресниц, — лечь. Калеке вроде меня было бы довольно удобно, если… — он ещё не договорил, но Антон уже рухнул спиной на подушки, ударился головой о жёсткий подлокотник. — М-м-м, — довольно промурлыкал Арсений. — А ещё вы бы могли поменьше двигаться? Я знаю, что у моего молодого господина и так большой талант к тому, чтобы неподвижно лежать на диване, — Антон нервно хмыкнул, безотрывно наблюдая, как Арсений развёл его ноги, навис над ним, опираясь здоровой рукой о подлокотник, и медленно опустился, — и самое время им воспользоваться, чтобы не побеспокоить моё плечо. Вес его тела на Антоне ощущался восхитительно. Каждый изгиб, каждая острая косточка, незамедлительно впившаяся в Антона, — всё это вызывало исключительно чувство благодарности. Он охнул, когда после того, как Арсений поёрзал, устраиваясь удобнее, к его бедру прижалось что-то упругое и горячее даже сквозь ткань брюк. — А, э, — очень многозначительно сказал Антон. — Juste des baisers et des câlins, — с улыбкой ответил Арсений. — Только поцелуи и объятья. Иначе ведь вы… — Я? Я — ничего, — поспешно заверил его Антон и осторожно положил руки на его спину. Одной тут же скользнул по позвоночнику, остановился на пояснице, раздражённо царапнул пальцами ремень. — Ну, это вы сейчас так думаете, — прошептал Арсений в его щёку. Антон прикрыл глаза. — А потом как испугаетесь, а я себе такого позволить не могу. Нет-нет, mon jeune maître, я не разрешу вам спешить, — губы мягко прижались к его скуле. Арсений медленно и вдумчиво поцеловал его закрытые трепещущие веки, брови и нос, прижался к подбородку, поцеловал в уголок губ. Антону стало больно от того, как его член упирался в какую-то косточку в низу живота Арсения, но он не смел пошевелиться. Арсений целовал его долго, будто тоже что-то рассказывал, может, даже обещал, — Антон через несколько минут перестал понимать. Все мысли заволокло, тело горело от желания, которое было вроде и можно выражать, но не так, как хотелось. Впрочем, и того, что ему сейчас было позволено, было уже очень много: гладить Арсения, трогать его спину, с осторожностью — плечи, шею и лицо, зарываться пальцами в волосы на затылке, от чего тот довольно жмурился. Никто не поднялся, чтобы включить свет, и в комнату сначала прокрались вечерние сумерки, а затем и ночная темнота. Губы саднило и кололо, но Антон готов был провести так всю жизнь. — Если бы я знал, — пробормотал Арсений и коротко поцеловал его, а затем осторожно поднялся. Антону немедленно захотелось утянуть его обратно, но он побоялся потревожить плечо. — Если бы вы спросили, — в тон ему ответил Антон и тоже сел. Член, уже болезненно ноющий (он даже не знал, что такая степень возбуждения в принципе возможна), уткнулся в живот, и пришлось поправить его, несмотря на смущение от того, что Арсений мог это увидеть. Арсений увидел, издал какой-то измученный звук, полустон, полувздох. Антон мельком посмотрел на него, увидел закушенные губы и взгляд, устремлённый между его ног, и быстро отвёл глаза. Закрыл лицо руками. — Арсений, я бы не… — начал он. — Я вижу, — оборвал его Арсений. — Но это сейчас нам обоим кажется, что это будет хорошо, — он снова прерывисто вздохнул. — Будет, — грустно сказал Антон. — Это сейчас нам так обоим кажется, — с нажимом повторил Арсений. — Но надо остыть, — он встал. Антон раздвинул пальцы, которыми закрывал глаза, чтобы удостовериться. В конце концов, если Арсений посмотрел на его член, то разве он не имел права знать, что тот тоже… Тот был тоже. Когда Арсений вышел, закрылся, кажется, в ванной, Антон, уже неспособный себя контролировать, откинулся на спинку дивана и сжал член сквозь ткань брюк. Этого было достаточно. Он взял подушку и, прижав к лицу, закричал в неё. Из ванной донёсся глухой стук, будто кто-то ударил кулаком об дверь.