Молодой господин

— Ну ладно, Берти, пока. — Он пожал мне руку. — Рад был встрече.

Я от удивления вытаращил глаза. Неужели он всерьёз думает, что от меня так легко отвязаться? Крупные специалисты пробовали отвязаться от Бертрама Вустера, но терпели поражение.

— Я еще не ухожу, — успокоил я его.

Радость поутру, П. Г. Вудхаус

Антон проснулся от своего самого нелюбимого звука на свете — звонка в дверь. Если бы когда-нибудь производители этих несомненно пыточных аппаратов, призванных вносить тревогу и несчастья в размеренную жизнь приличных людей, додумались бы использовать вместо мерзкого дребезжащего звона что-то более мелодичное, то Антон бы возненавидел и ноты, из которых складывалась бы трель, и перестал их играть. Перевернувшись на другой бок, он упёрся взглядом в тумбочку, на которой стояла чашка чая. Над ней поднимался пар, значит, Арсений принёс её недавно, а Антон проспал и не заметил. Он приподнял голову, увидел рядом с чашкой свежие утренние газеты и с обречённым вздохом снова упал на подушку. — Да не надо его будить! — раздался из-за двери голос тётушки Катарины. — Я пришла к тебе, а не к нему, пусть трутень дрыхнет. — Я уверен, молодой господин расстроится, если пропустит ваш визит, — сказал Арсений. — Молодой господин, молодой господин… Юное недоразумение, вот он кто. — Jeune maître? — сказал Арсений, открыв дверь. — Я, — хрипло ответил Антон и уставился на него. С момента возвращения из больницы Арсений не укладывал волосы, позволяя им свободно лежать мягкими волнами, и Антону это очень нравилось. Но сегодня он что-то с ними сделал — никакой зализанности, но гораздо больше намеренности, — и это нравилось Антону ещё больше. — Также известный, как, э-э-э, un gros malentendu? — Вы так плохо говорите по-французски, — неприлично нежно сказал Арсений, будто это был комплимент. — Спасибо, — сказал Антон, и Арсений вдруг улыбнулся ему — широко, ребячески, счастливо, — а потом потупил взгляд, уставился куда-то на свои туфли, но улыбаться так и не перестал. — Ваша тётушка ждёт. — М-угу. — Помочь вам одеться? У Антона приоткрылся рот. Арсений никогда не помогал ему одеваться, это раз, а два — при живой тётушке Катарине в гостиной? Стоило, конечно, признаться, что всяческое возмущение быстро утихло, подавленное образами того, как Арсений мог бы его одевать. Или не одевать. Судя по заалевшим щекам, мысли Арсения текли примерно в том же направлении. Какой ужасный человек, с восторгом подумал Антон и, отбросив одеяло, поднялся. — Я накину халат. В конце концов, это же моя тётушка. — Конечно. — Никого не обеспокоит и не оскорбит мой внешний вид. — Совершенно верно. Никого не оскорбит. Я бы даже сказал, что некоторых он воодушевит. — Арсений, уйдите, Христа ради, — не выдержал Антон. Он быстро умылся и пригладил влажными руками волосы, но, конечно, стоило ему выйти, как тётушка моментально закатила глаза. — Одиннадцать, — сообщила она. — Спасибо огромное, мне всё неловко признать, что я так и не разобрался, как работают часы, — весело ответил Антон. — Не паясничай, — сказала Катарина, но уголки её губ едва заметно приподнялись. — Только хотела тебя похвалить, а ты, как обычно, даешь поводы в себе разочароваться. — Ну похвалите всё равно, — попросил Антон и плюхнулся на диван. — Арсений не умер, — сдержанно сказала тётушка, Антон зафыркал, а Арсений, молча поклонившись, ушёл на кухню. — Зря смеёшься, с твоей удачливостью я всегда ожидаю худшего. — Возможно, удачливость Арсения куда больше моей. — Вероятно, — мрачно согласилась Катарина. Она была им будто бы недовольна чуть больше, чем обычно, но Антон почувствовал запах выпечки тётушкиного повара, что значило, что его настроение уже ничем нельзя было испортить. Арсений принёс чай и круассаны, увлёк тётушку какой-то милой беседой, в которой Антону не надо было принимать участия, и периодически бросал на него взгляды, от которых сердце пропускало удар. — Антоша, принеси мне портсигар, — попросила вдруг тётушка. — Он в моей сумке, там, — она махнула рукой, — в коридоре. Антон закинул в рот оставшийся кусочек круассана и покорно поплёлся в коридор. Ридикюль Катарины и в самом деле стоял на консольном столике у входной двери. Но никакого портсигара внутри не было, и Антон собрался было уже сообщить об этом, как услышал из гостиной тихое бормотание. Совсем дураком он не был: тётушка же настаивала, что она пришла к Арсению, а не к нему, и этим могло объясняться её недовольство. Наверняка ей хотелось что-то сказать Арсению наедине. Несколько секунд он постоял на месте, благородно не подслушивая, но потом любопытство взяло верх, и Антон сделал пару тихих шагов по направлению к гостиной, и снова замер, когда голоса стали чуть более различимы. — …но, дорогой мой, она же настолько выше его по статусу. Мы знакомы, но весьма поверхностно, — было странно слышать тётушку такой неуверенной, хотя на это влиял и темп речи: она явно спешила выговориться. — И исключительно из-за того, что я герцогиня. Антон же, здесь, в Англии… простолюдин. — Ну он скорее, как они это называют, джентри, — прервал её Арсений. — Всё-таки племянник герцогини. — Но я герцогиня исключительно потому, что была замужем за герцогом!.. А она маркиза по праву рождения. — И всё же беспокоиться не о чем. Уверяю вас, маркизе прекрасно известно, кто он такой. — Господи, спаси и сохрани. Только бы этот малахольный ничего не испортил. На этом Антон решил, что с него достаточно, и, намеренно пнув подставку для зонтов, чтобы она загрохотала, прошёл в гостиную. — Не нашёл, — скорбно сообщил он. — Неужели дома забыла? Ну, значит, мне пора, — Катарина поднялась и, подойдя к Антону, взяла его за руки. — Ты молодец, — и подставила щёку для поцелуя. — Всё у тебя будет хорошо, — добавила она словно больше для себя, чем для него. И была права. Закрыв за ней дверь, Антон вернулся в гостиную и, пока Арсений убирал посуду после чая, не знал куда себя деть, сел на диван, пересел в кресло, потом в другое, только за тем, чтобы когда Арсений, почему-то уже без пиджака, вернулся в комнату, моментально подскочить. Все жилеты, впервые заметил Антон, подчёркивали его талию, обтягивая приятный изгиб. Как он раньше этого не видел? Он сжал кулаки, но потом, расслабив пальцы, протянул руку Арсению. Тот, не сводя внимательного взгляда с Антона, обогнул диван и вложил свою ладонь в его. Антон хотел было спросить о маркизе, но Арсений подцепил пальцами его подбородок и чуть наклонил так, что их носы соприкоснулись. — Вы знаете, что теперь очень сложно смотреть на ваш рот и не думать о том, чтобы поцеловать вас? Антон почувствовал, как кровь прилила к щекам. — Так же сложно, как мне — смотреть на вас… целиком? — Целиком? — ехидно повторил Арсений. — Vous n'avez encore rien vu. «Целиком», пф. Антон, который и в более собранном состоянии не сразу понимал французский, перевёл с трудом, но, когда перевёл, вздохнул. — Покажете? — робко и как-то жалобно попросил он. — Покажу, — прошептал Арсений и поцеловал его. Антон вцепился в него, только сейчас осознав, как он на самом деле боялся, что ничего больше не будет, что Арсений не поцелует его снова, что, может, даже сделает вид, что тех поцелуев не было. Но он был здесь — затянутая в жилет талия под ладонями Антона, крепкие бёдра прижались к его ногам, рот Арсения… рот Арсения… Сознание снова подёрнулось дымкой, и пришлось на мгновение оторваться. — Да, крайне сложно, — довольно сказал Арсений, а потом поднял руку и обвёл пальцем нижнюю губу Антона, — вас не целовать. — И вас, — Арсений подцепил узел на поясе его халата, медленно потянул шёлковую ткань, и Антон замер. — А что… вы?.. Вместо ответа Арсений поцеловал его ещё раз, провёл руками по плечам, сбрасывая с них халат. Он касался уверенно, но с чуткой мягкостью, от которой у Антона в груди всё плавилось. — Я? — пробормотал он и потёрся носом о шею, которую Антон тут же запрокинул. — Вы не представляете, насколько я изголодался по таким прикосновениям. По возможности кого-то трогать так, — он положил ладони на его грудь. — Или так, — прижался губами к шее над самым воротником пижамной рубашки, скользнул языком во впадинку между ключицами. — Я не знал, — когда Антон заговорил, Арсений сместил губы выше, чуть прикусил кожу. — Я просто не знал, что так можно, — он хотел сказать, что вообще не знал такого голода, а теперь чувствовал, что никогда не сможет насытиться, но Арсений лизнул его горло длинно и широко, и все слова спутались. — Перестаньте меня дразнить, — пробормотал он и вдруг, обняв, развернул его спиной к себе. Немного подвинул — Антон послушно сделал шаг в сторону, — чтобы их было видно в зеркале напротив. — Не знали вы, что так можно, не можете смотреть, — он начал расстёгивать пуговицы, и Антон только тогда сообразил, какой же это был коварный план. В этом зеркале он обычно видел себя, когда сидел за роялем. В первые месяцы жизни в квартире его боялся Заяц, потому что там появлялся какой-то незнакомый ему пёс, которого незамедлительно стоило облаять. С нижнего края рамы, который был где-то в полутора футах от пола, стёрлась вся позолота, так часто пёс проходился по ней когтями. Высоты зеркала хватало, чтобы Антон помещался в нём в полный рост. И Арсений. Арсений тоже помещался. Он не мог перестать смотреть — пальцы Арсения расправились с пуговицами, скользнули под шёлк пижамы, раздвигая полы, — не мог вздохнуть, когда прохладные руки коснулись его кожи. Желание стеснило грудь и мурашками скользнуло по спине. — Но я, признаюсь, иногда пытался угадать, — сказал Арсений и поцеловал его за ухом, а потом шумно вдохнул. — Думали ли вы когда-нибудь об этом? Вы мне казались человеком, — он прервался, прильнул губами к его шее, и от упругой и настойчивой ласки языка Антона повело. — Ну-ну, — Арсений прижал его к себе крепче, что хотя и помогло Антону обрести устойчивость, но ещё и дало понять, как тот был возбуждён. — Вы мне казались человеком, который о таком не думает. И за весь год, что я живу у вас, вы ни разу, — он провёл ладонью по его животу, замер над поясом пижамных штанов, — ни разу ведь не были с кем-то? — В библейском смысле? — спросил Антон и скосил глаза вниз. От одного вида пальцев Арсения рядом, он почувствовал, как напряглись мышцы живота. Член дёрнулся — очень заметно под тонкой тканью. Арсений прикусил его плечо. — Не помню. — Вот и я не помню, — он медленно оттянул пояс пижамы. Антон попытался выдохнуть, но воздух застрял в горле. — И я думал, — понизив голос, продолжил Арсений, — неужели mon jeune maître из тех, кто таким не интересуется? Я был готов уважать это… желание или скорее его отсутствие, — он остановился, спустив штаны Антона до середины бедра. Было неловко смотреть на свой член — прижатый к животу, блестящий от смазки, — поэтому Антон перевёл взгляд на отражение Арсения. Стало хуже: тот явно не испытывал никакой неловкости, разглядывал его до смущения внимательно. — Но теперь я вижу, что это было неверное предположение. — Очень неверное, — согласился Антон и, не в силах больше смотреть, повернулся к нему, поцеловал — криво ткнулся в щёку, как слепой щенок, но Арсений тут же поймал его губы своими. От первого прикосновения пальцев к члену Антон охнул. — Тише, — прошептал Арсений и провёл языком по его губам. — Или громче, как вам нравится, — с довольной улыбкой исправился он. Антон прижался открытым ртом к его скуле и застонал, когда Арсений плотнее обхватил его, невыносимо медленно задвигал рукой. — Я бы на вашем месте посмотрел. Красиво, — но Антон, зажмурившись, покачал головой. — Вы очень красивый, — совершенно бесстыже продолжил Арсений. — Весь. — Арсений, — взмолился Антон. — Я… Мне… — О, я понимаю, — усмехнулся Арсений и поцеловал его. Ласкающие прикосновения его языка и губ почти совпадали по ритму с движениями руки, руки, которая… Антон отпрянул. — Ваша рука!.. — М-м-м, нашли время. Предлагаю считать, что это упражнение лечебной физкультуры, — если бы Антон мог покраснеть ещё больше, он бы обязательно это сделал. — Но если вас так уж беспокоит моё здоровье… — он провёл губами по линии его челюсти, не закончив фразу, но Антон понял. Вздохнул и всё-таки открыл глаза. — Я же говорил, — промурлыкал Арсений, следя за его взглядом. — Красиво. Пижамная рубашка сползла с одного плеча, штаны стекли на пол, обнажив ноги. Антон никогда себе особенно не нравился — слишком худой и угловатый, бестолково длинный и неловкий, — но сейчас он словно глядел чужими глазами, и в них он был по меньшей мере сносный, разомлевший, с припухшими от поцелуев губами и с разлившимся по плечам и шее румянцем. Рука Арсения — когда он успел закатать рукава? — ритмично напрягающиеся мышцы предплечья, изящное запястье, пальцы вокруг его члена: тёмно-красная головка контрастировала со светлой кожей. Его ладони не хватало, чтобы обхватить член целиком, и он иногда проводил по всей длине, отчего у Антона подзакатывались глаза. Арсений был прав, это было красиво, но одновременно видеть и ощущать оказалось выше его сил, и он очень быстро сдался, отвернулся, впился в губы Арсения. Тот понял его, ускорил движения и сжал чуть крепче — сладкая истома стала почти невозможной, ни разу, ни даже когда Антон думал об Арсении, он не чувствовал себя так, не чувствовал так много. На мгновение он словно оглох и ослеп, под крепко зажмуренными веками вспыхнули звёздочки, и, только придя в себя, Антон понял, что прикусил нижнюю губу Арсения, но тот не выказал ни малейшего недовольства. Наоборот — нежно поцеловал его, а затем поднёс ко рту руку, которой только что сжимал член Антона, и медленно начал её облизывать. — Арсений, — почти проскулил Антон, чувствуя, как низ живота снова сковало напряжение. — Что же вы делаете? Арсений с ужасающе неприличным звуком выпустил палец из сжатых губ, приподнял бровь и только открыл рот, но Антон моментально представил, что он может сказать — опять что-то бессовестное, поэтому он обхватил его лицо ладонями и поцеловал. Глубоко, жадно вылизывая солоноватый вкус, чем, кажется, удивил Арсения, потому что тот поддался, попятился, пока не упёрся в полированный бок рояля. Антон подхватил его за бёдра и усадил на крышку. Он не очень хорошо понимал, что делать дальше, и Арсений был прав, предполагая, что Антон не был человеком, который о таком думал, вот только это осталось в прошлом. В последние недели Антон превратился в человека, который думал об этом постоянно, который мог обнаружить себя в состоянии полутранса от простого наблюдения за тем, как Арсений протирает пыль. — Jeune maître? — выдохнул Арсений. — Вы не должны… — он попытался перехватить пальцы Антона, которые расстёгивали его жилет, но сбился, закрыл рот под его возмущённым взглядом. — Ну… — Арсений убрал руки, поставил их за спину и чуть прогнулся в талии. — Ну, должен признать, — Антон выдернул ремень из шлёвок одним длинным движением, — что-то это со мной делает… Oh mon Dieu, mais regardez-le. Можно ли так сидеть на рояле? — Вы можете даже лечь, — пробурчал Антон, принимаясь за пуговицы на его рубашке. — А вы ведь так и не ответили, — сказал Арсений, и отвлёкшись на его очаровательно хитрый взгляд, Антон почти пропустил, как тот сам расстегнул брюки. — Вернее, ответили, но я бы хотел подробностей. Хотел бы знать, в чём причина столь длительного воздержания, если, как я только что имел удовольствие убедиться, у вас всё в порядке? — Вас это всё очень забавляет, да? — хмыкнул Антон и замер, заметив шрам от пули — совсем небольшой, побледневший, сейчас он напоминал небольшую звезду с вдавленным центром. Антон осторожно прикоснулся к его краю пальцем, наклонился, поцеловал кожу рядом, прижался лицом к плечу. — И вовсе не забавляет, — сказал Арсений ему в макушку. — Мне не было смешно, когда я думал о вас… так. — Как давно? — Достаточно, — туманно ответил Арсений. — Так и что же? — Ну пока вы мне ничего не рассказываете, я вам тоже ничего не расскажу, — сказал Антон и cкользнул губами по его груди, потёрся носом о всё ещё заметно выступающие рёбра, опустился на колени между разведённых ног. Живот Арсения смешно сокращался под его прикосновениями — всё чаще и чаще. — Я просто хотел знать, — Арсений прервался, когда Антон положил руку на его бедро, близко к расстёгнутой ширинке брюк. — Я просто хотел знать, насколько вам понадобится моя помощь. Насколько далеко вы готовы зайти. Я бы не хотел… — Антон погладил большим пальцем его член сквозь бельё, и Арсений с присвистом выдохнул. — Да-да? — Ну теперь вы забавляетесь. А я предлагаю свою помощь. Разве не в этом заключается моя работа? — У вас сегодня выходной, — Антон мельком посмотрел на него, но Арсений не обратил внимания — его взгляд был прикован к руке Антона. — Не могу себе позволить, — он запнулся, — когда вы так очевидно нуждаетесь в наставничестве. Вот, например, не думали ли вы, что если облизать… что-то… через ткань, то это довольно интересное переживание? — Никогда не пробовал. — Крайне рекомендую. Когда Антон коснулся его языком, Арсений попытался стечь с рояля на пол. — Что-то не так? — Антон едва успел придержать его за бёдра. — Н-нет, нет. Нет-нет, — Арсений заполз обратно. — Как я и сказал, довольно интересное переживание. Просто очень интенсивное. Я сейчас возьму себя в руки. — Не стоит, — очень серьёзным тоном ответил Антон и снова наклонился к его члену. — Лучше расскажите, — прижался к нему ртом, даже через ткань чувствуя, какой он был горячий. Рука Арсения заползла на его плечо, пальцы обхватили шею — не крепко, но в явной попытке удержать на месте. Антон улыбнулся и чуть отстранился. — Расскажите, не было ли у вас каких-то причин для воздержания? — Были, — быстро ответил Арсений. — Вы думаете, я не расскажу? Я расскажу. Только не останавливайтесь, у меня, ох, у меня… Je n'avais ni le temps ni l'envie, — он сбился, затараторил на французском, и Антон медленно потянул бельё вниз. — Enfin, l'envie, je l'avais quand même. Mais je ne voulais que vous… Oh mon Dieu! Антон не понял ничего из того, что Арсений сказал — тот слишком торопился и проглатывал половину звуков, — различил только последнее восклицание и общий тон. Но они ему понравились. И то, как Арсений сжал его затылок, зарывшись пальцами в волосы, как подался бёдрами навстречу и как толкнулся в его рот. Антон никогда не делал этого прежде, но интуитивно было понятно — обвести языком головку, не зацепить зубами нежную кожу, чуть втянуть щёки, опустить руку, чтобы сжать свой снова возбуждённый член. — Non, non, attendez, arrêtez! — выпалил Арсений. Антон послушался, но не сразу — перестав двигать головой, поднял взгляд. — Pourquoi ce tourment pour moi seul? — пробормотал Арсений, прижал пальцы к его щеке и обвёл очертания своего члена. Антон прикрыл глаза. — Встаньте, пожалуйста, и поцелуйте меня. Было так странно это слышать, но вместе с тем — правильно, будто Арсений всегда должен был это говорить, будто Антон должен был слышать это каждый день. Неужели, с восторгом осознал Антон, он и будет слышать это каждый день? И, что ещё лучше, он сможет целовать Арсения каждый день? Он вздрогнул, когда рука Арсения коснулась его члена, когда он прижал к нему свой — горячий, скользкий — а потом, наклонился и плюнул. Антона это почему-то поразило: Арсений — его Арсений, не так важно, князь, камердинер, царевич, хоть сам Господь Бог, — казалось, не мог вести себя так. Но именно это он и делал. Провёл пальцами по их членам, собирая слюну и смазку, растирая и оглаживая, а потом, обхватив их крепче, начал двигать рукой. — Обнимите меня, — сказал он, прижавшись губами к щеке Антона. — Вот видите, я же сказал, вам нужно наставничество. — Я не спорю, — улыбнулся Антон. И он действительно не спорил. Последовавшие дни, поначалу полные робкого смущения со стороны Антона, доказали ему, что Арсений действительно знал, как лучше. Он, конечно, ошибался, утверждая, что Антону не стоит ходить в белом пиджаке и гамашах, но человек не мог быть идеален во всём. Зато Арсений прекрасно угадывал, что Антону нравится — ещё до того, как сам Антон это понимал. Впрочем, вряд ли это было так сложно, потому что ему нравилось решительно всё, что было связано с Арсением. Ему нравилось затаскивать его в свою кровать утром, удивляться, зачем тот вообще одевается («Но как вы тогда будете меня раздевать?» — спросил крайне удивлённый Арсений). Нравилось целовать, когда Арсений этого не ожидал, — в ставшие редкими минуты, что тот уделял быту. Антон об этом ничуть не переживал, напротив, обнаружив съехавшую за тумбочку у кровати стопку газет, он развеселился, поняв, что скорее всего их столкнул Арсений своей ногой, когда они проверяли, действительно ли кровать была настолько удобнее рояля. Внешний мир интересовал его крайне мало, вся жизнь сосредоточилась на том, что он переживал с Арсением. В основном это были переживания физического, плотского характера, и где-то к середине второй недели Антон задумался, что ему бы стоило объяснить Арсению, что дело не только в этом. Но каждая попытка неминуемо приводила к тому, что Арсений придвигался к нему слишком близко, дышал слишком волнующе, и Антону сразу нестерпимо хотелось его поцеловать. Он немного стеснялся того, как сильно желал именно телесной близости, но вскоре понял, что для насыщения этого желания раздеваться было не обязательно. Арсений, очевидно, угадал и это и стал иногда садиться рядом, когда Антон читал книгу или слушал музыку, закидывал ноги ему на колени. При этом он обычно прятался за газетой и делал вид, что это абсолютно в порядке вещей. Антон не спорил, потому что никогда в жизни он ещё не испытывал такого счастья — тихого, наполнявшего его до краёв, — как когда он слушал Гершвина и гладил коленки Арсения. Но, конечно, чаще всего ступня Арсения, с которой он скидывал туфлю, неминуемо переползала на его бедро, дразняще двигалась чуть выше, и приходилось отбрасывать книгу, а симфонический джаз останавливался шуршанием иглы по пластинке, но никому уже не было до этого никакого дела. Он полюбил тело Арсения с пылкостью и нежностью, о наличии которых у себя даже не подозревал. Всё, что он узнавал: гладкость кожи, остроту лопаток, узор родинок, ямочки на пояснице, впадинки ключиц — оправдывало и превосходило его ожидания. Он мог часами просто лежать рядом с ним и смотреть, удивляясь тому, как он жил раньше. А потом, в одно холодное октябрьское утро, когда Арсений всё-таки почистил зубы при Антоне и когда выяснилось, что если долго стоять на коленях на кафеле, то эти самые колени заболят, так вот, однажды Арсений вытер его губы и сказал: — Мы исполнили ваше желание, и я не мог не подумать о своём собственном. J’attends toujours, et vous restez silencieux. Это была ошибка Антона — он признался, что обычно понимает примерно половину того, что Арсений говорит по-французски, а если он начинает говорить быстро и много, то и вовсе лишь отдельные слова, которые потом складывает в симпатичные для себя смыслы. Арсений, конечно же, стал говорить на французском чаще. — Тужур, — повторил Антон и на всякий случай кивнул. Арсений рассмеялся. — Чего бы вам хотелось? — D’abord, passons au tutoiement. «Пасон а тютуаймон» Антон знал, но удивился: ему всё казалось, что Арсению наоборот нравилось обращение на вы. Нравилась игривая дистанция, которую оно создавало, нравилась возможность говорить «сэр» и «жён мэтр». — Так будет гораздо ближе, — кивнул он, и Арсений, который не более двух минут назад хватался за раковину, чтобы не упасть, посмотрел на рот Антона с так легко теперь считывающимся намерением. — Justement, c’est l’intimité que je brûle de discuter, — быстро и явно не заботясь о том, чтобы быть понятным, сказал он. Антон покачал головой. — Арсений, если… ты хочешь поговорить, то говори, пожалуйста, так, чтобы я понял. — Я бы хотел, чтобы ты… чтобы я… — его губы едва касались губ Антона. — Ах, видишь ли, чтобы говорить об этом, я всегда прибегал к помощи французского. Мы называли это «amour interdit». Или «penchant particulier». И хотя я знаю слова проще, вроде «блудить» или, того лучше, «ломать калину», но для тебя мне хочется выбирать совсем другое. Brûler pour toi, — он мягко поцеловал его. — Me fondre en toi, — и ещё раз. — Prendre mon plaisir avec toi. Антон понял не сразу, и гораздо больше смысла извлёк из поцелуя. Немного испугался собственной догадки, но за эти недели так привык доверять Арсению, что, в общем-то, был готов на всё. Но Арсений несколько сбил его романтический настрой, отправив гулять с Зайцем, а после Антону пришлось собираться на ланч со Стасом и Дарлинг. Он ожидал, что они приведут какую-нибудь очередную знакомую знакомых, но те, напротив, были непривычно спокойны и дружелюбны, разве что несколько раз спросили, не познакомился ли Антон с кем-то новым в последние дни? Антон отвечал, что нет, но они повторяли и повторяли этот вопрос, так что к концу обеда ему начало казаться, что он всё-таки с кем-то познакомился, но забыл. Кроме того, благодушный настрой семейной пары Шейминкрафтов настораживал его больше, чем уже знакомое недовольство и желание куда-нибудь Антона приткнуть. Он бы обязательно об этом подумал, но как только раздражитель — Шейминкрафты — исчезли из его поля зрения, все мысли немедленно вернулись к Арсению. В его жизни впервые всё было настолько хорошо, и дело было именно в Арсении. Арсений был недостающим кусочком мозаики, не женитьба, о которой Антон всё ещё не хотел думать, но уже не так её боялся, не работа, хотя он чувствовал себя всё более уверенным в творчестве и это тоже приносило радость. Нет, дело было именно в том, что Арсений был с ним. В том, что он мог поцеловать Арсения. Прикоснуться к нему. Сказать что-нибудь глупое, что вызовет у него ласковую улыбку. Если Арсений будет рядом, уверился Антон, то всё будет иметь смысл. Если он сможет, как сейчас, вернувшись домой, найти его сидящим в кресле с книгой, если сможет наклониться и поцеловать, и руки Арсения обхватят его плечи, и он будет чувствовать его улыбку на своих губах, то, наверное, ему больше ничего и не надо. Он был не совсем прав. — Подумываю о том, чтобы заказать новую кровать. Побольше, — сказал Антон, ведя Арсения за руку в свою спальню. Тот не очень сопротивлялся: почти каждую ночь они засыпали вместе, разве что просыпался Антон обычно один. — И как ты объяснишь это тётушке или Стасу? — вздохнул Арсений. — Я не буду пускать их в свою спальню. Только тебя. — О-о, и что же я тут буду делать? Антон сел на кровать, притянул его ближе, обнял и вжался лицом в живот. Рука Арсения легла на его голову. — Помнишь, — негромко сказал Арсений, — я говорил тебе, что всё, что я делаю, в твоих интересах? — Антон согласно промычал в его живот и поддел носом край пижамной рубашки. Все пижамы Арсения были исключительно из белого хлопка, очень простые, но выглядел он в них так, будто это были идеально подогнанные костюмы. Пора было уже сказать Арсению, что он любит его, потому что стало очевидно: однажды вместо этого он скажет что-нибудь вроде: «Твои пижамы как костюмы» — и будет чувствовать себя идиотом. — Помню, — сказал Антон вместо этого и провёл языком по ямке пупка. С восторгом почувствовал, как дрогнул, напрягаясь, член Арсения. — Я начинаю сомневаться, — ещё тише произнёс Арсений. Антон укусил его за бок. — Но как будто бы нет смысла останавливаться именно сейчас? — Никакого, — глухо ответил Антон. О чём бы ни хотел поговорить Арсений — о том, что он всё-таки царевич, или о той маркизе или графине, Антон уже забыл, — всё это было важно, но не важнее того, что сейчас он мог упасть на спину, потянуть Арсения на себя и начать медленно стягивать с него пижаму, выцеловывая каждый дюйм открывающейся кожи. Арсений сел на его бёдра, зачесал волосы назад — такое красивое движение, хотя сложно представить, какое из движений не показалось бы Антону красивым. Как будто когда-то Арсений прочитал энциклопедию, где рассказывалось как правильно делать всё: сдувать мешающуюся прядку с глаз, облизывать губы, расстёгивать пуговицы, вести языком между ребёр Антона. Антону в этой энциклопедии, наверное, был посвящён целый раздел, потому что в отношении него Арсений не совершал ни одного неверного хода. Он поцеловал его шею — жадно и увлечённо, но, как Антон уже знал, ровно там, где следы поцелуев скроются под воротником рубашки. Будто у Арсения всегда с собой была линейка: пару дюймов вверх, скользнуть языком по ушной раковине, прикусить мочку, и у Антона моментально потяжелело в паху, а сердце зашлось стаккато. — Я хочу, — попытался сказать он, но прозвучало сипло и прерывисто, и Антон перехватил запястья Арсения, не без сожаления оторвал его руки от себя и перевернул их обоих. — Я хочу… — Я знаю. Я тоже. Арсений был совершенно бесстыжий, и это каждый раз удивляло и восхищало Антона: он обхватил его поясницу ногами, потёрся возбуждённым членом о живот, и, возможно, Антон бы тоже так мог сделать, но он бы точно не смог продолжать смотреть в глаза. Арсений смотрел. Весело и нежно так, как вообще на Антона смотрел только он один. Антон прятался от этого взгляда в его теле, потому что чувствовать было гораздо проще — отбросить, наконец, мешающиеся штаны, пройтись лёгкими полупоцелуями-полуукусами по бёдрам, развести их шире, неожиданно чуть не получить коленкой в лоб, из-за того что Арсений решил перевернуться на живот. Он был совершенно бесстыжий, и Антон послушно учился, как быть таким же. Поэтому он встал на колени у кровати, и, обхватив за бёдра, подтянул ближе. Арсений издал довольный звук, похожий на мурчание больших кошек, прогнулся в талии и шире расставил колени. Если бы кто-то сейчас напомнил Антону о том, как ещё недавно его не интересовала физическая близость, он бы не поверил. Всё, что интересовало его сейчас, — облизать ягодицы Арсения, неуверенно скользнуть языком между ними: вдруг это не то, чего он хотел? Но Арсений прогнулся сильнее, довольно выдохнул. Кожа была тонкая, бледно-розовая, и Антон с нажимом провёл языком по нежному шву, надавил чуть сильнее у мошонки, и Арсений застонал. Искать, что ему нравилось, целуя, вылизывая и посасывая, — главное удовольствие последних дней, и Антон находил необходимое всё быстрее и быстрее, и уже очень скоро Арсений потянулся рукой между своих ног. — Не-а, — сказал Антон. Обхватил его член, чуть выгибая ближе к себе, облизал от основания до головки, уже терпко-солёной от смазки. — Oh mon Dieu, que me fais-tu, — судя по тому, что Арсений снова вернулся к французскому, вышло вполне удовлетворительно, поэтому Антон повторил. — Qui t’a appris cela? Кто… кто тебя этому научил? — Я просто очень талантливый, — фыркнул Антон. — Способный. — Хватит ли способностей моего молодого господина… Впрочем, просто подожди, — Арсений вдруг выскользнул из его рук, встал — высокий, до невозможного ладный. — Я сейчас приду, никуда не уходи. Он вернулся очень скоро, хотя даже известие о том, что Стас выстрелил себе во вторую ногу, не могло бы сдвинуть Антона с места. Он постарался запомнить момент, когда Арсений снова появился в дверях спальни — светлый силуэт, изящный разворот плеч, длинные линии мышц. Подкинул в руке и ловко поймал какой-то серебристый тюбик. — Я больше привык к маслу, — сказал Арсений, садясь на кровать. — Но, думаю, так будет даже удобнее. — Это вазелин, — сказал Антон. Арсений молча смотрел на него. — А-а-а. О-о!.. — Антон покраснел. — Так легко говорить об этом на другом языке, — продолжил Арсений. — Il faut utiliser ses doigts pour étirer… — кровь, только прилившая к щекам Антона, стремительно от них отхлынула. — На английском звучит как инструкция к станку. You have to use your fingers. To stretch. Нет, ещё лучше: work your fingers to open… — он не договорил, потому что Антон, не выдержав, заткнул его поцелуем и повалил на кровать. — Но на русском, — продолжил Арсений, как только Антон позволил ему отдышаться, — на русском это же какой-то совершенный кошмар. Используй свои пальцы, чтобы растянуть… меня. — Совершенный, — согласился Антон и уткнулся лбом в его плечо. — Кошмар. — Но ты это сделаешь? — Но я это сделаю. Это было гораздо проще, чем говорить: Антон хорошо научился быть ласковым с Арсением не с помощью слов, а с помощью касаний. Он раздвинул его ноги, чтобы сесть удобнее, легонько прикусил выступающую косточку у бедра, не сдержавшись, слизал с живота смазку, поблескивавшую в том месте, где его касался член. Вазелин был прохладный и слишком густой, поэтому выдавив его на пальцы, Антон сначала потёр их, разогревая мазь. — Я уже говорил, что у тебя очень красивые руки? — хрипло спросил Арсений. Было немного страшно сделать что-то не так, но одновременно слишком хотелось попробовать, так что Антон решил повторить то же, что делал языком, но зайти чуть дальше. Осторожно обвёл мышцы массирующими движениями, медленно протолкнул палец. Арсений тихо выдохнул, но понять, неприятно ли ему, было невозможно. Зато Антон очень хорошо уловил, когда ему стало приятно: глубже и чуть интенсивнее, и тёмные ресницы дрогнули, а между розовых губ блеснула влажная кромка зубов. — Сейчас мне бы так пригодилось наставничество. — Ещё, — очень содержательно ответил Арсений, придвигаясь ближе, насаживаясь самостоятельно. — Ещё? Глубже? Быстрее? Пальцев? — Je vais mourir maintenant, — простонал Арсений и спрятал лицо в сгибе локтя. — Ещё палец. И всё остальное тоже — ещё. Страх быстро отступил, вытесненный дурманящим возбуждением. Мышцы стали эластичнее и податливее, Арсений всё сильнее ёрзал, всё чаще постанывал, и Антон наконец очень ярко представил, для чего это всё было нужно. — Хватит, — попросил Арсений. — Этого достаточно, — он опустил руку, сжал свой член у основания, и Антон остро почувствовал, что готов был закончиться прямо в эту секунду. Ему было сложно поверить, что Арсений хотел, чтобы он с ним это сделал, и совсем невероятно — что ему это нравилось. Но Арсений лежал перед ним, тяжело дышащий, раскрасневшийся и возбуждённый. Арсений, который закусил уже истерзанную нижнюю губу, когда Антон провёл членом между его ягодиц. Арсений, который, хоть и тоже, наконец, начал казаться смущённым, закинул ноги на его талию и придвинулся ближе. Антону хотелось спросить, правильно ли то, что он делает, но головка проскользнула внутрь, и сомнения вылетели из головы. Это было правильно. Это было… — Господи Боже, — прошептал Арсений, когда Антон вошёл в него полностью. Перед глазами, как в жару, зависло дрожащее горячее марево, поэтому Антон закрыл их, склонился над Арсением, и тот тут же обнял его, вцепился пальцами в плечи. Двигаться не хотелось, но не двигаться было невозможно, и с каждым толчком Антон соображал всё меньше, проваливаясь куда-то на другой уровень восприятия. На тот, где он воспринимал только Арсения — его стоны и сбивчивый шёпот, его вкус — Антон прижался губами к его виску, мокрому и солёному. Его тело — горячее, твёрдое и мягкое, узкое и нежное. Он бы совсем забылся в этой эйфории, как Арсений, очевидно, окончательно капитулировав перед русским языком, решительно перешёл на невербальное, но очень понятное общение: сжал его подбородок пальцами и отодвинул от себя лицо Антона. — Что? — Перевернись. Так как всяческое соображение покинуло Антона и даже намёк на интеллектуальную деятельность казался сложным, Арсению пришлось делать всё самому. Антон жалобно замычал, когда его член, выскользнув, шлёпнулся о живот (что хотя бы развеселило Арсения, хотя, по мнению Антона, должно было вызвать волну сочувствия). Но, оказавшись на спине, с Арсением, который оседлал его бёдра, он понял всю широту замысла и испытал некоторую благодарность. От одного вида Арсения — торс, поблескивающий от пота или вазелина, кто уже разберёт, Антон перетрогал его всего скользкими руками; талия, на которую он немедленно положил свои ладони; член, к которому, немного подумав, Антон потянулся, но моментально получил шлепок по ладони, — в общем, всё это было так красиво, что очень хотелось сказать «спасибо». Но тут Арсений взял его член и, направив, медленно опустился на него, и вместо чего-то внятного Антон оказался способен только на стон. Он не сразу подстроился под нужный темп, в основном из-за того, что очень долго пытался сочинить шутку про то, что он скорее andante, а Арсений — allegro, но они всё-таки совпали. Арсений упёрся ладонями в его грудь, наклонился: открытый в жарких выдохах рот, но внимательный, чрезмерно осознанный для происходящего взгляд. — Я хочу запомнить, — сказал Арсений, возможно, заметив недоумение на его лице. — Я тоже. После этого он схватил Арсения за затылок и притянул к себе, чтобы поцеловать. Пусть запомнит, подумал Антон, толкаясь всё быстрее и хаотичнее, пусть запомнит в следующий раз.