Молодой господин

Если бы Наполеона спросили, как ему удалось выбраться из Москвы, он бы, наверно, ответил не очень вразумительно.

Тысяча благодарностей, Дживс, П. Г. Вудхаус

— Если мне придётся сделать это ещё раз, — сказал Арсений, очень пытаясь казаться строгим, но выходило у него плохо, — то я увольняюсь. — Но ты сам его развязываешь. Арсений затянул узел галстука так, что Антон закашлялся. — Не надо меня целовать. — Конечно, — кивнул Антон и тут же потянулся за поцелуем. Пальцы Арсения дрогнули, снова начали ослаблять только что завязанный галстук, но он отпрянул. — Ты опоздаешь. Хотя я сказал, что немного опоздать даже прилично, но совсем уж наглеть не стоит. Антон поцеловал его ещё раз, на прощание (за эти недели он очень полюбил так его провожать и приветствовать и был близок к тому, чтобы встречать Арсения поцелуями даже из кухни), накинул предложенное пальто, почесал носком туфли Зайца и вышел. Всю дорогу до Белгравии он, постукивая по рулю затянутыми в перчатки пальцами, повторял её имя: Ирэн Лефевр, маркиза де Рохан. Маркиза де Рохан, Ирэн Лефевр. Он пытался представить её, загадочную аристократку, которая хотела выйти замуж за человека без титула. Арсений намеренно ничего о ней не рассказывал, кроме скупого: «Она согласна на этот брак». Наверное, предположил Антон, она была старая, примерно как тётушка Катарина. Возможно, с каким-нибудь дефектом — более вероятно, что физическим, но, быть может, и ментальным. Вряд ли совсем уж безумная, такую бы никто не заставлял выходить замуж, но с какой-то придурью почти наверняка. Смущало Антона не это — Ирэн Лефевр, маркиза де Рохан, могла быть какой угодно, — смущало его то, что он не мог понять, как относится к этому Арсений. С одной стороны, своей задумкой он явно гордился. Улыбался как-то излишне таинственно и чуть самодовольно, успокаивал, что это самые идеальные условия для Антона. Но однажды он спросил, и если бы Антон не был так на него настроен, то он бы пропустил этот вопрос как незначительный, так спокоен был его тон и так обезличены интонации: — И всё-таки, думаешь, тебе будет так сложно прожить без чьей-либо финансовой поддержки? Это праздный интерес, — тут же исправился Арсений. — Я сам, как видишь, не живу здесь без поддержки. Знаешь, кстати, почему? Когда Серёжа вывез меня из России, он сначала оставил меня в Стамбуле, в одной из квартир своих друзей, потому что ему надо было вернуться в Крым и помочь кому-то ещё. Мы плохо понимали, как я вообще буду… жить. Думали даже, что в Стамбуле, но тогда я был слишком слаб, чтобы работать, да и знание языка… Что и говорить. Но Серёжа вернулся, отвёз меня во Францию, где, кхм, где, — Арсений замялся. — Где обнаружилось, что мой вид и состояние уже не позволят мне устроиться в какой-то приличный дом. Серёжа давал мне денег, но всё, что у него есть, он тратит на помощь людям, которые более остро нуждаются, чем я. К счастью, он вспомнил о тебе. Понимаю, — Арсений сжал его руку, — это было наглостью. — Совершенной, — согласился Антон с улыбкой. — Это и есть наглость, — уже веселее добавил Арсений. — Всучили мне какого-то оборванного полуживого мужика, сказали, что это лучший камердинер на свете, — Антон покачал головой. — Воспользовались моей добротой. — И не только. Он почти забыл о том, как именно Арсений начал этот разговор: и потому, что закончился он в постели, и потому, что Арсений быстро перескочил на рассказ о своём прошлом. Выдуманном ли, спрашивал себя потом Антон. Казалось, что нет. Стал бы наследник престола жить так, как жил Арсений? Привела бы его эта жизнь на порог Антона? И зачем, если он мог отправиться к своей бабке, да даже сразу в Букингемский дворец к ближайшим родственникам? Но потом он всё-таки вспомнил какое-то болезненное любопытство вопроса: сможет ли он прожить без финансовой поддержки? Антон не верил, что сможет, не в последнюю очередь потому что даже Арсений не справился. А марьяж блан с вероятно кривой и косой маркизой поможет им обоим: Антону не беспокоиться о деньгах, Арсению — остаться с ним. Убедить себя в этом было сложно, поэтому он редко обращался к этим мыслям, но, паркуясь перед роскошным особняком в Уилтон-Кресент, больше ни о чём не мог думать. Сердце забилось сильнее, и в ответ на приветствие слуги Антон сказал что-то невразумительное для самого же себя. То ли показать, что дом принадлежал француженке, было целью, то ли Антону так мерещилось из-за того, что он знал о хозяйке только это, но убранство было узнаваемо материковое: чрезмерно роскошное, пышное и аляповатое. Хотя весь этот блеск золотых завитушек и сияние шёлковых тканей Антона и не впечатлили своей красотой, но вместе с тем он прекрасно понимал, как много это всё стоит. Учитывая, что это явно была городская резиденция, он боялся вообразить, как могут выглядеть другие владения. Его проводили в гостиную — золото, смешанное с голубизной отделки, наверняка гораздо приятнее смотрелось в солнечные утра, но сейчас, освещённое холодноватым электрическим светом, помещение казалось каким-то болезненным. Его что-то спросили, он что-то ответил, через пару минут в комнату принесли кофе, который Антон вообще-то не любил, но всё равно выпил. Чашечка была крошечная и тонкая, и он боялся её разбить. К счастью, кофе в ней было на два глотка, которые он тут же и сделал. Потом засунул в рот какое-то пирожное и начал жевать, не чувствуя вкуса. Когда она вошла, Антон подумал, что это была служанка. От Ирэн Лефевр, маркизы де Рохан, он ожидал какого-то платья, которое появится в комнате раньше, чем она сама, сияния украшений, сравнимого с блеском декора, и почему-то высокой причёски, хотя понимал, что это была даже не прошлогодняя, а прошловековая мода. Но вошедшая девушка была одета очень просто: чёрные брюки, такие широкие, что он сначала принял их за юбку, и белая рубашка. Светлые волосы были коротко подстрижены и уложены чудно — зализаны назад, как раньше часто носил Арсений. — Простите, что заставила ждать, — сказала она: её английский был понятным, но несколько смазанным по звучанию из-за французского акцента. — Работала в саду, — Антон бросил взгляд на холёные ручки с накрашенными ногтями. — У меня есть перчатки, — Ирэн приподняла бровь. — Очень приятно познакомиться, — сказал Антон. Она кивнула. Он одновременно и понял чуть больше, и перестал понимать что-либо вообще: Ирэн была красива, все конечности были на месте, она не хромала, когда подошла к бару и налила себе виски. — Будете? — Антон покачал головой. — Хорошо. Честно сказать, я не знаю, зачем нам эта встреча, но странное дело, я очень нервничаю. — Я тоже, — сказал Антон. — Вам… Вы… Вы же тоже?.. — она замолчала, отпила из стакана и села перед Антоном на диван. — Я же правильно понимаю, что вы в курсе ситуации? — Наверное? — Господи, вы можете хоть на что-то уже ответить нормально? — повысила голос Ирэн. — Может, вы дурак? — Нет, а вы не дура? Ирэн хохотнула и заметно расслабилась. — Ладно, — сказала она, чуть помолчав. — Отвечая на ваш вопрос, может, и дура. Так и что вам известно, Антуан? — Антон, — поправил он её. Ирэн поморщилась. — Мне известно, что вам, как и мне, интересна идея марьяж блан, — её плечи дрогнули. — Но я понятия не имею, зачем он вам. — А вам? — быстро спросила она. — Мои родственники хотят, чтобы я женился, потому что только так я смогу получить наследство отца, — Ирэн кивала: было очевидно, что эту часть истории она знала, но хотела удостовериться. — Но я не очень хочу… жениться. — Мне не нужны ваши деньги. — Это я понял, — Антон многозначительно обвёл взглядом помещение. — А мне — ваши. — Ну уж, будет вам. Мне не жалко, хотя и в разумных пределах. Вам нужны дети? Антон тяжело вздохнул. — Вообще нет, — осторожно ответил он. Ирэн озорно улыбнулась и, понизив голос, сказала: — Мне вообще тоже. Но, — кашлянув, продолжила она, — это может понадобиться. Надеюсь, впрочем, что обойдётся. Такой вариант вам подойдёт? — Да? Да, наверное, — тонкие брови Ирэн опять начали изгибаться. — Да. Я просто… вообще не заинтересован в этой… части… брака. — Антуан, — сказала Ирэн, снова подскочила, взяла с крышки бара портсигар, несколько дёрганными движениями вытащила сигарету и прикурила. — Антон. Давайте совсем откровенно? — Давайте. — Мне нравятся женщины. — А-а-а, — протянул Антон, хотя так, конечно же, не стоило говорить в обществе маркизы, а уж тем более отвечать лично ей. Но он слишком обрадовался. — Мне тоже. То есть, нет, наоборот! Мне не нравятся женщины. Ну, вроде бы… — Есть в этом мире хоть что-то, в чём вы уверены? — с заметным сочувствием спросила Ирэн. — Извините. Такое положение дел меня полностью устроит. Вы можете заниматься своими делами, я — своими, а для наших семей мы уж что-нибудь изобразим. Видите, я уже стараюсь называть вас «Антон». — Я это очень ценю, — зачем-то сказал Антон. Ирэн отмахнулась. — Я бы хотела, конечно, иметь какие-то гарантии, но при некотором размышлении мне достаточно, во-первых, того, кто именно за вас поручился, а во-вторых, что ваш секрет равнозначен моему. О, нет-нет, не беспокойтесь. Я не собираюсь вас шантажировать, и вы меня, надеюсь, тоже. В случае, если даже одному из нас такое положение вещей надоест, я рассчитываю на быстрый развод, — Антон снова кивнул. — Но мне приятно, что мы с вами в некотором смысле равны. Марьяж блан, ха! — она выдохнула дым. — Самый что ни на есть настоящий. Выйдя на улицу, Антон закурил, облокотившись о прохладный бок машины. Знакомство с Ирэн испугало и успокоило одновременно, но почти все перемены в жизни вызывали у него схожие ощущения. Они проговорили совсем немного и очень по-деловому — Ирэн вообще, как он понял, была такой женщиной, чего нельзя было ожидать от француженки, — обсудили, что пожениться стоит как можно скорее, но вместе с тем довольно пышно, чтобы удовлетворить всех родственников. Свадебное путешествие они смогут провести порознь, но желательно, конечно, хотя бы в одной стране. Если у Антона получится сохранить за собой отдельное жилье, будет прекрасно — опять-таки, для вида ему стоит мелькать в домах Ирэн и присутствовать на всех приёмах, но слуги у неё молчаливые, никому не скажут, если будущий муж маркизы не будет постоянно проживать вместе с ней. Всё это звучало как какой-то сон: не дурной, но очень странный, из которого никак не удавалось выловить ни крупицы смысла. Антон успокоил себя тем, что Арсений останется рядом с ним и поможет это пережить, и отправился домой.

***

Мало что подходило Арсению так, как зыбкий холодный осенний свет. В его лучах он казался не сероватым, а скорее прозрачно-серебристым, и Антон, не удержавшись, провёл кончиками пальцев по его рёбрам и изгибу талии. От щекочущего прикосновения Арсений напрягся, но не проснулся, и, поцеловав острое плечо, Антон укрыл его одеялом и поднялся. Он редко просыпался раньше Арсения, хотя после того, как они сблизились, оказалось, что тот тоже любил поспать подольше. Или, как хотелось верить Антону, дело было в том, что теперь они спали вместе, и от этого Арсению было спокойнее. Ему самому это сегодня не помогло — он ворочался всю ночь, толком не спал, а лишь забывался на несколько минут. Каждый раз, открывая глаза, надеялся, что будильник на тумбочке покажет, что прошло несколько часов, но тот отмерял его сон короткими промежутками в несколько минут. За спиной раздался глухой стук — это Заяц, заметив, что Антон встал, спрыгнул с кровати и, пошатываясь, поплёлся за ним. — Хочешь, пойдём погуляем? — спросил у него Антон. Заяц упал на ковёр и, свернувшись клубочком, засопел. Уши, правда, выставил торчком, и они медленно поворачивались из стороны в сторону, отслеживая беспокойные перемещения Антона. Он почему-то ожидал, что до свадьбы пройдёт много времени: несмотря на пожелание Ирэн устроить всё побыстрее, она хотела помпезное торжество, а это требовало подготовки. Антон думал, что всё случится ранней весной. Может, если они поспешат, то в середине зимы. Но сегодня было только двадцать четвёртое ноября, и сегодня ему предстояло жениться. В спальне — теперь уже, пожалуй что, бывшей, — Арсения на створке распахнутого шкафа висел приготовленный фрак и брюки, а на кровати были разложены остальные детали костюма: жилет, рубашка, воротник, галстук-аскот и перчатки. На полу поблескивали начищенные туфли. Всё, кроме туфель и рубашки, было разных оттенков серого — тёмного и светлого, в полоску и с голубовато-сизым отливом. Настроение было примерно такое же. — Формальность, — пробормотал Антон. — Просто формальность, — и вздрогнул, когда из-за спины раздалось тихое: — Но так будет лучше. Арсений стоял, прислонившись к дверному косяку. Он накинул на плечи халат и, запахнув его, сложил руки на груди. Халат был Антона, и от этого защемило в грудной клетке: как же ему хотелось видеть Арсения таким всегда. И чтобы желательно при этом он не говорил что-то вроде: — Представь, как все обрадуются. Этот разговор у них уже случался несколько раз, или это был один длинный разговор, Антон не разбирался. Арсений говорил: «Как удачно, что свадьба через две недели, потому что денег у нас ровно на эти две недели и осталось». Или «Разве не здорово, что больше не будет необходимости обналичивать эти подачки от господина Шейминкрафта? Ты сможешь распоряжаться тем, что принадлежит тебе по праву». И, конечно же, вот это «Представь, как все обрадуются». Стас был очень рад, это правда. Антон ожидал от него чего-то другого, хотя все эти годы дядя исправно гнул одну линию — действительно хотел женить его, чтобы он вступил в права наследства. Несмотря на то, что после выполнения отцовских условий Антон получил бы законную половину угледобывающего производства — вместе с доходами и обязанностями, несмотря даже на то, что, согласно завещанию, Нетли-холл, который Стас обживал как умел, должен был перейти Антону целиком, дядя всё равно был искренен в своём упорстве. Конечно, Антон ничего из этого не хотел, ни уродливый замок, ни муторное семейное дело, и всё так же планировал оставить их Стасу. Но неужели тот совсем не боялся, что в последний момент Антон передумает? Оказалось, или действительно не боялся и был готов отдать большую часть имущества, которая столько лет принадлежала ему одному, или настолько был уверен в нежелании или неспособности (а скорее в нежелании по причине неспособности) племянника всем этим заниматься. Антону хотелось верить в первое, так Стас казался ему чуть более приятным человеком. Дарлинг была рада, и её брат, и Оленька, и Китти, и даже Поз был если и не рад, то однозначно доволен тем, как всё складывалось. Тётушка была невероятно воодушевлена и уже несколько раз приглашала Ирэн на чай (вместе с Антоном лишь однажды, после его даже не приглашали, а извещали постфактум). Всего раз они собрались все вместе: Ирэн устроила приём в честь помолвки, где Антон познакомился с её отцом — маркизом де Рохан, который явно считал английскую речь ниже своего достоинства, а так как знание французского позволяло Антону лишь сказать, как он рад и как всё вокруг красиво, то они остались вполне довольны друг другом. Ирэн потом пояснила, что её отцу очень нравилось, что Антон не был англичанином, к русским он испытывал куда как больше симпатии. И во всём этом торжестве довольства с нотками завершения долгого ожидания, Антон чувствовал себя несчастным. Не без удивления он заметил, что Ирэн ощущала что-то похожее: он плохо знал её, но хорошо знал тоску и сомнения в её взгляде. — А ты обрадуешься? — спросил он и, подойдя, обнял Арсения. — Когда я представляю, — чуть помолчав, заговорил Арсений в его шею, — ту свободу, которую ты обретёшь, я радуюсь. Я хочу верить, нет, я уверен, что как только тебя перестанут мучить необходимостью жениться, ты сможешь посвятить себя музыке. И более того, в комфортной обстановке. Я точно знаю, что ты напишешь самую прекрасную музыку этого века. Ты будешь… будешь как Чайковский, только в этой твоей, — он постучал пальцами по спине Антона, вспоминая, — джазовой импровизации. Антон прижался губами к его виску. Он так устал уже маяться, так устал пытаться понять, правильное ли решение принял, что уже немного радовался самому факту его принятия. Даже гордился. Арсений был прав ещё и в том, что ему пришла пора двигаться дальше.

***

Воротничок невыносимо чесался, и Антон расцарапал себе кожу на шее в первые же пять минут, ещё до выхода из квартиры. Выходить не хотелось совершенно, хотя он знал, что вернётся завтра утром, но почему-то казалось, что больше он квартиру на Блумфилд Роуд не увидит никогда. И, беспомощно оглядывая каждый знакомый уголок, он понял, в чём было дело: конечно, он больше её не увидит такой, к которой привык. Он больше не будет в ней холостым обалдуем, который не знает, чего хочет в этой жизни. Хотя он и был готов признать, что неопределённость стала невыносимой, но всё же это была комфортная и, в общем-то, счастливая жизнь. Жизнь, в которой он сам определял свои дни, за исключением тех случаев, когда в размеренный распорядок врывался вихрь тётушкиных или Стасовых требований и указаний. Жизнь, в которой он мог целый день читать книгу, или всю ночь сидеть за нотами, или лежать на полу и слушать записи Гершвина, пытаясь понять, что он хочет у него украсть, а что переделать по-своему, или… Или то, что он обрёл в последний месяц, — всё, что было связано с Арсением. Антон ещё раз почесал шею и решительно направился в спальню. Арсений, вытянув подбородок, завязывал перед зеркалом галстук, и, подойдя, Антон уткнулся лбом в его плечо. Рубашка приятно зашуршала от его прикосновения. — Помнёшь, — сказал Арсений. Антон вжался в него всем лицом. — Волнуешься? Когда я был маленький, бабушка мне всегда говорила: «Tout passe, tout casse, tout lasse». Всё проходит, всё ломается, всё утомляет. Пройдёт и это. Это всего один день, — Антон вздохнул. — А отец, знаешь, что говорил? Бог не выдаст, свинья не съест. Это тебе, наверное, ближе. — Ну спасибо, — пробурчал Антон, чувствуя, что это ему и в самом деле было ближе. Арсений обернулся и положил руки на его талию, притягивая ближе. — Дело ведь в чём, mon jeune maître, это решение придётся принять рано или поздно. Но лучше прямо сейчас, когда сложились идеальные условия. — М-угу. — Когда ещё найдётся такая невеста, как маркиза? Когда ещё получится создать настоящий марьяж блан? Ах, если бы я знал с самого начала, а не думал, что ты ищешь любовь… — Я нашёл, — прервал его Антон. — Пожалуйста, хватит, — он поцеловал его в губы, — хватит об этом говорить, — и в обе щёки, — я же уже согласился, — и в закрытые глаза, — чего ты ещё от меня хочешь? — Чтобы ты был счастлив, — ответил Арсений. Говорить ему, что он будет счастлив, если они будут вместе, Антон не стал. В церкви было душно, за её пределами — холодно, но он всё равно уже третий раз выходил покурить на крылечко, которое выходило на погост. Вид надгробий идеально сочетался с низким, набрякшим ноябрьским небом и с настроением Антона. Гости собирались медленно. Он предполагал, что их будет хорошо если пару дюжин, но когда высказал это мнение, наткнулся на осуждающие взгляды тётушки и Ирэн. Сент-Мэри Эбботс — самая популярная церковь в Кенсигтоне, хотя Антону казалось странным, что к церквям вообще было применимо понятие популярности, — могла, по словам священника, вместить около четырёхсот человек, и по всему выходило, что сегодня ей предстояло сделать именно это. Все ближайшие улицы парализовало: Антон ещё и ожидал, что никто не захочет приехать на свадьбу в конце ноября, ведь все подобные торжества обычно назначались на весну, но и тут он был не прав. Осень у всех была совершенно свободна, а потому ещё и тосклива. Бракосочетание маркизы с каким-то простолюдином стало для света приятной будоражащей встряской среди унылой серости. Газеты упражнялись в остроумии, выбирая для Антона подходящее прозвище. Он уже был «The Untitled Suitor», «The Gentleman of Modest Rank», «The Marquise’s Mystery», его любимое — «The Commoner’s Charm», и больше всего развеселившее Арсения — «The Russian Enigma». Арсений тем временем опаздывал. Антон уехал первым и один: тётушка прислала свой Роллс-Ройс с шофёром, Арсений же сказал, что будет неприлично, если они поедут вместе, и он возьмёт кэб. Антон, конечно, не рассчитывал, что ему удастся даже прикоснуться к руке Арсения в церкви, но он надеялся хотя бы увидеть его. И видеть его в течение всей церемонии — что тоже было маловероятно, никто бы его не пустил в первые ряды, все слуги теснились у выхода, — но ему всё равно хотелось. Забытая сигарета обожгла пальцы, и Антон, выругавшись, прикурил новую. Заглянул внутрь — в церкви было шумно и многолюдно, но гости продолжали рассаживаться и толпиться в проходах между скамьями. Органист репетировал что-то, в чём Антон с удивлением узнал мессу Форе. Вряд ли это было классическим произведением в стенах англиканской церкви, что означало, музыку можно было выбирать, и выбор этот сделала Ирэн. Антон бы, может, хотел что-нибудь другое. Если бы он женился в России, то, наверное, звучала бы «Многая лета». Зачем я об этом думаю, оборвал себя Антон, никогда бы я не женился в России. В животе затянулся тугой узел тревоги: он и здесь не должен был жениться. Антон прикрыл дверь, вернулся на крыльцо и за одну затяжку втянул половину сигареты. Зачем он это делает? Конечно, Арсений сказал, что так будет лучше, но разве не Арсений же спрашивал, не побоится ли он жить без финансовой поддержки? Разве не значило это на самом деле, что он бы хотел, чтобы Антон выбрал это? Чтобы Антон не побоялся? Но Антон боялся, а Арсений был слишком чуток и добр к нему, чтобы настаивать. А теперь было… Антон выбросил сигарету, опять посмотрел на дверь. Теперь было слишком поздно, или всё-таки ещё нет? Он снова приоткрыл створку — замёрзшие пальцы не слушались — и с ужасом понял, что если время и оставалось, то считаные минуты: гости расселись, а органист заиграл Форе на этот раз гораздо увереннее, и мелодия, поднимаясь под стрельчатые своды церкви, заставила разговоры утихнуть. Нет, даже хуже: времени не было — ни минут, ни секунд. Не мог же он сейчас выйти и сказать: дорогие гости, простите, но свадьба отменяется. Не мог же он в момент, когда ему надо будет отвечать священнику «I will», сказать: «I will not»? Не мог же он, вместо всех этих «for better for worse, for richer for poorer, in sickness and in health», просто развернуться и уйти? Но разве мог он на самом деле пообещать всё это кому-то, кроме Арсения? Антон сам себе ответил, что точно никак не мог, когда уже открывал калитку в ограде погоста. Калитка скрипнула, и он почему-то этого испугался, оглянулся на церковь, и тут дверь на крылечке распахнулась, и на порог выскочил Поз. Всего мгновение, отсчитанное двумя ударами сердца, они смотрели друг на друга, а потом Антон отвернулся и побежал. Бег спас от холода и мыслей, но ненадолго: очень скоро ледяной ноябрьский воздух начал раздирать горло и колоть лёгкие. Он сообразил, что надо было бежать в сторону, противоположную от Кенсингтонского дворца, где всегда было чуть больше бобби, чем обычно, но когда остановился, чтобы отдышаться, то тут же увидел патрульного на другой стороне дороги. Тот замер, настороженно разглядывая Антона. Его сомнение было понятно — Антон был слишком хорошо одет, чтобы задерживать без раздумий, но всё же он бежал, что было подозрительно. Растрепавшаяся от бега чёлка легла на глаза, и Антон, раздражённо её стряхнув, пошёл дальше — быстрым шагом, но как только расстояние между ним и бобби стало достаточным, снова сорвался на бег, на этот раз более осмысленный. Его же наверняка ищут. Поз, может, подумал, что он струсил (и был бы почти прав), и отправился его искать, прихватив с собой, возможно, Романа, а то и — от этой мысли и так с трудом дышащий Антон чуть не задохнулся — Арсения. Шпиль Сент-Мэри Эбботс всё ещё был виден, он не убежал далеко, да и не смог бы. Спасение было только в узких улочках между домами, куда Антон и нырнул. Ещё ярдов через двести и одно лобовое столкновение с невовремя открытой дверью кафе, он оказался в тесном проходе между домами, споткнулся о щель в мощёной кладке, но упасть не упал, а прижался к забору справа — он был новенький, полностью из кирпича. Напротив ограда была совсем другая — кованая, чуть ржавая в некоторых местах, а между прутьев пытались выбраться кусты, которые когда-то явно были декоративными, но теперь, без должного ухода и без листвы, больше походили на стену сказочного лабиринта вокруг какого-нибудь ведьминского домика: тёмные, ощетинившиеся колючими ветками. Заброшенный дом в центре Лондона, оценил Антон. Если бы только — и сделал пару шагов вдоль стены, — если бы только туда можно было бы забраться, это бы стало идеальным местом для того, чтобы переждать. Он плохо представлял, сколько ему надо было ждать и что делать после, но решил, что сейчас стоит решать проблемы по мере их возникновения. Калитка действительно нашлась, более того — незапертая. Может, замок проржавел, может, кто-то невнимательный не закрыл его, а может, Антон ошибался и это был вовсе не заброшенный дом, так или иначе, она противно скрипнула и открылась. В крайнем случае, он переждёт в саду, а в дом соваться не будет. Тем более что сад действительно оказался таким, на какой он и надеялся — заросший и неухоженный, очень густой: старые дубы, даже с облетевшими кронами, почти полностью закрывали ветвями небо, а устилающая землю влажная листва съедала звуки шагов Антона. Заяц бы ужасно обрадовался этому саду, начал бы тут носиться как угорелый, откопал бы палку, зарылся в кучи листьев, измазался бы весь. Но Антон был тут один. Никакого движения или любых признаков человеческого присутствия он не заметил, поэтому, когда в просветах между деревьями забелели стены дома, Антон, не таясь, направился к нему. Это был трёхэтажный особняк во французском стиле — возможно, Ирэн бы захотела в таком жить, но вряд ли бы у нее было достаточно денег, чтобы это себе позволить. Тем удивительнее было, что он действительно был заброшен: почти все ставни наглухо закрыты, а пара забытых окон на первом этаже — разбиты. К главному входу Антон подходить не решился, но нашёл боковой — здесь точно оказался ржавый замок, который натужно скрипнул, щёлкнул, а затем поддался под небольшим усилием. За дверью оказалась кухня: прибранная, большая и невероятно пыльная. Антон впервые видел такой слой пыли, не удержался и ткнул пальцем — тот погрузился на целую фалангу, пока не коснулся столешницы. — Ну… might as well, — пробормотал Антон, просто чтобы услышать хоть чей-то голос: тотальная пустота дома, ощущавшаяся даже отсюда, начала давить. За кухней следовал длинный коридор и спальни для слуг — он заглянул в несколько, но вскоре перестал открывать двери, потому что за всеми было примерно одно и то же: голые скелеты кроватей, гардеробы, распахнув дверцы, показывали свои пустые внутренности, столы у одинаковых узких окон — ни книги, ни фотографии, ни одной забытой туфли. Всё ещё под впечатлением от недавно прочитанного романа Агаты Кристи, Антон отметил, что собирались без спешки. Это стало ещё очевиднее, когда он, покинув людскую, вышел в главный холл. Сначала понял, что пытаться пройти через главный вход было бесполезно — тот был закрыт изнутри и для верности заколочен несколькими досками. Потом заметил, как было пусто — во всём холле стоял один только комод, такой же заросший пылью, как и вся кухня, а больше не было ничего. Антон прошёл сначала к противоположному крылу, оставляя на мраморном полу цепочку следов, но решил идти не туда, а подняться по двойной широкой лестнице. Стены светлели квадратами снятых картин, а ступеньки выцвели по бокам, обозначая границы когда-то лежавшего на них ковра. В холле наверху было ещё темнее, но, идя почти наощупь, Антон так ни на что и не наткнулся — просто потому, что было не на что. В правом крыле второго этажа тоже были спальни, но совсем уже другие — многокомнатные, богатые, с мебелью, потому что её нельзя было вынести, не разобрав, а это вряд ли было возможно: столы из цельного дерева, тяжёлые золочёные столбы кроватей, на которых вместо балдахинов висели белые простыни. В этих спальнях, в отличие от первого этажа, можно было обнаружить признаки жизни: в одной Антон нашёл посеревший платочек с вышитыми в уголке буквами «Т. А.». В другой — оставленных на тумбочке «Дублинцев» Джойса. Кто бы здесь ни жил, это был кто-то претенциозный. Антон пролистал страницы, расчихался от пыли, но не нашёл ничего интересного, кроме нескольких подчёркнутых строк: «He began to speak on the subject of chastising boys… He said that when boys were that kind they ought to be whipped and well whipped», и «Gazing up into the darkness I saw myself as a creature driven and derided by vanity; and my eyes burned with anguish and anger». — And my eyes burned with anguish and anger, — прочитал он вслух и положил книгу на место — теперь, со следами его пальцев на обложке, она выглядела странно живой в этой комнате. Он вернулся к лестнице и пошёл в левое крыло, которое явно было предназначено для приёмов — люстры, замотанные в сетчатые чехлы, мебель, задвинутая к стенам и укрытая тканями, скатанные ковры, длинная анфилада комнат, закончившаяся бальным залом. Ряды стульев под окнами; узнаваемые под наброшенным покрывалом очертания рояля, на стене за ним — огромная, футов двадцать в ширину, завешенная картина. Интересно какая, подумал Антон, но тут на него накатила усталость, и он сел, а затем, поняв, что терять нечего, лёг на пол. С пола это место почему-то показалось знакомым, хотя он, конечно, никогда здесь не был, да и в хоть сколько-нибудь похожих домах быть не мог. Даже законсервированный и опустевший, особняк казался богаче, чем дом Ирэн, а она вела самую роскошную жизнь из всех его знакомых. Нет, этот дом, наверное, принадлежал кому-то из королевской семьи, и если Антона тут обнаружат, то непременно посадят в тюрьму. Если повезёт — оштрафуют, хотя можно ли это было считать везением, если у него не было денег. Его бы могли спасти связи, имевшиеся у Ирэн, но вот незадача — кажется, не далее как полчаса назад он потерял всякую возможность ими воспользоваться. Антон уставился в расписной потолок — облака, розовые кусты и выглядывающие среди цветов херувимы — и, наконец, впервые за всё это время, вздохнул полной грудью. Несмотря на весь идиотизм ситуации, подумать только, сбежать со своей же свадьбы с маркизой, он каждой клеточкой тела ощущал, что это было правильное решение. Конечно, его надо было принять гораздо раньше, не вовлекать во всё это Ирэн, не давать ей ложных надежд — а она наверняка тоже надеялась, что этот брак освободит её, — не расстраивать тётушку, не злить Стаса, не обрекать себя на бесконечные оправдания. Но вот перед ним маячила перспектива до конца жизни объяснять, почему он так поступил, извиняться, да ещё и, теперь уже неминуемо, вообще жить совсем иначе именно из-за этого дня, а он почему-то был спокоен и доволен. Они справятся. Они с Арсением и с Зайцем справятся. Антон пойдёт и наймётся на работу в какой-нибудь бар, где по вечерам играют джаз. Он пару раз останавливался у них и подслушивал, и то слышал то, что мог сыграть и сам, то такое, что точно мог бы сделать лучше. Арсений… Арсений сможет наняться к кому-то другому. Они сохранят его приличные костюмы, и вряд ли это тайное сообщество камердинеров просто так его бросит: ему будет даже легче найти работу, чем Антону! Зайцу можно не работать. Если Заяц будет голодать, они отдадут его Позу и Китти. Поз будет не очень рад, но вот Китти испытывала к псу самые нежные чувства. Он заулыбался, и расписное небо потолка словно начало светлеть. И они сами тоже смогут есть у Поза и Китти. Ну, не каждый день, но, например, по понедельникам и средам. Тётушка когда-нибудь обязательно его простит, и тогда можно будет ходить к ней по вторникам и четвергам, а это уже ничего себе, четыре дня вполне сытного питания. В выходные будет вполне прилично наведываться к О’Брэйди, если они будут в городе. Как хорошо, всё-таки, когда есть друзья. И Арсений. Антон поднялся. То, что с утра давило на него непомерным грузом, развеялось, как пыль, если на неё подуть. Ему не надо было бояться жить бедно и тяжело, ему надо было бояться жить не так, как на самом деле хотелось. Вот что действительно было бы кошмарно — всю жизнь притворяться, что он кто-то другой, заставлять притворяться Арсения, и всё это ради того, чтобы есть три раза в день и пить чай в кровати по утрам. Глупости! Окрылённый, он вскочил, побежал обратно, пронёсся по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, выскочил в сад, но остановился в нескольких футах от калитки. Не было ли куда большей глупостью возвращаться домой? Ведь это наверняка станет первым местом, где его будут разыскивать. Нет-нет, Антон попятился и вернулся в особняк. Он выждет до вечера. Арсений сообразит, разгонит незваных гостей, и будет ждать его один. Побродив немного по особняку, Антон вернулся в спальню, где нашёл книгу, откинул покрывала и лёг на пыльную постель. Он думал что не уснёт, но, естественно, забылся через несколько минут. Проснулся от шума начавшегося дождя, выглянул в одно из высоких окон, с которого сорвались ставни, сообразил, что в ноябре не сможет определить время: темнело рано, и сейчас с одинаковой вероятностью могло быть как пять вечера, так и десять. Он помаялся ещё некоторое время, надеясь услышать колокольный звон, потом сообразил, что сегодня была пятница и звонить бы не стали, и всё-таки вышел: оставаться было невозможно. Противный дождь тут же вымочил фрак, забрался за шиворот. Улицы были малолюдны, из чего Антон сделал вывод, что было всё-таки ближе к ночи. Это его обрадовало, в отличие от следующего умозаключения: он не мог воспользоваться кэбом, потому что у него не было с собой денег. В любой другой день он бы поехал и без них, а потом бы занял у консьержа, или попросил бы того позвать Арсения, но сейчас привлекать к себе внимания не хотелось. А если он не заплатит и попытается выбежать из машины, то это точно вызовет шум, а Антону на сегодня хватило побега со свадьбы, добавлять к газетному заголовку «Джентльмен Скромного Звания теперь и с кэбменом не может расплатиться» совсем не хотелось. И он пошёл пешком. Промок и окончательно замёрз, но, так как путь лежал из одного благополучного района в другой, самым большим приключением стало то, что уже неподалёку от дома, в Уэстборне, он по колено провалился в лужу. Первое, что его насторожило, — темнота в окнах. Но Антон был слишком увлечён тем, чтобы незаметно прокрасться к чёрному входу, и серьёзно об этом не задумывался. Он был Бульдогом Драммондом, который использовал ловкость и тени, который оборачивал обстоятельства в свою пользу, который прокрался к задней части дома и мог бы вскрыть дверь для слуг, если бы та была заперта. Она была открыта, но если бы нет!.. Оставляя грязные следы на бежевых коврах, Антон поднялся на свой этаж, и только тут вспомнил, что у него не было не только денег, но и ключей. Как-то всё строилось на том, что они ему не понадобятся: после свадьбы должен был последовать приём в доме Ирэн, а в квартиру Антон бы вернулся следующим утром в компании Арсения, у которого ключи как раз-таки были. Делать было нечего, пришлось стучать, в надежде, что за дверью не сидели в засаде тётушка и Стас. Антон представлял, как Арсений молит пощадить жён мэтра, а тётушка прикладывает его головой об кофейный столик, когда сообразил, что что-то слишком долго ему никто не отвечает. — Заяц, — позвал он, наклонившись к замочной скважине. — Заяц? Пёс глухо и неуверенно тявкнул, послышался цокот когтей по паркету и заливистый лай узнавания. — Тихо! — прикрикнул Антон. Зайцу, конечно же, было плевать, но это уже не так волновало Антона. Что его вдруг взволновало сильнее прочего — никто не успокаивал Зайца. Ни окрика тётушки. Ни ворчания Стаса. Ни строгого, но уверенного приказа Арсения. Этого быть не могло. Забыв обо всяческих предосторожностях, он бросился вниз, разогнался на лестнице так сильно, что грудью врезался в стойку консьержа. — Where?.. — выдохнул он, не до конца сформулировав вопрос. Это был слишком страшный вопрос для формулирования, поэтому Антон просто повторил ещё раз, чувствуя сдавливающую горло панику: — Where?! — You must mean the key, sir, — невозмутимо ответил консьерж и положил на стойку ключ и какой-то конверт. — Here it is, along with a note from your man. I gathered he expected you’d return tomorrow, sir, — он пожевал губу, но всё-таки добавил: — I, too, expected you’d be back only tomorrow, sir. Heartiest congratulations on your wedding! — последняя фраза прозвучала совсем уж неуверенно, но Антон не собирался на неё отвечать. Схватив письмо и ключ, он побежал обратно: ноги с каждым шагом будто наливались свинцом, но он понимал, что если остановится хоть на секунду, то никогда уже не дойдёт до этой двери. А дойти было надо. Хотя бы потому, что Заяц по-прежнему лаял, периодически срываясь на истеричные завывания. Свалился он сразу, как захлопнул за собой дверь. Рухнул на пол, ударившись о консольный столик боком, рёбра тупо заныли, но Антон зафиксировал это как что-то, происходящее не с ним. Заяц продолжил лаять, будто жаловался на что-то. — Тише, мальчик, тише, — зашептал Антон, не слыша сам себя. — Тише. Не было никакой засады, ни поджидавших оскорблённых родственников, ни брошенной невесты, ни слегка удивлённого Поза. Никого из них не было, но самое страшное — Антон с трудом заставил себя подняться и, пошатываясь словно пьяный, добрёл до спальни, — не было Арсения. Его комната была пустее, чем обычно, хотя в шкафу висели все его костюмы, возможно, кроме того, в котором он ушёл. Антон бы и хотел найти что-то ещё, что Арсений мог забрать с собой, какое-то вещественное доказательство поселившегося в душе знания, но не мог. Не было у Арсения ничего такого, что он бы мог забрать с собой. Только себя. Он сел на кровать, в которой последние несколько недель никто не спал — сил видеть кровать, в которой спали они, не было, — и открыл конверт. Почерк, вдруг понял он, был незнакомый — удивительно кривой и неаккуратный. Как же мало он на самом деле знал об Арсении. «Я бы хотел написать тебе какое-нибудь лиричное «Ne me cherche pas», но правда в том, что скоро ты неминуемо узнаешь, где я. Поэтому я скажу, что сомневался до последнего, но так и не смог взять на себя ответственность. Я слишком ценю возможность выбирать, чтобы лишать её тебя. Спасибо за всё».