Молодой господин

— Вы не могли бы дать мне пинка в зад, Дживс?

— Нет, милорд.

— Я пытался сам себе дать пинка, но это возможно, только если ты акробат.

Не позвать ли нам Дживса? П. Г. Вудхаус

Комнатка была чистая, но, как назвала это тётушка Катарина, поношенная. Спинка кровати исцарапана когтями неизвестного животного, во всяком случае, Антон надеялся, что это было животное. Но спать на ней было очень удобно, почти так же, как в постели на Блумфилд роуд. У шкафа одну из дверец замкнуло, а вторая скрипела так, что когда она неожиданно открылась ночью, у Антона от испуга совершенно точно остановилось сердце и несколько секунд он думал, что это те самые мгновения, когда тело уже мертво, а мозг ещё нет. Ванная здесь была общая на этаж, но в комнате была раковина. Под ней хранился жестяной таз, главный функционал которого заключался в том, что им гремел Заяц. У камина стояло единственное кресло, потрёпанное, но сохранившее какое-то скромное достоинство, и когда тётушка Катарина навестила его, то заняла, конечно же, именно кресло, и Антону пришлось сесть на стул. Стул тоже был единственный. Тётушку он всё равно был рад видеть, хотя в кресле у камина, для которого он теперь собственноручно таскал угли, в этой маленькой комнатушке, которая была даже меньше его бывшей спальни, во всей этой чистенькой бедности тётушка выглядела странно. Перед её приходом он почти не прибирался, потому что прибирать было нечего, только засунул в ящик стола (тоже, конечно, скрипучий) несколько листов бумаги. По-хорошему их стоило бы выкинуть, потому что отправлять он их не собирался, но он всё не решался. Более того, по ночам, просыпаясь от холода и заново растапливая камин, он часто садился за стол, завернувшись в одеяло, и, в ожидании, пока комната нагреется и его перестанет потряхивать от холода, начинал писать новые. — Надеюсь, ты понимаешь, что я крайне разочарована, — сказала тётушка, закуривая. В доме на Гауэр-стрит всегда немного пахло капустой и жареным луком, и запах табака Антон всячески приветствовал. Она стряхнула пепел в камин. — Но довольна. — Это сбивает с толку. — Ой, что там тебя сбивает, — поморщилась Катарина. — Всё ведь ясно как день: я разочарована, что ты не просто отказался жениться на Ирэн, но ещё и сделал это именно таким образом! Милейшая девушка, а ты дурак, — Антон кивнул, спорить тут действительно было не с чем. — Но я довольна, что ты отказываешься от денег. Стас же уже приезжал? — Я сам к нему съездил, — кисло ответил Антон, припоминая поездку в Саутгемптон: теперь, когда денег было существенно меньше, ему пришлось ехать третьим классом. Людей было слишком много, ногам было жарко, остальному телу холодно, потому что из окна дуло, а сиденье оказалось таким жёстким, что примерно через полчаса пути он всё-таки почувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Кроме того, Заяц, не привыкший к такому количеству людей в столь малом пространстве, совсем сошёл с ума и облизал всех, до кого только смог дотянуться, а до кого не смог, тех облаял. — И что он? Злорадствует? — Мне так не показалось, — Антон пожал плечами. — Как будто и правда был расстроен. — Должно быть, жена оказывает на него положительное влияние, — тётушка поджала губы. — На тебя бы тоже могла. Скажи, Арсений с тобой не связывался? — он покачал головой. — А ты… Антон, прошу тебя, скажи мне, что ты знал, кто он такой. — Ну, я догадывался, — заверил её Антон, решив, правда, не говорить, когда именно он начал догадываться. — Но мы никогда не говорили об этом прямо. Это казалось… — Очевидным, — подсказала тётушка. — Невозможным. — Господи ты Боже мой! — вздохнула она. — Впрочем, согласна. Совершенно фантастическая история, и из всех людей именно ты в её центре. Ах, надеюсь, мы с ним ещё увидимся, мне так много хочется спросить. Мне тоже, мрачно подумал Антон. Когда тётушка ушла, в кресле остался лежать узкий конверт, в котором он без какого-либо удивления обнаружил пятьдесят фунтов. Стас ему всунул сто и попросил обязательно обращаться, если будет необходимость. Антон надеялся, что если таковая и возникнет, то он придумает что-нибудь другое, но сам факт заботы родственников ему был приятен. Жизнь вообще была почти выносима, за исключением моментов, когда, приходя на обед к тётушке или к Позовым, он вспоминал, как думал, что они так будут ходить по гостям с Арсением. Или моментов, когда он, возвращаясь после работы ранним утром, ложился спать, клал в ноги грелку (которую всегда быстро оккупировал Заяц) и представлял, что они могли бы так жить с Арсением. Конечно, сняли бы комнаты с двумя спальнями, что было бы дороже, но уберегло бы их от возможного осуждения и чего похуже, но спали бы наверняка в одной кровати, и… И это, к некоторому стыду Антона, были чуть ли не самые мучительные воспоминания. Он злился на Арсения, понимал, что точно не нужен ему сейчас и вряд ли был по-настоящему нужен раньше — разве что как временное утешение. Но этой обиды было недостаточно, чтобы его тело перестало реагировать на мысли об Арсении самым предательским образом. Ему не было стыдно перед самим собой за то, что он до сих пор любил Арсения, — к этому хотя бы примешивалось грустное обречённое понимание, что рано или поздно эти чувства развеются, может, через несколько месяцев, может, через годы, но Антон, никогда так не влюблявшийся прежде, почему-то не сомневался, что это разовая акция. А мыться в раковине холодной водой, чтобы не совершать позорных походов в общедомовую ванную комнату, было стыдно. К счастью, времени думать об Арсении было не так уж много: теперь у Антона была работа. Он быстро разобрался, что она была, конечно, не такая, какой хотели для него Стас и отец, не такая, что была привычна большинству простых людей, но тем не менее это была работа. Самая настоящая, с графиком — пусть и с десяти вечера до пяти утра, — заработной платой (и чаевыми, причину возникновения которых Антон пока не выяснил) и коллегами. О, коллеги оказались едва ли не самым интересным, потому что за пределами привычного пузыря общения Антон обнаружил людей: смешливых и простых, нескольких безумцев, потрёпанных войной, ни одного человека, который бы говорил с posh акцентом, кроме него самого, — это невероятно бодрило и заряжало. Ему нравилось приходить за час до открытия бара, пить кофе за барной стойкой и болтать с барменом Альфи — что было довольно сложно, потому что Альфи был из Бетнал-Грин и говорил загадками. Или просто был сумасшедшим, Антон пока не разобрался. Например, Альфи уже несколько раз спрашивал: «Ain’t ya a bit ginger, mate?» — и Антон уже был готов согласиться, что он несколько рыжеват, потому что когда он отвечал, что это не так, бармен разочарованно кривил губы. А расстраивать новых знакомых Антону не нравилось. С Альфи он общался больше остальных скорее всего потому, что тот был заинтересован в общении с Антоном. Ни официантки, почти все из которых носили цветочные имена, — Розы, Лилли, Поппи и Далии — ни главная хостес Вера, которая не имела никакого отношения к России, ни вышибала, ни управляющий, ни даже остальные музыканты джаз-бэнда явно не горели желанием с ним подружиться. Они были дружелюбны, но не более того. С одной стороны, Антону это прекрасно подходило — слишком много было изменений в его жизни, чтобы ещё и активно укреплять новые социальные связи, но вместе с тем он чувствовал себя тоскливо. Поз, удостоверившись, что с ним всё в порядке, уехал с беременной Китти в Конкарно, потому что там тоже необходимо было обустроить детские комнаты; тётушка, к которой он явился через пару дней после несостоявшейся свадьбы, чтобы известить её о своём решении, в лоб, как она это любила, попросила минимум неделю не показываться ей на глаза, потому что ей «от одного твоего вида плохо с сердцем». И даже то, что она смилостивилась и навестила его сама, никак не помогло с заполнением пустоты внутри. Антон слишком привык к тому, что рядом с ним постоянно был самый интересный, отзывчивый и внимательный человек. То, что этот человек принял пусть и крупное, но всего одно неправильное решение, тоже не очень помогало страдать поменьше: всего через каких-то три недели Антон был готов его простить, только вот никто этого прощения не просил. Крайне удобную квартиру ему помог снять Поз — после того, как Антона на удивление легко приняли на работу в бар, оставив впечатление, что он мог попросить больше денег. От Голубой Лагуны до его квартирки на Гауэр-стрит было минут пятнадцать пешком, что было очень приятно в свете того, что машину Стас у него всё-таки забрал. Но погода превращала этот короткий путь в настоящее испытание: Антон выходил на улицу в самые холодные часы дня — поздно вечером и рано утром, и ледяная сырость забиралась под его одежду, снег вымачивал ноги по самые щиколотки, а туфли не успевали просохнуть. В общем, уже через неделю новой жизни к его общему ощущению несчастности и заброшенности добавилась ещё и простуда, но так как при смерти он явно не был, то только что полученную работу решил не прогуливать. Это решение казалось ему одновременно и невероятно взвешенным и мудрым, и несправедливым. Возможно, смирялся Антон, такой и должна была быть его жизнь. Девятнадцатого декабря он возвращался домой поздно — или рано? Было семь утра, но Антон задержался на работе, чтобы немного поимпровизировать: в его комнатке, конечно, не было места роялю, и единственный рабочий инструмент теперь был в баре. А ему хотелось наметить очертания рождественских джазовых импровизаций, чем он и занимался ещё два часа после официального закрытия. Альфи приготовил ему завтрак, что было несомненным плюсом, но после него Антону только больше хотелось спать, и к квартире он практически дополз уже с полузакрытыми глазами. Которые пришлось с усилием открыть, когда он во что-то врезался и это что-то вежливо кашлянуло. — Excuse me, — вздохнул Антон и осмотрел невысокого лысоватого мужичка в очень приличной одежде, немного напоминающую ту, что он купил Арсению больше года назад. — Tout va bien, inutile de s’excuser, — залопотал мужичок на французском. — Permettez-moi de me présenter: je suis Jules, le valet de chambre de Son Altesse Impériale, le prince Arsène, — он говорил что-то ещё, но для Антона всё замерло на «сон альтэс империаль». — Подожди-подожди, — перебил он Жюля по-русски, наконец, придя в себя. Жюль поморщился. — Арсений? — камердинер кивнул. — Ты — камердинер Арсения? — Je parle mal le russe, excusez-moi. — Лё вале? Де Арсэн? — Oui, c’est bien ce que j’ai dit, je suis le valet de chambre de Son Altesse Impériale, le prince Arsène, — снова залопотал слуга. — Et j’ai une lettre pour vous. — Не нравишься ты мне, Жюль, — не удержался Антон. — Monsieur? — Жюль подозрительно высоко вскинул брови для человека, совсем не понимавшего по-русски. — Месьё, — кивнул Антон. — Давай ун лэтр. Он вытащил его из пальцев Жюля, едва тот извлёк конверт из внутреннего кармана сюртука и, прислонившись к двери, жадно вчитался. Глаза пробежались по строчкам за секунды, но он никак не мог осознать что-то дальше первых слов: «Mon cher Антон». Мон шер Антон, ну надо же! Он по несколько раз перечитывал каждое слово, каждую букву — всё уже знакомо кривое, будто Арсений писал исключительно пьяный. Может, он и писал. Ну, только пьяный написал бы «Если хочешь», как будто сомневался, что Антон захочет. Хотя, нахмурился он, Арсению стоило сомневаться. — Э-э-э-э пурква, — неуверенно начал Антон, — пурква лё принс нэ па вёню… сам? Как там его… by himself? — Vraiment, quelle absurdité! — вспыхнул Жюль. Абсурдно, значит. Антон поджал губы. Нет, если так подумать, то безусловно — теперь Арсению нечего было делать в меблированных комнатах Сохо. Он распрощался с Жюлем и зашёл к себе, всё больше погружаясь в неприятные мысли: Арсений, должно быть, хотел поговорить с ним, чтобы исключить вероятность того, что Антон или его близкие обратятся к прессе с интересными подробностями жизни Его Императорского Высочества. Хотя ни одна газета в этом месяце не вышла без упоминания его имени, но все они сфокусировались на его родословной, на том, как за ним следили агенты коммунистов, и как это теперь освещалось в Советском Союзе (ожидаемо — никак). Никто не писал о том, что Арсений делал все годы после революции, и, может, это было неспроста. Может, газетчиков попросили об этом не писать. Может, Арсений хотел попросить Антона об этом же. Он уснул — сон был неприятный, тяжелый, не принёсший спокойствия и умиротворения, и очень долгий: Антон проснулся под вечер, всего за час до того, как ему надо было быть на работе. Половину этого часа он перечитывал записку от Арсения.

***

— Ну хоть приличный костюм, — вздохнула тётушка и провела ладонью по его плечу. — Я уж боялась, придёшь в чём-нибудь, — она пошевелила пальцами, — богемном. То, что костюм прислал Арсений, Антон решил не говорить. Как и то, что он несколько раз переодевался, но так и не решился пойти в белом пиджаке из Биаррица (конечно же, он забрал его с собой, это была идеальная одежда для джазового музыканта). — У меня для тебя тут кое-что есть, — продолжила она, когда машина тронулась. Как хорошо было снова ехать в автомобиле, с грустью подумал Антон. Как он был глуп, как мало ценил, когда он у него был. Стас предложил оставить Бентли, но Антон представил, что уход за транспортом и траты на горючее будут съедать большую часть его еженедельного дохода, а кроме того, предложение это прозвучало в первые дни, когда он был полон гордости и решимости жить самостоятельно, так что они договорились, что Бентли будет припаркован в одном из гаражей дяди. Может, забрать, с тоской подумал Антон и поглядел в окно, пока тётушка выискивала что-то в ридикюле. Забрать и тратить на него те фунты, что дали Катарина и Стас, хватило бы на пару лет. Разумнее, конечно, было оставить их на чёрный день, но он чувствовал, что каждый его день, что приходилось пешком ходить на работу, становился всё чернее. — Так, вот это, — тётушка шлёпнула его по бедру, положив конверт. — И вот ещё, — и добавила листок телеграммы. — Что это? — Я не… А, что там. Телеграмму я прочла, но ты уж извини, она не запечатана. Она от Арсения, лежала у тебя на Блумфилд Роуд у консьержа. Письмо, как я поняла, тоже от него. Ты представляешь, он позавчера приезжал, чтобы пригласить — ну до чего же Арсений обходительный, как это всё-таки приятно, когда сам наследник престола приходит, я… — Антон уже не слушал, поспешно разворачивая письмо. К концу его он почувствовал головокружение, едва сообразил, что это от того, что во время чтения он перестал дышать. Арсений извинялся. Арсений думал о нём. Хотел с ним увидеться! Всё это время! Антон быстро проверил дату письма — ну, не всё, но какую-то часть из прошедших недель. — …Антоша? — врезался в его мысли требовательный голос тётушки. — Что он там тебе написал? Антон пробежался взглядом по печатным буквам телеграммы и только после этого ответил: — Оказывается, приглашал в гости. — Говорю же: какой хороший мальчик, — она довольно кивнула. — Даже несмотря на то, что ты натворил, всё ещё хочет с тобой общаться. А ведь он теперь!.. — Ну, это уже не имеет такого значения, — недовольно пробормотал Антон. — В плане, его титул. — Для приличных людей это всегда будет иметь значение, — отмахнулась тётушка. — Так что ты, пожалуйста, веди себя соответствующе. С пониманием, что хотя, конечно, ты оказал Арсению помощь и, вероятно даже, ах, спас жизнь, но всё же больше с ним нельзя разговаривать как со слугой. — Угу, — промычал Антон, мстительно подумав о почти отправленном письме с единственным предложением «Какая же вы сука!». Разговаривать с Арсением всё ещё немного хотелось какими-то такими фразами. И это бы даже соответствовало пожеланиям тёти: со слугой-Арсением Антон так никогда не разговаривал. Впрочем, он сомневался, что они поговорят: судя по очереди машин перед поворотом на Пэлас-Грин, приём планировался масштабный. Газеты окрестили его Triumphal Homecoming for Prince Arsène, и Антон был готов поспорить, что Арсений возмущался выбором слов — ведь никакого дома здесь не было. Было только очень много гостей, среди которых Антон точно затеряется, так что не стоило надеяться, что Арсений уделит ему много времени. Но эти сомнения не мешали ему бесконечно перечитывать письмо, принесённое Жюлем, и записку, присланную с костюмом: он носил их в кармане пиджака и, чтобы перечитать, когда был дома, каждый раз открывал скрипучий шкаф. Читал, уткнувшись лбом в сломанную дверцу, и всё пытался понять, что у того было на уме. Тон был такой лёгкий, дружелюбный, будто они расстались мирно и по взаимному согласию. И будто бы продолжению их общения препятствовал только Антон, который не приходил. Ещё месяц назад, изнеженный и балованный, он бы обязательно выскочил из машины и прошёл бы оставшиеся сто ярдов пешком, но сейчас Антон довольно смотрел на заснеженную улицу за окном: он бы просидел тут весь вечер — и тепло, и не надо волноваться о том, что его ждало в доме Арсения. Он старательно отгонял все мысли о странном совпадении, о том, что именно в этот дом он случайно попал в день свадьбы, и о том платочке с вышивкой, и о той книге с подчёркнутыми строками, и о расписном потолке, и о пыльной кровати, в которой он проспал несколько тревожных часов. — Я думаю, тебе стоит его поблагодарить, — неожиданно сказала тётушка. Антон закашлялся. — За что? — просипел он. Катарина строго посмотрела на него: — За то, что он с тобой возился. Нет, Антон, ты что, совсем не понимаешь, что самый настоящий князь, более того, законный наследник престола, стирал твои рубашки? Или, того хуже, Боже, он стирал твоё бельё? Он снимал с меня бельё, подумал Антон и покраснел. — Он не стирал мои вещи. Он относил их прачке. — Ты прекрасно понял, о чём я! Арсений был самым настоящим камердинером для тебя, и это, если подумать, такая невероятная честь, что я даже… Человек исключительного благородства! Чтобы обязательно сказал ему спасибо! — Ладно, ладно, — пробормотал Антон. А вдруг Арсений ещё и за этим его позвал? Чтобы Антон его поблагодарил? Этот образ — горделивого Арсения, который не только потребует, чтобы Антон хранил молчание обо всём, что было, но ещё и будет ожидать благодарности, — был неприятен. Он никак не соотносился с тем Арсением, с тем нежным и ласковым Арсением, которого Антон целовал, которого Антон… — Ты уснул? Не забудь открыть мне дверь, пожалуйста, — попросила тётушка, кутаясь в меховую шаль. Антон затравленно посмотрел в окно: автомобиль замедлился, въехав на территорию особняка, обогнул кольцо вокруг фонтана и остановился перед ступеньками, ведущими к парадному входу — на этот раз не заколоченному, а гостеприимно распахнутому. Антон нервно облизал губы и вышел из машины. И только тогда увидел, что у самого порога, приветствуя гостей, стоял Арсений. Он был совсем другой и одновременно очень понятный, очень правильный — в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами, в белоснежных брюках, высоких чёрных сапогах, — это была одежда из жизни, которой больше не существовало ни для кого, но Антон прекрасно понимал, что наконец увидел настоящего Арсения. Тот поцеловал руку какой-то даме, поприветствовал её спутника и, повернувшись, чтобы встретить следующего гостя, увидел Антона и замер. Его лицо, ещё секунду назад испуганное, осветила улыбка — знакомая, счастливая и нежная, и Антон почти против воли улыбнулся в ответ, а потом дверь ударила его по бёдру. — Я же попросила, — сказала тётушка. Антон подал ей руку, а когда снова посмотрел на Арсения, тот уже был занят гостями. — И не забудь поклониться. — Что? — Поклониться Арсению. — В пол? — фыркнул Антон. — Вот об этом я говорила, — Катарина перешла на шёпот, потому что они поднимались следом за ещё одной парой — судя по речи, это был кто-то из английской аристократии. — Этикет, Антоша! Я не запрещаю тебе разговаривать с Арсением наедине, как там вы посчитаете нужным, хотя тоже, будь добр, сначала дождись от него знака, что он на такое согласен. Но на людях надо соблюдать правила приличия. Так что не забудь поклониться. — Какого знака? Тётушка, я уверен, что и самому Арсению будет неприятно… — Да это неважно, — прошипела она и ущипнула его за бок. Этот жест, родом из детства, когда Катарина точно так же пыталась привить племяннику хоть какие-то представления об этикете, развеселил и чуть успокоил, и когда они подошли к Арсению, Антон хотя бы смог удержать лицо. Арсений то ли не смог, то ли не хотел: нет, он посмотрел на тётушку, когда поздоровался с ней, но наклонившись, чтобы поцеловать затянутую в перчатку руку, глядел уже только на Антона. — Большое спасибо, что пришли, Ваша Светлость, — сказал он, не сводя с него глаз. — Как мы могли вам отказать, Ваше Высочество, — ответила Катарина и ткнула Антона в спину. — Ну, могли, — улыбнулся Арсений. — Не надо мне кланяться, mon jeune maître. — Арсений! — не выдержала тётушка. — Ну ты-то хоть! Какой он тебе жён мэтр? Ведите себя прилично! — Простите, — он, наконец, опустил взгляд, и Антон смог вздохнуть. — Спасибо за приглашение, — быстро сказал он. Арсений тут же вскинул голову и уставился на него. — Спасибо, что пришли, — повторил он. — Я правда очень благодарен. И рад вас видеть. — Дева Мария, — прошёптала тётушка. — Антоша, пошли. Она говорила что-то ещё — возмущённое и торопливое, пока Антон вёл её под руку в главный зал (он всё помнил: второй этаж и налево), — слова сливались в привычный родной шум: драматическое сопрано, диапазон примерно до соль третьей октавы (хотя иногда тётушка выдавала что-то в четвёртой, но не такое выдержанное), в ажитации, как сейчас, исполнение всегда в presto. В саму речь он не вслушивался, потому что прокручивал в голове то, что сказал Арсений. Совсем немного, едва ли с две дюжины слов, ничего, казалось бы, значительного, но он никак не мог перестать о них думать. Может быть, такой Арсений — глядевший на него сияющими глазами, несущий какую-то ерунду и умудрившийся втиснуть в минуту общения примерно десять «спасибо», — такой Арсений пригласил его вовсе не для того, чтобы услышать ответные слова благодарности и попросить хранить молчание. — Батюшки, кого я вижу! — раздалось за спиной. — Антон-свет-Андреевич! Ах, простите, — Серж выскочил перед ними и склонился. — Добрый вечер, Катарина Владимировна. — Добрый, Серёженька, — процедила тётушка и подала ручку. Серж, в отличие от Арсения, который едва коснулся её губами, впечатался в неё со всей силы. — Се-рё-жень-ка, — повторила тётушка, умудрившись прозвучать одновременно и строже, и игривее. У Антона непроизвольно задёргалось веко. — Катариночка, — пропел Серж. — Вы сегодня настроены присматривать за обалдуйчиком весь вечер или найдёте свободную минутку, а то и две, для вашего скромного поклонника? — Разве что минутку, — довольно сказала тётушка. — Готов опуститься на колени и умолять, сколько потребуется. Но для начала хотел бы забрать у вас обалдуйчика. Можно ли? — Забирай, конечно, я как раз вижу мою шерочку Таню, пойду к ней. Серж ещё раз поцеловал её руку, они похихикали совершенно отвратительным образом, после чего тётушка уплыла, а Матвиенко, подхватив освободившийся локоть Антона, потащил его к стене. — Ну, брат! — сказал он, остановившись. Потом взял Антона за обе щеки и, резко потянув к себе, поцеловал. — Ну, спасибо! — Спасибо? — обалдел Антон. И тут до него дошло то, что стало бы очевидным, если бы он хоть раз об этом серьёзно подумал. — Ты знал… Ты же знал, кто он такой! Ах ты!.. — А что… — тоже почему-то удивился Серж. — А-а-а, конечно. Он тебе не рассказал? Только не говори мне, что ты узнал только что. — Не только что. Но не так уж и давно. — Похоже на Арсюшу. Ты прости тогда, Антон Андреич, но я не мог сказать. Знаю уже, что ты настрадался и напереживался со всеми этими преследованиями, но я вот, между прочим, так Арсеньке и говорил! Мы когда поняли, что во Франции его не спрячешь, я сразу предложил тебя, так и так, сказал, есть у меня в Лондоне надёжный друг, который не только не будет задавать лишних вопросов, но и на помощь придёт, если что. И вот оно как: и спас, я так понял, и выходил, и уберёг. Антон посмотрел на него со скепсисом. — И ты, конечно, не говорил, что этот твой друг просто наивный дурачок, который ничего не поймёт? — Не-е-ет. Такого быть не могло. Чтобы я, да о тебе вот так? — он надул губы и вытаращил глаза. — Никогда. — Угу. Слушай, — официант с подносом, уставленным бокалами с шампанским остановился возле них, и Антон взял один, а Серж покачал головой, — и всё же, почему? Матвиенко кивнул, будто вопрос был исчерпывающе подробен. — Он не хотел, — коротко ответил он, внимательно посмотрел на Антона своим характерным взглядом — цепким, быстро прочитывающим всё, что казалось ему важным. — Арсенька никогда не хотел становиться царём. Ты у него потом спроси, он тебе скажет то же самое: и пока ещё в России всё хорошо было, и после — он не хотел для себя такой жизни. Никто не хотел для него такой жизни, его для неё даже не готовили. Он там какой был? Чуть ли не восемнадцатый в очереди, что ли, никто и предположить не мог, что дело дойдёт до наследников дальше первого десятка. — Но дошло, — грустно вставил Антон. Серёжа поморщился. — Дошло. И вот этого я тебе не говорил, но этот себя тоже поедом съел. Ничего толком не сказал, но я же видел: явно размышлял о том, что у него есть долг перед Отечеством, святая обязанность и всякое такое прочее, — Серж цокнул языком. — Но здравый смысл всё-таки взял верх. — То есть это не из-за того, что его хотели убить? Его же хотели убить, да? — Хотели, ещё как. Ну тут, — он подкрутил ус, — сошлось. И убить хотели, и он не хотел становиться императором в изгнании. Поэтому я предложил переждать хотя бы годик, а там видно будет. Ну и ты глянь, я оказался прав: стало видно. Антон промычал что-то согласное, но Сержу, который был явно очень доволен тем, что всё вышло по его, было не так важно, и он продолжил говорить о том, что Антон уже и так знал: и как коммунисты объявили, что на этот раз они точно разобрались с последним узурпатором, и что тот, которого предъявляют публике в капиталистической Англии, — на самом деле ненастоящий Арсений, и прочее, прочее, звучащее безумно, но вместе с тем успокаивающе. Гости всё прибывали в большой зал, и он надеялся высмотреть среди них Арсения, но тот, должно быть, ещё не закончил с приветствиями. Зато увидел много знакомых лиц — Стаса, Дарлинг, Романа с Оленькой, Добрачёву-старшую и даже Аликс с мисс Гольц. По спине пробежал холодок: что теперь Аликс подумает об этом всем? Он почти решился подойти и заговорить с ней, как шум вдруг резко стих и, когда Антон огляделся, то увидел, что на рояль в противоположном конце зала залез Арсений. — Дайте мне… — он наклонился, взял из рук слуги бокал шампанского и вилку, и постучал: нужды в этом особой не было, все и так уже смотрели только на него. Антону померещилось, что он слышит вздох тётушки. Сам он заулыбался — Арсений, который мог взобраться на рояль, был ему пусть и не знаком, но определённо интересен. — Добрый вечер! — сказал Арсений. — Я безмерно благодарен всем, кто пришёл, и очень рад видеть и старых, и новых друзей. Радость встречи с каждым из вас особенная: с кем-то — приправленная горечью воспоминаний, которые нам не было суждено создать вместе, с кем-то — полная светлой грусти о тех, кто не пришёл, но с кем-то, — он безошибочно нашёл в толпе Антона, — это ничего, кроме радости и предвкушения. И мне бы хотелось, чтобы сегодняшний вечер был таким: только про будущее, — он поднял бокал в полной тишине. Выпил, как пили не шампанское, а водку — опрокинув одним движением, а затем спрыгнул на пол, что вызвало испуганные возгласы, быстро, впрочем, потонувшие в заигравшей музыке. Шуберт, машинально отметил Антон, пытаясь снова не потерять Арсения, но перед глазами замельтешили смокинги, блестящие платья и перья, украшавшие головы некоторых дам, и он, часто заморгав, сдался. — И это он ещё со всеми своими уже поговорил, — вздохнул Серж. Антон, забывший о том, что он вообще был рядом, вздрогнул. — А всё равно от желающих хоть пару слов сказать отбоя нет. — Поговорил со своими? Родными? — Ну да, к императрице съездил в Данию, со мной вот, повидался, — Антон поморщился: вроде бы было и понятно, но выходило, что он в список родных не входил. И если большую значимость императрицы в изгнании он понимал, то почему Серёжа тоже входил в близкий круг — не очень. — Так что я с ним хоть успел наговориться, а ты, я вижу, нет. — Да мне как-то, — пробормотал Антон в бокал. — Нормально. Подумаешь. — Не-не, Антон Андреич, не дело, — Серёжа хлопнул его по спине. — Я даже сам щас пойду организую. Обожди. Он старался сделать вид, что не ждёт. Поговорил с Романом, который был в абсолютном восторге от того, что так всё обернулось, послушал тревожное тарахтение Стаса, который лишь делал вид, что он в восторге, а по сути явно боялся, что Арсений на него разозлится за неподобающее поведение. Антон незамедлительно озадачился вопросом, разозлится ли Арсений за что-нибудь на него самого, но тут к ним подошла Аликс, и он начал переживать по другому поводу. Аликс, напротив, не переживала совсем: чрезвычайно мило поприветствовала всех, похвалила наряд Дарлинг, спросила, будет ли Оленька на скачках, и, хотя все косились на Антона, на которого она совсем не обращала внимания, прошло всё гладко. Но как только Аликс отошла, на лице Стаса проступили все вопросы и предложения, и явно ни одного приятного среди них не было, так что Антон на всякий случай начал пятиться, но тут упёрся в кого-то спиной. — Bonsoir, Monsieur, — проскрипел знакомый голос. Антон обернулся, чтобы увидеть Жюля. — Mon maître m’a prié de vous conduire à son cabinet. Si cela vous convient, veuillez me suivre. — Бонсуа, Жюль, — обрадовался Антон. — Повтори помедленнее, пожалуйста. Жюль закатил глаза. — Mon maître, — сказал он, активно шевеля губами. — M’a prié, — и ткнул себя пальцем в грудь, — de vous conduire, — он выставил руку и прошагал пальцами по предплечью, — à son cabinet. Cabinet, — повторил он по-английски и поморщился так, будто под нос ему подсунули что-то вонючее. — Муа? Лё модэст Антуан? — Антон вскинул брови. — Oui, monsieur le modeste Antoine, précisément vous, — Жюль не очень впечатлился. — Voulez-vous me suivre? — Сюивр, — кивнул Антон и оглянулся на друзей. — Я, э-э-э, мне надо отлучиться. Прошу прощения. Стас, конечно, забормотал что-то вслед, но Антон не стал вслушиваться, а сконцентрировался на том, чтобы не потерять из вида Жюля, который лавировал между гостями с завидной ловкостью. Он же отдавил несколько ног, врезался в пару спин и к моменту, как они вышли в холл у лестниц, уже перестал извиняться. Жюль замедлился, позволил Антону догнать его и словно бы захотел что-то сказать, но передумал и лёгким кивком головы предложил следовать за собой и дальше. Он повёл его в правое крыло, тоже Антону известное, но, как и всё увиденное до этого, удивившее переменами: всё, что в его прошлый визит было пыльным, тёмным и пустым, теперь сияло: электрический свет многочисленных ламп бликовал на начищенном паркете и отражался в наполированных боках мебели. На стенах, если смотреть внимательно, ещё можно было заметить пустые квадраты невыцветших обоев, но это потому что Антон знал, куда смотреть. Большинство же картин вернулось — помимо портретов, большое количество заснеженных пейзажей как будто бы одних и тех же мест, но с разных ракурсов, и несколько, что Антона тронуло, картин с собаками. В этом крыле было тихо: они встретили лишь одну горничную, которая несла стопку простыней. Девушка склонила голову и тенью скользнула мимо них. Больше никого: ковры поглощали звуки их шагов, а Жюль, кажется, решил больше никогда не разговаривать с Антоном. Даже открыв одну из дверей и замерев у нее, он ничего не произнёс. — Спасибо, — сказал Антон и прошёл в небольшую — хотя по сравнению с его комнатой на Гауэр-стрит, очень даже просторную — гостиную, которую пытались превратить в кабинет. Светло-голубые стены и ковёр, таких же оттенков мебель, совсем новенькая, выглядевшая так, будто не на каждом из диванов кто-то успел посидеть. Высокие окна в пол и выход на балкон — штор не было, и зимний сумеречный свет окрашивал всё глубокой акварельной синевой. Вдоль стен — полупустые книжные шкафы, у одного из них высились стопки книг, перевязанные бечёвкой. Перед балконом — дубовый стол, который казался самым обжитым предметом кабинета, потому что был завален бумагами. Антон, не удержавшись, подошёл ближе и наклонился над столешницей. Certificate of Naturalisation с ярко-красной печатью, несколько конвертов, на которых повторялись слова Union Bank of Switzerland, и ещё ворох бумаг со словами вроде «affidavits», «title deeds» и всевозможными наименованиями юристов. Антон с трудом подавил зевок и отошёл. Жюль вежливо кашлянул. — Да? — Monsieur, — с каким-то беспокойством сказал слуга и оглянулся на дверь. — Я не собирался ничего красть, — на всякий случай сказал Антон. — Non, Monsieur, je n’y ai même pas songé, — заверил его Жюль. Что-то он по-русски всё-таки знал, понял Антон и сощурился. — Permettez-moi… Il ne sied pas de se présenter ainsi devant le prince… Puis-je rectifier légèrement, si vous me le permettez? — он неуверенно подошёл к Антону и замер, подняв руки к его груди. — Votre cravate. — Крават? — Антон скосил глаза на свой галстук. Тот и в самом деле был в некотором беспорядке, хотя в целом он даже испытывал некоторую гордость: он всё же смог его завязать. Пальцы Жюля скрючились в заметном нетерпении, и тут от двери раздался возглас: — Нет-нет! Seul moi puis ajuster les vêtements de mon jeune maître! У Жюля был очень высокий лоб, впечатляющий плацдарм для перемещения бровей, но сейчас они попытались уползти к затылку. Тем не менее он отошёл и сложил руки за спиной. — Veuillez m’excuser, — пробормотал он. — Je ne savais pas. — Знал-знал, — отмахнулся Арсений. Антон моргнул, и тот уже стоял перед ним, привычно близко. — Et maintenant, allez-y. Он не заметил, как Жюль ушёл, но сейчас он бы не заметил, если бы в комнату вломились все присутствующие гости во главе с тётушкой. После долгого перерыва видеть Арсения вблизи было почти больно — под рёбрами заныло. Ладони мгновенно вспотели. Перчатки Антон опять где-то забыл. — Сам одевался? — негромко спросил Арсений. — Сам, — сказал Антон и облизал пересохшие губы. Арсений моментально уставился на них потяжелевшим взглядом. — Какой ты молодец, — сказал он, медленными, но уверенными движениями перевязывая его галстук. — Очень хорошо получилось. Не для того, конечно, чтобы подходить к приличным людям, но если смотреть на тебя издалека и слегка прищуриться, то… — он сглотнул. — То что? — Я соскучился, — Арсений затянул узел и поправил его, но оставил руки на груди Антона. — Мне так много надо тебе сказать. — Я готов выслушать, — соврал Антон. Нет, он был готов слушать, но не мог гарантировать осмысления услышанного. Арсений был так близко, и пальцы кололо от того, как хотелось к нему прикоснуться, и ещё он смотрел на его рот, и всё-таки оказалось, что у Антона в жизни был один главный талант — и вовсе не музыкальный, а талант знать, когда Арсений хочет его поцеловать. Сейчас Арсений очень хотел его поцеловать. — Я думал, ты женишься, — жалобно сказал Арсений. — Я думал, тебя всё устраивает. — Меня всё устраивало, пока в этом плане был ты, — напомнил Антон. — Но ты сбежал со свадьбы до того, как узнал, что… Почему ты сбежал со свадьбы? — взгляд Арсения подёрнулся мечтательной дымкой. — Тебе что, — Антон закусил щёку с внутренней стороны, — Арсений, тебе понравилось, что я сбежал со свадьбы? — Мне сначала очень не понравилось, что ты сбежал со свадьбы, — его пальцы сжались, сминая ткань рубашки Антона. — Я разозлился. — Да, я тоже что-то похожее почувствовал. — Но потом я подумал, а что если, — он придвинулся ближе, бёдра прижались к бёдрам Антона, и следующий короткий выдох осел на его губах, — если это не потому что тебе плевать на мой замечательный план, а потому что… — он зажмурился. — Антон, пожалуйста. — Пожалуйста, что? — прошептал Антон и осторожно положил руки на талию Арсения. Он сам не понимал, из каких сил держался: что-то в дальнем, уже гаснущем уголке сознания просило поговорить, не бросаться сразу в этот омут, напоминало, что ему уже было плохо от того, что он недостаточно разговаривал с Арсением. Но каким маленьким был этот голосочек по сравнению с мольбой Арсения — бессловесной, но такой понятной Антону: вернуть всё как было, как правильно. — Пожалуйста, — повторил Арсений, и Антон сдался. Коснулся его губ, не целуя, только ощущая родные очертания и тепло. Арсений обнял его за плечи, спина изогнулась под ладонью Антона, и сердце, вместо того чтобы ускориться, напротив замедлилось, так ему стало спокойно. — Где Заяц? Я не видел его, когда ты пришёл, но может… — Антон прижался крепче и скользнул языком между его губ, когда Арсений ещё пытался что-то сказать. К его чести, он сдался не сразу, и пришлось обхватить и чуть сжать затылок, поцеловать глубже, вылизывая его рот. Внутри тут же занялась горючая смесь из тоски и желания — Арсений был здесь, в его руках, но он никак не мог перестать скучать по нему. Ткань сюртука была жёсткой и бархатистой, и Антон поддел пальцами одну из пуговиц. — Не те, — пробормотал Арсений и передвинул его руку к другому ряду. — А кто, — выдохнул Антон, послушно принявшись за другие пуговицы, — кто всё это время ажюстэ лэ вэтман дю принс? Как говорят на моей новой работе, — он отвёл в сторону вышитый воротник и прижался губами к шее. — Who’s been strippin’ the prince’s clobber off, eh? — Я знаю, что ты шутишь, — Арсений сделал шаг назад, врезался в консольный столик. — Но если ты не понял, я скажу. — Скажи, — кивнул Антон и поцеловал его снова, запуская руки под полы сюртука. Под ним обнаружилась рубашка из тонкой, едва ощутимой ткани. — Я скажу, — со стоном выдохнул Арсений, — скажу, что надо закрыть дверь. Подожди, — он выскользнул из его объятий, чуть покачнувшись, в два шага оказался у двери и щёлкнул замком. — Господи, этот сюртук, — он сбросил его с плеч, оставшись в одной рубашке и брюках — их белизна сделала его похожим на призрака в синих сумерках комнаты. — И бесполезно было говорить, что я не могу иметь к этому никакого отношения. Ты же, — он остановился, не дойдя до Антона, — ты же понимаешь, что я не хочу иметь к этому никакого отношения? Антон мельком посмотрел на сюртук, будто впервые его увидел — лежащий на полу комок, тускло блестящие эполеты и золотая вышивка на воротнике. — Это… царский? — неуверенно спросил он и, поймав Арсения за запястье, притянул к себе. — Я не хочу, — тихо сказал Арсений и прижался лбом ко лбу Антона. — Я никогда не хотел. — И не надо. — Но они ещё надеются. Ты представляешь, почти пять лет прошло, а они ещё надеются. Ещё верят, что есть какой-то смысл в том, что я… в том, что я буду… на этом месте. На месте, которое никогда не было мне предназначено. На месте, которое, — его голос сорвался, — которое, став моим, потеряло всякий смысл. — Арсений, — Антон погладил его по щеке, мягко коснулся губ. — Я ведь в том числе не мог даже подумать, что ты… что это что-то большее, чем просто баловство, — у Антона непроизвольно сжалась челюсть, — потому что я не мог представить, что с таким бесполезным человеком, как я, такое ещё может произойти. Я просто хотел как-нибудь выжить, дожить до гарантированной безопасности, а потом уже думать. — Это многое объясняет, — не удержался Антон. — Ну ты тоже, — ласково фыркнул Арсений. — Mon jeune maître, tête-en-l’air. — По-моему, ты хотел сказать что-то другое. — О, да, и сказать, — Арсений поцеловал его, прикусил нижнюю губу, — и сделать. — Мы так никогда не поговорим, — с деланным сожалением вздохнул Антон, когда Арсений опустился на колени. — Ну ты же не уйдёшь, — промурлыкал тот, расстёгивая его брюки. — А как же Заяц? Пальцы Арсения замерли. — Хорошо, — после паузы сказал он. — Ты сходишь за собакой. — И белый пиджак заберу. Арсений укусил его за бедро, но тут же начал вылизывать место укуса, и Антону пришлось вцепиться в консольный столик. Это была нечестная, несправедливая по отношению к Арсению мысль, но то, что сейчас перед ним на коленях стоял наследник престола и стягивал с него зубами бельё, делало с Антоном что-то нехорошее… или хорошее, он не мог разобраться. — У твоих ног, — сказал Арсений, и от его горячего дыхания член Антона дрогнул, — вот место, которое меня полностью устраивает, — он широко лизнул его и, придержав пальцами у основания, положил головку на свой язык. У Антона заслезились глаза, потому что он боялся моргнуть и пропустить хоть секунду происходящего. — Арс, — прохрипел он, и только тогда, довольно замычав, Арсений обхватил его член губами. За недели, которые теперь казались коротким сном перед самым рассветом, он прекрасно научился доводить Антона за считанные минуты, но сейчас не спешил: больше облизывал, лишь изредка вбирая член почти целиком. В этом не было ритма и необходимой скорости, но Антон всё равно чувствовал, что любое неосторожное движение может стать последним, поэтому довольно скоро запустил пальцы в волосы Арсения и потянул. — М-м-м, — сказал Арсений, с влажным звуком выпустив его член изо рта, и запрокинул голову сильнее. Антон закусил губу, сильно, в надежде, что хотя бы короткая боль немного отрезвит: вид Арсения, которому нравилось, был едва ли не опаснее любых ласк. — Пожалуйста, — попросил он, — у меня всё равно здесь ничего нет: ни масла, ни вазелина, — его глаза расширились, и он дёрнулся. — Нет, кое-что есть. Кое-чем оказалась банка крема Пондс — жестяная крышечка выскользнула из рук Антона и ещё долго катилась по полу, но он не искал её: завороженно смотрел на Арсения, который, расстёгивая брюки, подошёл к спинке дивана. — Как думаешь… — задумчиво сказал он. — Вроде… — и опустился на неё грудью, — удобно? — он сдул упавшую на глаза прядку волос и посмотрел на Антона. Антон сжал член так, что стало больно. — Да, — оценил Арсений. — Удобно, — и поёрзал, прогибаясь сильнее в пояснице. Перед тем как провести рукой между его плотно сжатых бёдер, Антон укусил его за шею — исключительно злонамеренно, потому что никаких других способов выразить своё возмущение его поведением он не видел. Видел только, как может выразить своё желание: вымазать все его бёдра кремом, обхватить пальцами горячий член, провести по нему, заставив Арсения застонать. Громче — когда Антон толкнулся между его ног. Арсений сам закрыл свой рот рукой Антона и впился зубами в его ладонь. Это было не то, к чему он привык, но тоже очень знакомое — и скольжение, и нежная кожа под мошонкой, в которую Антон упирался головкой, и стыдные, но волнующие звуки: шлепки и глухие постанывания Арсения, которые прервались, потому что тот пытался что-то сказать. Антон убрал руку. — Меня скоро будут искать. Не мог бы ты… Он понял его сразу, ускорил движения, припал губами к взмокшей шее, не успел понять, кто был первым — настолько забылся. Сразу после пришло горьковатое сожаление: Арсений поторопил его, потому что всё это было очередным баловством, после которого ему надо было вернуться к своей другой жизни, но Антон отвлёк сам себя, скинув Арсения со спинки на диван. На мгновение задержался, рассматривая разомлевшего, расхристанного Арсения — рубашка расстёгнута, брюки стреножили изящные голени. На шее блестел незнакомый золотой крестик на цепочке, плоский живот тоже блестел, и Антон склонился, провёл языком по ещё горячим, но уже чуть липким каплям. Арсений на вкус был как соль и крем, но он не прекратил, пока не слизал всё. — Не уходи, — сказал Арсений, правда, только после того, как, приподнявшись на локтях, пронаблюдал, как Антон вылизывает его живот. — Хочешь, я пошлю Жюля за Зайцем прямо сейчас? И он скажет, что я устал и больше не выйду к гостям? — он притянул Антона, заставил лечь на себя. Смокингу пришёл решительный и бесповоротный конец. Хорошо, что это Арсений его купил. — И мы пойдём в мою спальню? — Завтра вечером мне на работу, — Антон вдохнул запах его волос и закрыл глаза. — И Заяц будет верещать, будто его режут, если его попытается забрать кто-то незнакомый. Тем более если это будет твой Жюль. — Это правда, — со вздохом сказал Арсений. — Ты придёшь завтра? Хочешь, я приду завтра? Я узнал твой адрес, я могу прийти сам. — Я приду завтра, — пообещал Антон. — И не подойду к тебе ближе, чем на десять футов, пока мы не поговорим. Арсений улыбнулся в его плечо, а потом взял пальцами за подбородок и повернул голову Антона к себе. — Пока можно, — прошептал он и крепко поцеловал его. Может быть, подумал Антон, может быть, это никогда и не было баловством, просто Арсений дурак.