На пределе

Солнце еще не взошло, но тонкий предрассветный свет уже пробивался сквозь запыленные окна, затянутые паутиной трещин. Длинное помещение с низкими потолками, покрашенными в грязно-бежевый цвет, наполнялось утренней сыростью. Воздух был густым и спёртым — пахло затхлостью, старыми матрасами и детским потом. Двадцать железных коек, выстроенных в несколько рядов, скрипели при малейшем движении. Тонкие, уже давно не белые, одеяла, выцветшие от многочисленных стирок, кое-как прикрывали спящих детей. Где-то в углу кто-то всхлипывал во сне, а с другой стороны комнаты раздавался храп. Женю разбудил резкий холод. Одеяло сползло на пол, оставив его тело беззащитным перед утренним сырым воздухом. Он лежал на спине, вцепившись пальцами в тонкий матрас, набитый жёсткой соломой. Выспаться не получилось, потому что вчера допоздна читал роман Михаила Шолохова под одеялом, освещая страницы фонариком, найденном на складе. Он потянулся, почувствовав, как хрустят позвонки. Его пижама — серая, с вытянутыми локтями — была ему мала, но выбирать не приходилось. Черные волосы, слишком длинные по детдомовским меркам, спадали на глаза. Ребра болели после вчерашней драки во дворе, а синяк пульсировал при каждом движении. Прямо напротив, через проход, на соседней кровати уже сидел Марк. Он не спал — или уже проснулся — и теперь сидел, расставив ноги, и смотрел на Женю с той самой мерзкой ухмылкой, которая сводила последнего с ума.  — О, Поляков проснулся! — блондин громко (слишком громко для утра) щёлкнул языком. — Ну что, снилось, как меня душишь?  Женя молча отвернулся, чувствуя, как по спине пробегают противные мурашки. Он знал – лучше не реагировать, но пальцы сами сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. Юноша ненавидел эту самоуверенность, этот вечный блеск в зеленоватых глазах, которые сейчас смотрели на него с насмешкой. Он медленно поднялся, потянулся и начал заправлять постель.  — Игнорируешь? — Марк не сдавался. — Ну ладно, тогда уже я расскажу, что мне снилось.  Он встал, зевнул, нарочито громко, чтобы все проснувшиеся парни в комнате заметили, и подошёл ближе, наклонившись к уху. — Мне снилось, — он понизил голос до шёпота, но так, чтобы слышали все вокруг, — что ты наконец-то заговорил со мной по-нормальному.  Женя замер. Его пальцы сжали край одеяла.  — Иди к черту, Шевченко. Марк звонко рассмеялся, так, что несколько самых младших ребят в комнате испуганно подняли головы.  — О, смотрите! — он развел руки. — Поляков заговорил!  Женя резко повернулся. Его черные глаза вспыхнули — не просто раздражением, а настоящей яростью.  — Отвали. Тишина. Даже Марк на секунду замолчал, а потом ухмыльнулся.  — Ну вот, опять говоришь. Уже лучше. Блондин, поправив воротник выцветшей рубашки, которую надел пару минут назад, уже стоял возле своей идеально заправленной кровати. Светлые волосы торчали в разные стороны. Дежурная воспитательница, наконец, вошла в спальню, хлопнув дверью.  — Подъем! Все на зарядку! —  голос Тамары Михайловой звучал как скрежет металла по стеклу. В коридоре уже слышались голоса девочек, выходивших из своей спальни. Их тихий смех и шарканье тапочек раздавались за закрытой дверью. Марк, услышав женские голоса, моментально преобразился. Он ловко пригладил свои волосы и бросил Жене: "Ну ладно, потом продолжим. А сейчас у меня важные переговоры." С этими словами он щелкнул Полякова по лбу (тот едва успел уклониться) и побежал к выходу, оставив за собой шлейф энергии и раздражения.

***

Спортзал представлял собой длинное помещение с выцветшими голубыми стенами и высокими окнами, затянутыми защитной сеткой. Посередине яркой краской была нарисована разделительная линия — слева строились девочки, справа мальчики. На небольшом возвышении у дальней стены стоял физрук, бывший военный, и вел занятие с армейской четкостью. — Разминка! Руки в стороны! Ноги на ширине плеч! Марк устроился посередине шеренги, прямо напротив какой-то девочки, которая, кажется, была влюблена в него. Она, замечая взгляд парня на себя, лишь краснела. — Марк Шевченко! — рявкнул физрук. — Куда смотришь? Ты на девочек любуешься или зарядку делаешь? Блондин театрально вздохнул и начал делать наклоны с преувеличенным усердием, явно рассчитывая, что на него смотрят. Его рубашка то и дело задиралась, немного обнажая подтянутый живот. Несколько девочек хихикали, наблюдая за этим представлением. Женя стоял в конце строя, стараясь быть как можно незаметнее. Но во время прыжков Марк, на которого он иногда поглядывал, неожиданно оказался рядом. — Что, Поляков, — прошептал он, подпрыгивая, — ревнуешь? Или тоже хочешь, чтобы на тебя смотрели? Женя резко отвернулся, чувствуя, как по лицу разливается горячая волна. Он ненавидел эти игры, ненавидел, что тот всегда оказывался в центре внимания... Ненавидел себя за то, что не может остаться равнодушным. Но больше всего его злило то, что, когда он не любил Марка всей душой, его взгляд сам находил того в толпе — высокого, светловолосого, всегда находящегося в окружении ребят. Последним упражнением была пробежка по периметру зала. Мальчики и девочки бегали в противоположных направлениях, и при каждом круге Женя видел, как Марк при встрече с Лизой — той, которая была влюблена в блондина, — замедляет шаг, что-то шепча ей. Один раз их плечи даже слегка соприкоснулись. — Стоп! На месте! — скомандовал физрук, и все замерли, тяжело дыша. —На сегодня хватит. Девочки — на выход через левую дверь, мальчики — через правую. На завтрак строиться по группам!.

***

В столовой детского дома было тихо и пахло завтраком — манной кашей с комочками и сладким чаем, разлитым в жестяные кружки. Длинные деревянные столы, покрытые клеёнкой с потёртыми краями, уже заполнялись детьми. Женя шел, пытаясь найти свободное место, прижимая к груди потрепанный томик стихов из библиотеки. Вдруг кто-то врезался в юношу и облил его вместе с книжкой чаем. — Ой, извини, не заметил, — голос Марка звучал фальшиво-сладко. Он стоял, сложив руки за голову. — Ты же любишь чай, да? Теперь ты сам им пропитаешься. — Ты... ты мразь, — прошептал он, глядя в чужие глаза, полные торжествующего веселья. Марк наклонился так близко, что Женя почувствовал запах зубной пасты. — А ты что сделаешь, крыса? Пожаловаться побежишь как обычно? Вокруг уже собрались зрители. Влад, один из друзей Марка, вместе со своей компанией смеялись, прикрывая рот рукой. Лиза и ее подруга Ксюша замерли с подносами в руках, широко раскрыв глаза. Даже дежурная воспитательница, Тамара Михайловна, замедлила шаг, осматривая двух парней. Женя дрожал. Он видел себя со стороны – тощий мальчишка, бессильный перед этим наглым блондином, который абсолютно всегда выходит сухим из воды. И это раздражало. Но надо было уже быстрее собираться и уходить в комнату, чтобы заменить мокрую рубашку, пока не начался урок. Женя резко развернулся и выбежал из столовой, сжимая книгу в руках. На лестнице никого не было — все уже толпились внизу, завтракая или болтая в коридорах. Он поднимался по ступеням, чувствуя, как чай впитывается в рубашку, прилипая к коже.  Длинный коридор четвертого этажа с облупившейся краской был тих. Женя со скрипом толкнул дверь в свою спальную комнату. Внутри, как юноша и предполагал, не было ни души. Он швырнул томик стихов на свою кровать и, дрожащими пальцами, стал расстегивать пуговицы. Рубашка снялась с трудом. Брюнет бросил ее в таз с грязным бельем и подошел к зеркалу, которое повесили совсем недавно из-за многочисленных жалоб детей на ощущение обезличенности без возможности смотреть на свое отражение. Вид Жени оставлял желать лучшего. Худое тело с выпирающими ключицами, бледная кожа, контрастирующая с черными волосами, синяки где-то в области живота и ног, ещё не успевшие полностью пройти. Он знал, что это неправильно, что так не должно быть, но когда смотрел на себя, видел не худобу — а то, от чего бы ещё стоило избавиться. Юноша глубоко вдохнул, втянул живот и приподнял подбородок. В шкафу он достал запасную рубашку — точно такую же, что была на нем, но сухую. Книгу пришлось оставить, потому что страницы слиплись. Прозвенел звонок, который на четвёртом этаже был слышен не так сильно, как на остальных из-за отсутствия учебных кабинетов на нём. Женя выскочил в коридор и, спускаясь по лестнице, чуть не столкнулся с кем-то. — Осторожнее, — усмехнулся Марк, ловко увернувшись. Он стоял, прислонившись к стене, и жевал яблоко, — Опять опаздываешь?  Женя проигнорировал его и побежал вниз. — Эй! — юноша быстро догнал его и схватил за локоть, — Ты испортил книгу из библиотеки. Я могу и пожаловаться. — Это ты ее испортил.  — Ну ладно, — блондин, отпустив Женю, пожал плечами, но не уходил. Вместо этого он сунул руку в карман и вытащил еще одно яблоко — румяное, с блестящей кожурой, — Держи.  Поляков замер.  — Зачем? — Бери. Ты же так и не позавтракал сегодня. Женя не успел отказаться — яблоко уже лежало у него в ладони. Но он убежал, по пути выкинув фрукт в ближайшее мусорное ведро, на что услышал громкое возмущённое "Привереда" от блондина, который пошел вслед за ним. К счастью, по каким-то причинам учитель географии пришел на урок немного позже, и можно было спокойно пройти на свое место. Брюнет сидел на последней парте у окна , его пальцы нервно теребили уголок тетради. Он старался сосредоточиться на монотонном голосе учителя, рассказывающего о горных местностях, но Марк, обычно сидевший где-то спереди в окружении девушек, решил провести урок с ним за одним столом и этим раздражал. Шевченко положил голову на руки и уставился на Женю с преувеличенным восхищением. Его глаза блестели с привычной насмешкой, а соломенные волосы падали на лоб беспорядочными прядями. Учитель, старый Петр Николаевич с седыми висками и вечно красным от напряжения лицом, продолжал чертить на доске, попутно что-то рассказывая. — Поляков, а ты вон какой худой, — начал Марк, нарочито громким шёпотом, чтобы слышали дети, сидевшие рядом, — Тебе, наверное, холодно? — он снял свой пиджак и накинул на Полякова с преувеличенной заботой, — Возьми, а то замёрзнешь. Женя почувствовал, как жар разливается по его щекам. — Отвали, — прошипел он, сжимая ручку так, что пальцы побелели. Марк только подмигнул, не убирая пиджак. — А может, просто сядешь ко мне поближе? Так будет теплее, — он специально подвинулся, так что их колени почти соприкоснулись. В классе кто-то сдержанно хихикнул. Женя остро ощущал на себе взгляды одноклассников. Его сердце бешено колотилось, а в ушах стоял гул. Внезапно он резко вскочил, опрокинув стул с грохотом, чужой пиджак сполз с плеч на пол. — Евгений! — голос учителя резко оборвал его мысли. — Вы так хотите рассказать нам про Уральские горы? Ну давайте, я жду. В кабинете раздался тихий смех. Женя чувствовал, как десятки глаз смотрят на него. — Уральские горы... — его голос был тихим, почти беззвучным.  — Громче! — Петр Николаевич присел и пару раз стукнул ручкой по столу.  — Уральские горы... Они.... — Ой, да он же ничего не знает! — справа раздался звонкий голос. Марк сидел, развалившись на стуле, его глаза светились привычной насмешкой.  — Марк, я Вас не спрашивал, — процедил учитель.  — Ну так он все равно не ответит. Может, ему карту показать? А то вдруг забыл, где Урал находиться, — класс снова рассмеялся.  Женя почувствовал, как внутри закипает ярость. — Я помню, — сквозь зубы прошипел он.  — О-о-о, так ты говорить умеешь! — Марк притворно удивился, разводя руками. — Ну давай, покажи нам. Только будь громче, а то даже я плохо слышу. Женя стиснул кулаки.  — Заткнись. Все, даже Петр Николаевич, замолкли. Блондин медленно поднял брови, потом рассмеялся — громко, нарочито, так, что эхо разнеслось по всему классу.  — Ой, Поляков огрызается! — он развернулся к остальным. — Ребята, вы видели? Он думает, что может мне приказывать! — Я сказал, заткнись! — Или что? — Марк встал, отодвинув стул с грохотом, и смотрел в чужие черные, словно поздняя ночь, глаза. — Что ты мне сделаешь? — Евгений! Марк! — Петр Николаевич ударил кулаком по столу, — Немедленно прекратите! Но было поздно.  — Ты всегда так, да? — он говорил тихо, так, чтобы слышал только один человек, тот, кому это адресовано, — Думаешь, если ты громкий, то все тебя будут бояться? Марк усмехнулся. — А тебя волнует? — Меня раздражает твое лицо. — Ну так закрой глаза. Женя не выдержал. Он замахнулся на блондина, но учитель географии, подошедший к последней парте, успел схватить его за плечо. — Всё! Марк, в угол! Евгений, поднимите стул и садитесь обратно! Шевченко с преувеличенной покорностью пошел к углу, но, перед этим, подняв свой пиджак с пола, наклонился к Жене и прошептал так, чтобы никто больше не слышал. — Ты такой милый, когда краснеешь, — его горячее дыхание обожгло ухо, оставляя после себя мурашки на коже. Женя стоял, дрожа от ярости и чего-то еще, чего он не мог определить. Его щеки горели, а в груди было странно тесно. Он ненавидел Марка. Учитель тяжело вздохнул. — Продолжаем урок. Женя поднял стул и опустился на место, стараясь не смотреть в сторону угла, где стоял Марк. Но даже не глядя, он знал — тот все еще ухмыляется.

***

Звонок на перемену прозвенел резко, словно разрывая напряжённую тишину, повисшую в классе после инцидента. Женя ждал, когда все уйдут, чтобы выйти последним и не встретить никого в коридоре, но Марк, как тень, появился в дверном проёме, преграждая путь. — Ну что, Поляков, доволен? — он скрестил руки на груди. Его пиджак был снова надет, но верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, обнажая ключицы.  Брюнет попытался пройти мимо, не отвечая, но Марк ловко перехватил его за локоть, подходя ближе. — Я же просто пошутил, — голос Шевченко внезапно стал тише, — Неужели так обидно? Женя резко вырвал руку.  — Ты ведь всегда так. Думаешь, это смешно? Марк наклонил голову, изучая его.  — А тебе не кажется, что ты слишком серьезно ко всему относишься? — Отвали. Женя снова попытался пройти, но блондин не пропускал, теперь уже упираясь ладонью в стену рядом с головой Полякова.  — А если не отвалю? Они стояли так близко, что Женя чувствовал тепло, исходящее от Марка.  — Я тебя ненавижу, — прошептал он, но голос его дрогнул.  Шевченко замер, потом медленно убрал руку.  — Знаешь, Поляков — он сделал шаг назад, и вдруг его уверенная ухмылка стала пропадать — Может, ты просто боишься признать, что я тебе не так уж и противен? Женя не ответил. Он резко шагнул вперед, плечом задев Марка, и пошел куда-то влево, в сторону лестницы. Но слова Шевченко не переставали раз за разом повторяться в голове. И самое страшное было то, что возможно, он прав.