На пределе

Спальня детского дома тонула в предрассветной синеве, когда Женя проснулся от странного давления на ноге. Его волосы растрепались по подушке. Он медленно открыл глаза, привыкая к тусклому свету, проникающему сквозь грязные окна. Он резко дёрнулся, и услышал приглушенный смех. — Тихо, крыса, а то всех разбудишь, — прошептал Марк, сидя на краю его кровати так, что босые ноги касались холодного пола. Его зелёные глаза в полумраке казались почти чёрными, а светлые волосы отливали серебром в лунном свете. Он был одет только в боксёры и белую майку, которая подчёркивала подтянутое телосложение. — Ты что тут делаешь? — прошипел Женя, чувствуя, как сердце начало бешено колотиться. Он снова задвигался, пытаясь освободить ногу, но Марк лишь крепче сжал её своими тёплыми пальцами. — Не спится, — ответил, как будто это объясняло его присутствие на чужой кровати в пятом часу утра. Голос звучал хрипловато, но в нём по-прежнему слышалась привычная насмешка. — Отпусти, — прошипел Женя, чувствуя, как жар разливается по щекам. В комнате было тихо, если не считать чьего-то храпа с другого конца спальни и скрипа пружин, когда кто-то из мальчишек ворочался во сне. Где-то за окном шуршали голые ветви старого тополя, стуча по стеклу. Марк ухмыльнулся и потянулся к лицу Жени, который сразу отпрянул на край кровати, ударившись головой об него. Их губы уже были в непозволительной близости, как вдруг Шевченко запустил свою правую руку под подушку, двигая левую немного подальше, видимо, боясь задеть верный браслет на ней, и достал оттуда потрёпанный томик Маяковского — тот самый, что брюнет прятал от всех. Книга выглядела особенно хрупкой в его руках с коротко подстриженными ногтями и следами заживающих царапин на костяшках пальцев. — Я просто за книгой, — наконец сказал Марк, отодвинувшись от парня, — Или ты хотел что-то ещё? Женя не ответил, но потянулся за своей книгой. Блондин легко отклонился назад, а его губы растянулись в победной ухмылке. — Верни! — А ты попробуй забери, — он перелистывал страницы с преувеличенной небрежностью, остановившись на закладке — вырезке из старой газеты, — Что это? — спросил он, но Женя молчал, сжимая кулаки. Его чёрные глаза стали ещё темнее от гнева, — А, понятно, — Марк кивнул, увидев фамилию в некрологе, — Дедушка? Женя выхватил книгу, случайно задев ногой кружку на тумбочке. Она упала на пол и со звоном разбилась. Несколько мальчишек тут же проснулись. — Кто там? — раздался сонный голос из дальнего угла комнаты. Марк не двигался, всё так же сидя на чужой кровати, но его ухмылка наконец исчезла. — Извини, — он сказал это так тихо, что Женя даже не расслышал. Потом встал и ушёл, оставив его одного с разбитой кружкой и книгой, которую теперь приходилось сжимать в руках так сильно, чтобы они перестали дрожать.

***

Столовая, куда их согнали после подъёма, была залита жёлтым светом от плафонов на потолке. Длинные деревянные столы стояли параллельно друг другу, а на них уже дымились миски с жидкой пшенной кашей. Тамара Михайловна, воспитательница с вечно поджатыми губами и резким голосом, обвела взглядом выстроившихся в ряд мальчишек. Её седые волосы были туго затянуты в пучок, а на лице читалось привычное раздражение. — Кто разбил кружку? — спросила она, скрестив руки на груди. Женя молчал, глядя в пол. Его волосы падали на глаза, скрывая выражение лица. — Это был я, — неожиданно сказал Марк, стоя рядом с рассеянным взглядом. Воспитательница тяжело вздохнула. — Шевченко, ну конечно. Отрабатывать будешь или в карцер? Блондин ухмыльнулся и бросил взгляд на Женю. — Отрабатывать. Но я возьму помощника. Женя резко поднял голову, собираясь отказаться, но его перебили. — Поляков поможет, — перебила Тамара Михайловна. — Перед отбоем помоете полы в столовой. Разошлись! *** "Чем быстрее закончим, тем быстрее он отстанет", — пронеслось в голове у Жени, и он сжал тряпку так, что пальцы побелели от напряжения. Грубый материал скрипел по полу, будто в такт его учащённому дыханию. Он водил ею яростно, с таким остервенением, словно пытался стереть не только грязь, но и чужое присутствие — насмешливый взгляд и вечный привкус издёвки в каждом слове. Марк тем временем лениво водил шваброй у дальнего стола, делая вид, что убирается. Его движения были небрежными — он размахивал ею, как мечом, оставляя за собой мокрые разводы. Всё в нём кричало о показном безразличии: расслабленные плечи, чуть прищуренные глаза, лёгкая усмешка, играющая на губах. — Эй, Поляков, — он внезапно толкнул швабру вперёд, и грязная вода брызнула на пол, — Не засыпай там. Женя почувствовал, как по спине пробежала горячая волна ярости. Его челюсть свело так сильно, что в висках застучало. — Мой свою часть и не лезь. Марк усмехнулся, опёрся на швабру и медленно, намеренно медленно, окинул Женю взглядом — с головы до ног, будто разглядывал диковинное животное в клетке. В его глазах плескалось что-то между любопытством и жестокой игрой.  — А что, если я хочу лезть? Женя резко выдохнул через нос, и его пальцы впились в тряпку ещё сильнее. — Ты чего такой злой? — Марк наклонился чуть ближе, наблюдая, как Женя напрягается, избегая даже случайного взгляда в его сторону. — Я же тебе помог. — А я тебя и не просил, — прошипел Женя, вдавливая тряпку в пол с такой силой, будто хотел протереть его насквозь. Его движения стали резкими, отрывистыми — каждый взмах руки словно высекал искру. Марк вздохнул преувеличенно театрально, отбросил швабру в сторону и пошел вперёд. Женя тут же отпрянул, продолжая яростно тереть уже и без того чистый участок пола. Его ладони вспотели, а на лбу выступили капли пота, хотя в столовой было прохладно. Столовая в это время суток выглядела совершенно иначе - пустая, с перевёрнутыми на столах табуретами и полом, покрытым разводами от грязной воды. Марк приблизился ещё на шаг, его обувь оставляла отпечатки на только что вымытой поверхности. — Ага, и что? Ты бы молчал, тебя бы наказали, а мне было бы смешно, — он наступал, заставляя Женю пятиться, пока тот не упёрся спиной в стену. — Но я не стал. — Потому что тебе скучно, — его голос звучал хрипло, — Ты просто ищешь новые способы меня достать. Марк замер, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Затем он улыбнулся ещё сильнее. — Ты вообще понимаешь, что мы тут одни? — прозвучало тихо, но от этого только страшнее. Поляков не ответил. — Никто не придёт. Никто не услышит, — пальцы внезапно сжали запястье Жени— крепко, почти болезненно. Юноша дёрнулся, но хватка лишь усилилась.  — Отпусти. — А если нет? Марк наклонился так близко, что Женя почувствовал на своей шее тёплое дыхание. От этого по коже побежали мурашки.  — Ты что, испугался? — Шевченко выпрямился, рассмеявшись, но не отпуская чужое запястье. Женя резко рванулся в сторону, вырвал руку и отпрянул к столам. Грудь вздымалась так сильно, что казалось рёбра вот-вот треснут. — Ты… — он сглотнул ком в горле. — Ты ненормальный. — Зато ты наконец посмотрел на меня, крыса, — смех, звонкий и неприятный, снова отозвался эхом в пустой столовой. Он развернулся и пошёл к выходу, нарочито шаркая ногами, оставляя за собой грязные следы, а у двери обернулся. — Дальше сам убирайся. Я устал. Всё же, это ты разбил кружку, а не я. Когда Шевченко вышел из столовой, хлопнув дверью, Женя обнаружил, что его руки снова дрожат. Но на этот раз - не от злости.

***

В пустом коридоре детского дома была тишина, нарушаемая только шагами. Женя чувствовал, как влажная ткань брюк холодит колени, а запах хлорки въелся в кожу рук. Он хотел только одного — добраться до спальни, зарыться в подушку и на минуту перестать существовать, но Марк, уже который раз за последние несколько дней, встал у него на пути. — Ну что, Поляков, закончил? — его голос звучал сладко, как мёд, под которым скрывался яд. Он облокотился о стену, демонстративно небрежно, будто это его территория. В пальцах — два ломтя чёрного хлеба. Один он протянул Жене, и этот жест был одновременно вызовом и издевкой. — Не надо, — Женя отвернулся, продолжая идти. — Да ладно тебе, — Марк пошел следом, — Вечно ты корчишь из себя привередливого. То каша не та, то хлеб не такой. Надоело смотреть, как ты морщишься, будто тебе подают дерьмо, а не обычную еду. — А кто просил тебя следить за мной?  — Да мне просто скучно, — Марк внезапно ухмыльнулся и вытер пальцы о рубашку Жени. — Ты — моё личное развлечение В этот момент дверь туалета, возле которого они проходили, распахнулась — вышел физрук. — Вы тут вдвоем? — его маленькие глазки сузились. — Шевченко, опять Полякова донимаешь? Марк мгновенно изменился — расправил плечи, лицо стало невинным. — Я ему помогал, Александр Александрович. Он же у нас хрупкий. Женя почувствовал тошноту. Физрук фыркнул, но поверил — конечно, поверил. Всегда верил. — Ладно, разойдитесь. И чтобы я вас больше не видел вместе. А то постоянно ссоритесь, — с этими словами мужчина ушел. — Ну что, Поляков, — голос Марка звучал притворно-сладко, — опять будешь делать вид, что тебе противно мое общество?  — Ты же просто придурок, которому больше нечем заняться.  Марк приложил руку к груди с преувеличенным оскорблением.  — Ой, как больно! — он засмеялся, но в глазах не было веселья — только интерес. — Ты прав, конечно. Но знаешь, что самое смешное?  — он сделал шаг ближе. Женя не отступил. — Ты играешь со мной в ту же игру. Только вот я хотя бы честен — мне правда плевать на тебя. А ты... — Марк наклонился, и его шёпот обжёг ухо, — ты тратишь кучу сил, чтобы убедить себя, что ненавидишь меня. Но это же бред. Женя резко оттолкнул его. — Заткнись. — А что, я не прав? — Марк широко улыбнулся. — Ты краснеешь, когда я подхожу слишком близко. Ты задерживаешь взгляд на мне. Ты... — Я презираю тебя, — прошипел Женя, но голос его дрогнул, — А вот ты, — он ткнул пальцем в чужую грудь и продолжил, — постоянно ходишь возле меня. Где бы я не был — ты там тоже будешь. Даже сейчас вдруг резко появился в коридоре, когда я убрался в столовой. Марк рассмеялся — громко, вызывающе, так, что эхо разнеслось по пустому коридору. — Я просто вышел прогуляться. Ну ладно, презирай дальше, — он развернулся и пошел прочь, но на полпути обернулся. — Кстати, Поляков...  Женя не ответил, только стиснул зубы. — Когда-нибудь ночью я украду твое одеяло. Так что спи поосторожнее. — и, насвистывая, он скрылся за углом. Коридор, освещенный тусклыми лампочками, будто застыл в ожидании. Где-то капала вода из неисправного крана, ритмично, как метроном, отсчитывающий секунды молчания. Женя стоял, прислонившись к холодной стене, и чувствовал, как дрожь медленно расползается по телу, но не от холода. Его пальцы, все еще сжатые в кулаки, постепенно разжимались, оставляя на ладонях красные полумесяцы от ногтей. Капли пота, холодные и липкие, скатывались по спине под грубой тканью рубашки. Он закрыл глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца, но перед веками сразу же встал образ — мышино-серые глаза Марка, смотрящие с издёвкой, его ухмылка, обнажающая чуть неровные зубы, и этот взгляд... Этот пронизывающий взгляд, который, казалось, видел его насквозь. Женя вдруг заметил, что дышит слишком часто — короткие, прерывистые вдохи, будто только что пробежал марафон. Воздух в легких казался густым, как сироп, и таким же сладким от адреналина. В ушах стоял звон, перекрывающий все другие звуки, а в груди бушевало странное чувство — смесь ярости, страха и чего-то еще, чего он не решался назвать. Когда Женя наконец оттолкнулся от стены, его ноги были ватными и непослушными. Первые шаги дались с трудом — казалось, пол под ногами колеблется, как палуба корабля во время шторма. Он машинально потянулся к карману, где обычно держал марку от письма некогда живой матери, и только тогда осознал, что руки его все еще дрожат. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и Женя вздрогнул, невольно обернувшись. Тени от голых лампочек ложились на пол неровными пятнами, создавая причудливые узоры, которые казались то ли предостережением, то ли приглашением. Он сделал глубокий вдох, пытаясь собрать в кулак рассыпающиеся мысли. Где-то внутри поднималась волна гнева — на Марка, на себя, на эту игру, правила которой постоянно менялись. Но под этим гневом таилось что-то другое — тревожное и манящее одновременно. Когда Женя наконец двинулся вперед, его шаги эхом разносились по коридору, нарушая давящую тишину. Казалось, даже стены затаились, ожидая, чем закончится этот странный день. А в голове, несмотря на все попытки заглушить, навязчиво звучал один вопрос: "Что будет этой ночью?"