На пределе

Подвал в детском доме был похож на бомбоубежище — низкие сводчатые потолки, покрытые слоем копоти и паутины, узкие оконца под потолком, затянутые грязной марлей вместо стекол. Воздух был густым от запаха сырости, стирального порошка и чего-то затхлого, будто здесь годами сушили мокрые тряпки, не давая им окончательно просохнуть. Единственная лампочка в сорок Ватт, висящая на оголённом проводе, мерцала, как умирающая звезда. Её желтоватый свет дрожал на мокром полу, выхватывая из полумрака ржавые трубы, груду разбросанных деревянных прищепок и сломанную стиральную машину, которая давно потеряла свое прежнее предназначение. Женя сидел на корточках перед тазом с облупившейся эмалью. Его пальцы, красные и огрубевшие от ледяной воды, методично терли потрёпанную рубашку о ребристую поверхность стиральной доски, пытаясь избавиться от появившегося вчера пятна на ней. Каждое движение отдавалось ноющей болью в суставах — на улице уже ударили первые морозы, а в детском доме, как обычно, было очень холодно. Дверь в прачечную скрипнула так, будто её открывали впервые за сто лет. Женя не обернулся, но спину его вдруг сковало знакомое напряжение. Он узнал эти шаги — ленивые, с нарочитой небрежностью, с лёгким пришлёпыванием обуви по мокрому полу.  — Ну что, Поляков, опять в одиночестве корчишь из себя Золушку? — голос Марка звучал сладко, как прокисший компот с привкусом стекла. Женя не ответил. Он просто сильнее сжал мокрую ткань в руках, чувствуя, как начинают отслаиваться ногти. Марк прислонился к стойке с порошком, достал из кармана смятую пачку "Примы" — едкий и кисловатый запах впитается в одежду и волосы и ещё долго будет висеть в помещении, но его это не волнует. — Уйди. — А если не уйду? — он выпустил струйку дыма прямо в лицо Жене, — Опять будешь кусаться как в тот раз? Поляков почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения закипает знакомая ярость — горячая и густая, как смола. Марк наклонился, приставив ногу на край таза. Его обувь был покрыта слоем уличной грязи.  — Ты знаешь, за что я тебя ненавижу? — прошептал он, намеренно растягивая слова. Пальцы Шевченко — длинные, с обгрызенными ногтями и чернильными пятнами — потянулись к мокрым волосам Жени, пряди которых прилипли ко лбу и вискам, — За то, что ты единственный, кто не боится меня.  Блондин коснулся кожи у виска. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Женя вздрогнул, будто его ударили током. — Мне нравится это, — голос Марка звучал хрипло, с каким-то странным придыханием. Женя поднял глаза и увидел, как в зеленоватых глазах противника вспыхнул тот самый огонь — опасный, непредсказуемый. — Тронешь — убью. — Обещаешь? — Марк рассмеялся. Его рука скользнула по чужой щеке, собирая стекающие с волос капли воды.  Всё произошло слишком быстро. Женя вскочил, опрокинув таз, из-за чего вода хлынула на пол, заливая их ноги, растекаясь по полу, словно куча змей. Марк не успел отпрянуть — Поляков прижал его к стене. Он чувствовал, как под пальцами бьётся жилка на шее Шевченко, как дрожит его дыхание.  — Я тебя ненавижу, — губы Жени дрожали, но не от страха — от ярости, которая пульсировала в висках, застилала глаза красной пеленой.  Марк ухмыльнулся. Его руки скользнули по бокам Жени, сжимая рёбра сквозь тонкую ткань рубашки. — Знаю. Поэтому мне так весело. Где-то недалеко ритмично, как тиканье часов, вода капала из трубы. Лампочка мигнула, осветив на секунду их лица — двое юношей, две маски гнева, две тайны, которые они никогда не раскроют. — Хоть один день, — прошипел Женя, — Хоть один день, ты можешь не лезть ко мне? — Но тогда кто будет напоминать тебе, что ты жив? — он снова намеренно выдохнул дым в лицо напротив. Женя оттолкнул Марка с такой силой, что тот едва удержался на ногах, и вышел. Дверь захлопнулась с грохотом так, что с потолка посыпалась штукатурка.  Марк остался стоять в луже воды, прикусив губу до крови. Он поднял с пола рубашку Жени и улыбнулся сильнее.

***

Женя проснулся от знакомого скрипа двери — дежурная воспитательница — новенькая, с тугой коричневой косой и вечно поджатыми губами — уже ходила между кроватями и будила детей. Её голос, резкий и не терпящий возражений, резал тишину: — Подъём! Быстро умываться! Женя притворился спящим, прикрыв глаза, но сквозь ресницы следил за её тенью, которая скользила по стенам, побелевшим от мороза. Он ждал.  Обычно к этому моменту над ним уже склонялась знакомая фигура с вечной насмешкой на губах, которая будила его не голосом, а резким стягиванием одеяла или щелбаном в лоб. Но сегодня пространство у кровати было пустым. Женя приподнялся на локте, окидывая взглядом спальню. Спальня была полна движения — дети копошились, одевались, спорили из-за чего-то, но кровать Марка была аккуратно заправлена, будто там никто никогда не лежал.

***

Столовая гудела. Воздух был густой от пара, поднимающегося от котлов с кашей, и резкого запаха дешёвого чая. Младшие воспитанники толпились у раздачи, толкаясь локтями и переругиваясь из-за кусков хлеба. Старшие уже рассаживались по своим привычным местам, создавая чёткую, нигде не записанную, но строго соблюдаемую иерархию. Женя взял поднос, на котором была жидкая манная каша с комочками и одинокий кусок чёрствого хлеба. Его пальцы автоматически сжали края подноса, пока глаза искали кого-то в шумном помещении. Угловой стол, где обычно восседал Марк, развалившись на стуле с видом главного, окружённый своей "свитой" из младших мальчишек. Они вились вокруг него, ловя каждое слово, каждый жест. Теперь же на столе лежала только смятая салфетка, а рядом — недопитый стакан чая, на поверхности которого уже образовалась мутная плёнка. — Шевченко наказан? — вопрос вырвался сам собой, когда он проходил мимо одного из дежурных воспитателей — сутулого мужчину с вечно усталым лицом и потрёпанным блокнотом в руках. Тот поднял брови, явно удивлённый неожиданной инициативой обычно молчаливого Жени. — А тебе какое дело? — воспитатель прищурился, изучая его лицо, — Друзьями что ли стали? Женя резко отвернулся, но не успел скрыть внезапную краску, разлившуюся по щекам. Он сжал кулаки, чувствуя, как по спине растекается глупое, предательское тепло.  Стол, за которым он обычно сидел был самым дальним— у двери в подсобку, где пахло старыми тряпками и мыльной водой. Он сел спиной к стене, как всегда, но сегодня даже этот привычный ритуал не принёс облегчения.  Женя перемешивал ложкой кашу, иногда поднося ее ко рту, но не чувствуя вкуса. Как обычно, почти ничего не съев, он вышел из столовой.

***

Мел скрипел по доске, оставляя за собой ровные белые строчки. Учительница, высокая и строгая женщина с вечно поджатыми губами, выводила сложное уравнение, время от времени оборачиваясь к классу. — Поляков Евгений, продолжи решение. Женя встал, чувствуя, как стул тихо скрипит под ним. Он знал этот материал лучше многих в классе, но сегодня мысли путались, будто кто-то нарочно перепутал все цифры в его голове. Он взял мел, а весь класс замер а ожиданиях ответа на пример, который не могли решить сами. Обычно в такие моменты где-то спереди раздавался смешок или едкое замечание — то, что заставляло учительницу хмуриться, а Женю — сжимать мел чуть крепче. Но сегодня была тишина, гулкая, неестественная. Женя не выдержал — бросил быстрый взгляд через плечо. Марк сидел, ссутулившись и уткнувшись в тетрадь. Его лицо было закрыто прядями блондинистых волос, пальцы сжимали ручку так крепко, что костяшки побелели. Он что-то писал — быстро, нервно, строчка за строчкой, будто пытался выплеснуть на бумагу что-то важное, что-то невыносимое. Юноша замер. Он никогда не видел Марка таким.  — Я жду, — голос учительницы вернул его к действительности.  Мел снова заскрипел по доске, но теперь Женя писал автоматически, мыслями оставаясь там, за партой, где сегодня необычно молчаливо. Что могло заставить Марка, всегда такого уверенного, такого насмешливого, замолчать? И почему от этого в груди у Жени стало так пусто? Когда он, решив правильно уравнение, вернулся на место, то украдкой посмотрел на Шевченко, который больше не писал.

***

После урока коридор наполнился шумом — скрип подошв по полу, смех, хлопанье учебников. Женя шёл, уткнувшись взглядом в пол, но краем глаза заметил знакомую фигуру. Они столкнулись в узком проходе возле туалетов, где стены пахли хлоркой и сыростью. Женя инстинктивно втянул голову в плечи, готовясь к привычному стыку — к язвительной шутке, к подколке — к чему угодно, что обычно вылетало из Марка в такие моменты. Но он просто прошёл мимо. Не толкнул, не усмехнулся, даже не поднял глаз. Его плечи были неестественно опущены, будто на них давила невидимая тяжесть, а руки — глубоко засунуты в карманы, как будто он боялся, что они выдадут какой-то секрет. Женя почувствовал, как в груди закипает что-то горячее и колючее. — Что с тобой случилось? — слова вырвались резко и громко, громче, чем планировалось. Марк остановился не сразу. Сначала сделал ещё два шага, будто не был уверен, что это обращено к нему, потом медленно, очень медленно повернулся.  Женя удивлённо приоткрыл рот — это было не лицо Марка. Точнее, это было оно — те же черты, тот же острый подбородок, те же губы, покусанные в некоторых местах. Но выражение его лица было чрезвычайно странным. Глаза, обычно блестящие ехидством, теперь были пустыми, как выцветшие стекляшки. Кожа — бледной, с синеватыми тенями под глазами, будто он не спал несколько ночей. Даже губы, всегда готовые скривиться в усмешке, теперь были плотно сжаты в тонкую полоску. Они стояли так секунду, две, три. Потом Марк всё же заговорил. — Отвали, Поляков, — прошептал он так тихо, что тот, кому было адресовано это, кажется, и не услышал вовсе. И ушёл. Не резко развернулся, не закатил глаза — просто ушёл, будто Жени не было. А брюнет остался стоять, чувствуя, как по спине ползёт странное, липкое ощущение неправильности, будто кто-то взял фрагмент их обычной жизни — их ссоры, их ругательства — и избавился от него раз и навсегда. Теперь всё вокруг стало чужим. И хуже того — Женя вдруг понял, что хочет вернуть всё как было.

***

Женя вернулся в спальню раньше обычного — хотел проверить, не подложил ли Марк в его кровать какую-нибудь гадость за день. Но когда он подошёл к своей кровати, то замер. На аккуратно заправленной постели лежала его рубашка. Та самая, которую он стирал вчера перед тем, как в прачечную ворвались. Только теперь она была идеально чистой — кто-то тщательно выполоскал все пятна, даже те, что Женя уже считал несмываемыми. Только теперь она пахла чем-то необычным: не затхлостью прачечной, не дешевым порошком с резким химическим запахом, а розовым мылом, которое Марк где-то добыл и ни с кем не делился. Шаги за дверью заставили его вздрогнуть и спрятать рубашку под подушку. Но Поляков не успел отойти — дверь распахнулась, и в комнату зашёл Марк. Он выглядел разбитым.  Не просто уставшим — а именно разбитым, будто кто-то взял его привычную дерзкую ухмылку и разбил вдребезги, оставив только бледное лицо и темные круги под глазами. Его светлые волосы торчали в разные стороны. Они встретились взглядами на долю секунды. Женя открыл рот, чтобы сказать что-то, но Марк резко отвернулся и направился к своей кровати. — Это ты... — начал, чувствуя, как в горле пересыхает. — Не я, — отрезал Марк, снимая с себя рубашку. Кёго пальцы заметно дрожали, когда он расстёгивал пуговицы. Но Женя видел Женя сделал шаг вперед. — Марк... — Просто заткнись. Они замерли, глядя друг на друга. И вдруг Женя понял: Марк не злился, он стыдился.  — Спасибо.

***

Тишина в спальне была густой, почти осязаемой. Женя осторожно достал рубашку из-под подушки, прислушиваясь к хору ровного дыхания, храпу и скрипу пружин. Лунный свет, пробиваясь сквозь узоры на окне, рисовал на полу причудливые тени. Под ним ткань казалась почти белой, неестественно чистой для их серой жизни. Он должен был ненавидеть Марка, должен был бросить эту рубашку ему в лицо, должен был... Но вместо этого Женя неожиданно прижал её к лицу, вдыхая слабый запах мыла и чего-то ещё — чего-то, что он не мог определить, но что заставило его сердце биться чаще. Из-за соседней кровати донёсся шорох. Кто-то ворочался. Женя замер, понимая — они оба не спали. Оба знали. Оба чувствовали эту странную, необъяснимую связь, возникшую между ними за годы вражды и ненависти друг к другу. Марк, лёжа на спине, закрыл глаза, но уголки его губ почти неуловимо дрогнули. Завтра всё будет как обычно.