Pup tamer

Они встречались трижды в неделю. По понедельникам и средам Чонгук появлялся на заднем дворе особняка Кимов, неизменно тренируя Зевса и ещё несколько собак попеременно. Зная примерное время тренировок, Чимин под любым предлогом выходил на участок только чтобы пересечься с мужчиной взглядами, поймать пару адресованных ему одному улыбок, а может даже украсть быстрый поцелуй тайком. Но пятницы были лишь их временем. Скоротечным моментом свободы и принятия, когда на несколько часов Чимин надевал символ подчинения и принадлежности и следовал чужой воле, неизменно получая в ответ признание, восхищение и удовольствие, которому не было равных. Защищенный, заботливо опекаемый. Они не стали присваивать статус завертевшимся между ними отношениям — на фоне захвативших их обоих эмоций это казалось совершенно незначительным. Даже не сговариваясь, оба решили не афишировать их: у Чонгука все ещё были его принципы, а Чимин даже не хотел представлять, какой катастрофой для него могли бы обернуться запретные чувства, не соответствующие стандартам семьи. В мире, в котором эта самая семья нависает над ним удушающей тенью, куда ни сунься. Поэтому для тематических встреч всегда выбирали именно дом Чонгука — там было безопасно. Рядом с Чоном везде было безопасно. Спустя несколько проведённых у него сессий, непременно заканчивавшихся долгими уютными разговорами, чувственными поцелуями и ощущением безграничного счастья, Чимин ловил себя на том, что меняется в лучшую сторону. Становится увереннее, будто его спину постоянно прикрывает кто-то ласковый и тёплый с ним и беспощадный с другими. С Чонгуком Чимин наконец ощущал себя оцененным, нужным, важным. Готовым противостоять любому контролю, кроме того, что исходил от этого человека. *** — Считай. — Три! — Чимин всхлипнул и уткнулся румяным лицом в собственные руки, вытянутые высоко вверх. Он ещё не успел отойти от первого хлесткого удара по ягодице, как почти сразу же последовали ещё два. И это явно был не предел. Кожу обожгло ещё раз — парень был уверен, что на том месте, куда приземлилась тяжёлая ладонь, остался красноречивый след. — Четыре! — тело по чистой инерции покачнулось от силы шлепка, заставив Чимина балансировать на кончиках пальцев ног, едва достающих до пола. Крюк, на который его подвесили за связанные атласной лентой запястья, торчал прямо из потолка в спальне Чонгука, и теперь Пак понимал, по какой причине комната всегда освещалась только светом бра. — Ты отвлекаешься, малыш. Чимин сморгнул влагу с ресниц и поднял голову, находя говорившего мутным взглядом. Мужчина кружил вокруг него подобно хищнику, загоняя его все дальше и дальше в угол, отнимая любую возможность сбежать, не оставляя иного выбора, кроме как добровольно сдаться на милость умелым рукам и чужой воле. — Прости, папочка. Ш-шесть-ах! Семь! Как только дрожащее «Восемь» сорвалось с искусанных губ, Чонгук прильнул к нему вплотную, одаривая кожу ягодиц, пылающую несильной тупой болью, ласковыми оглаживаниями, от которых Чимин захныкал только явственнее. И всё же, прикосновение прохладного шёлка его рубашки к тяжело вздымающейся груди было почти спасением. Пак измотанно опустил голову на чужое плечо и привалился к крепкому телу, пока мужчина ласкал губами его шею поверх границы ошейника. Этот контраст бросал его из ледяной воды в огонь желания, разрывая напополам, зудя под кожей не находящим выхода возбуждением. — Не могу больше… — выдохнул он, попытавшись потереться болезненно стоящим членом о рельефный пресс, прячущийся под рубашкой. Но этого ему ожидаемо не позволили, дернув за волосы и напоминая о том, что он должен смотреть в глаза. — Ты знаешь, что нужно сделать, — по губам напротив растеклась сексуальная усмешка, которую хотелось сцеловать, слизать, ощутить на своих собственных, но Чонгук ждал от него другого. Чимин слышал это в хорошо спрятанных томных нотах чужого голоса, видел в черноте бездонных глаз, которые смотрели в его так жадно. Чон держал его за затылок, второй рукой медленно — издевательски медленно — выправляя твёрдый член из расстегнутой ширинки джинсов. С такого ракурса Чимину не было видно, но он в красках и мельчайших деталях мог представить крупный, увитый венами орган, который ощущал в себе уже столько раз, невольно закатив глаза. Черт возьми, ему было достаточно одной мысли о чужой налитой плоти, чтобы заскулить в предвкушении и сжаться изнутри. — Прошу, давай уже, — прошептал он, стараясь смотреть прямо в гипнотизирующие глаза и чувствуя, как его подхватывают, усаживают на чужие бедра, поддерживая под ягодицами, и как головка наконец упирается в подготовленные мышцы. Чимин задышал чаще, пропуская упругую плоть в себя всего на пару сантиметров и нетерпеливо хныча, когда та замерла, не давая ощутить долгожданную наполненность. — Папочка… хватит дразнить, — обиженно замотав головой и стиснув пальцы на сковавших руки лентах, он добился лишь бархатистого смеха над ухом. — О чем ты просишь, детка? Папочка не понимает, — щёку обдало горячим дыханием, и то как будто бы втянулось под кожу через поры и унеслось к паху, стянув мышцы приятным спазмом. Чимин едва мог ворочать языком, а этот тиран требовал от него озвучивать самые унизительные желания. Невозможный. Невыносимый. Самый лучший. — Пожалуйста, войди в меня. Возьми меня. Заполни собой до отказа. Хочу чувствовать, как ты двигаешься внутри, — Пак был пьян от обжегшего его взгляда. Этот обсидиановый пожар разгорелся ещё ярче, хлестнул по лицу своим жаром и захватил его полностью, когда Чонгук вскинул бёдра, выполняя желание своего мальчика на все сто десять процентов. Заставляя Чимина вскрикнуть и выгнуться, на автомате зажимая собственный обделенный вниманием член между их животами. Отрывистые, торопливые толчки отзывались острым наслаждением, скручивали тугую спираль внизу живота, которая неизбежно выстрелила с его протяжным криком. С Чонгуком не бывало по-другому — Чимин выучил. Он конвульсивно сжался на глубоко сидящем внутри члене, раскрашивая идеально выглаженную черную рубашку жемчужными нитями, а после практически повис на Чонгуке, поддерживаемый надёжными руками. Плавая где-то между миром грез и реальностью, Чимин чувствовал, как его руки освобождают, как бережно опускают на кровать. Шорох ткани заставил поднять свинцовые веки — мужчина снял испачканную рубашку и отбросил в сторону, оставаясь в расстегнутых джинсах. Томный взгляд прошёлся по отточенному тренировками торсу и зацепился за качнувшийся, все ещё твёрдый член. Чимин сглотнул. — Папочка… — Ты был послушным мальчиком, детка? — Чонгук забрался на кровать, упираясь коленями по бокам от разнеженного оргазмом парня, и двумя руками зачесал назад влажные волосы. Его взгляд сверху вниз припечатывал, обездвиживал и вытягивал из Чимина самую искреннюю готовность выполнить всё, что скажут. Тот с энтузиазмом закивал, получая в ответ гордую улыбку. — А что получают послушные мальчики? — Угощение, — благоговейный шёпот коснулся влажной крупной головки за миг до того, как это сделал трепетный поцелуй. Обхватив её губами, Чимин положил тяжелую плоть на язык и позволил ей скользнуть дальше, за самый корень, подавив ненужный сейчас рефлекс. Сверху до него маленькой наградой донесся гулкий стон мужчины, побуждая податься ещё ближе, плотнее сжать губы и сморгнуть выступившую влагу, стараться для него ещё лучше. — Вот так, умница, замри, — Чонгук надавил на светлый затылок, чувствуя, что глубже уже просто некуда — распухшие губы и так обнимали основание. От открывшегося ему вида захватило дыхание: смотрящие вверх глаза с зависшими на ресницах алмазами слез, доверчивый взгляд, нежный румянец на высоких скулах — непередаваемо красиво. Мужчина подался назад и качнул бёдрами, ощутив мурашки от вибрации чужого стона. Покидать горячую, тесную глотку совершенно не хотелось, и Чонгук доводил себя до пика короткими толчками на максимальной глубине, заставляя парня давиться, хвататься пальцами за сползающие с бёдер джинсы и плакатьплакатьплакать. О, Чимин был абсолютно прелестным, лежа под ним и принимая его член вот так. И когда оргазм неожиданно подкатил, накрыл разрушительной волной, выливаясь густыми, терпкими потоками в чужой рот, Чонгук запечатал его ладонью: — Глотай, — он все ещё задыхался, тело пылало и искрило от удовольствия. — Не упусти ни капли. Большая, чуть шероховатая ладонь на распухших губах не оставляла выбора: Чимин сглотнул, чувствуя, как на мгновение обожгло саднящее горло. Язык в попытке слизать остатки с губ невольно прошёлся и по солоноватым фалангам, добившись от Чона очередного мычания — на этот раз Чимин оценил его как поверженное, слабо улыбнувшись. — Что ты должен сказать теперь? — Спасибо, папочка, — почти пропел Пак, и спустя мгновение уже оказался заткнут настойчивым языком, вылизывающим его рот. Чонгук был жадным, словно голодавший неделю зверь, подминая его под себя, как конфетный фантик. С этим мужчиной Чимин ощущал себя бесконечно желанным, аппетитным, вкусным, о чем тот не уставал говорить ему, как только заканчивалась очередная их сессия. Чонгуку всегда было м а л о. — Ты отлично постарался, я горжусь тобой, — пробормотал Гук, улыбаясь в поцелуй, и потянулся к застежке ошейника, освобождая парня от его веса. Сегодняшняя сессия была спонтанной, в отличие от предыдущих, но лишь потому, что инициатором её был сам Чимин. Душный август уже давно вступил в права, на календаре в красный пластиковый квадрат был заключён четверг, но Паку не терпелось. Он был слишком взвинчен утренним разговором с отцом, а потому нуждался в том, чтобы выплеснуть лишние эмоции, и приехал к Чонгуку после работы без предупреждения. Способ оказался действенным — на время сессии все мысли покинули загруженную голову, но теперь, как только эйфория немного схлынула, постепенно возвращались. А с ними осторожно подкрадывались неуверенность и страх, заставляя парня вгрызться зубами в собственный большой палец. Собраться не помогли ни прохладный душ, ни даже чашка кофе, сваренного Чонгуком. — Чимин? Все хорошо? — вкрадчивый голос Чона, насыпающего новую порцию зёрен в кофеварку, приоткрыл крышку ящика, до отказа набитого сомнениями. Во взгляде мужчины было столько участия, столько искреннего желания узнать, в чем дело, и помочь в разрешении любой проблемы, сколько Чимин не видел ни в одном другом за всю свою жизнь. Чимин знал, что Чонгук всегда старался быть чутким. Даже вне рамок сессий мужчина был максимально настроен на его состояние и эмоции. Потому что заботился. Потому что дорожил. Потому что… — Отец снова посчитал меня достойным учёбы в штатах. Слова тяжелыми валунами сорвались с языка и оглушающим грохотом повисли в минималистичной кухне, казалось, заполнив своим смыслом всё имеющееся свободное пространство. Чимину подумалось, что он — смысл — разрастался бы и дальше, не разорви его в клочья хрустящий звук зёрен, пожираемых кофеваркой. Чонгук больше не смотрел на него, занявшись вспениванием молока, и парню не оставалось ничего другого, кроме как любоваться крепкой спиной, с тревогой думая о том, что это, возможно, одна из последних их встреч. — Это замечательная новость, — в голосе, который так ему полюбился за три неполных месяца, разлилось тепло. Оно было почти физически ощутимо; Чимин мог в деталях представить, как мужчина едва-едва приподнял края губ, как мягко смялись в улыбке уголки его глаз, словно лучики светящего лишь для него одного солнца. Он ждал чего угодно: разочарования, отстраненности, обиды, но Чонгук в очередной раз удивил его, повернувшись с явно читавшимся воодушевлением на лице. — Когда рейс? Я постараюсь проводить тебя. — Я не уверен, стоит ли лететь, — Чимин закусил губу и опустил голову, скрывая увлажнившиеся глаза за растрепанной челкой. — Как я буду там без тебя? Как мы будем?.. — перспектива остаться без его крепкого плеча, поддержки, умиротворяющего присутствия была страшнее сложностей жизни в чужой стране и одиночества. Убийственнее желания вырваться из-под вечного контроля отца. Чимин самому себе казался растерянным мальчишкой, не способным выбрать, как поступить правильно, и эта неопределённость чертовски злила. Чонгук все с той же слабой улыбкой дождался, пока в чашку упадёт последняя капля кофе, прежде чем подойти к нему, опустив её на овальный стол. Вельветовое кресло, в котором утонул Чимин, делало мужчину ещё выше в его глазах, внушительнее и словно авторитетнее, но та нежность, с которой Чон обнял его лицо ладонями, напомнила, что это всё ещё его Чонгук — средоточие спокойствия и комфорта. — Это всего на два года, малыш, — большие пальцы лаской прошлись по высоким скулам, и Чимин жадно приник к надёжным рукам. — Чему меня научили жизнь и моя профессия, так это терпению. Так что не списывай его со счетов, — Чонгук подтащил ближе свободное кресло и уселся в него сам, чтобы тут же поманить Пака на свои колени. И тот, не теряя ни секунды, устроился на своём излюбленном месте, запуская пальцы в отросшие чёрные пряди, как всегда любил это делать. — Ты сейчас что, клянёшься мне в верности? — Чимин не мог не подколоть даже в такой ситуации, но губы помимо воли растянулись в счастливой улыбке. От слов мужчины все внутри него трепетало, рассыпалось в звездную пыль и закручивалось в мерцающие спирали. Чонгук, как и всегда до этого, мастерски развеивал его волнения, вселял уверенность в завтрашнем дне. — Да, если угодно. Называй, как хочешь, — он пожал плечом, укладывая большие ладони на талию парня. — Я хочу быть человеком, к которому ты вернёшься через два года. Человеком, к которому ты всегда будешь возвращаться. И хочу, чтобы ты был таким же для меня, Чимин, — апельсиновый цвет закатных лучей танцевал на улыбающемся лице Чонгука, а на чиминовом рисовал длинные сверкающие золотом дорожки, смешиваясь со слезами. — Я вернусь. Ты только жди меня, — прошептал Чимин, обнимая крепкие плечи и делясь с Чонгуком отчаянной солью поцелуев. ***

Три года спустя.

Чимин споткнулся о корзину, полную спелых красных яблок, и те рассыпались и побежали по мощеной мелким камнем тротуарной дорожке, попрятались в клумбах, под скамейками и газетными киосками. Старушка с приятным, открытым лицом, чей товар парень так небрежно пустил в бега, ахнула и всплеснула руками, кидаясь следом за своей пропажей. Чимин тоже дернулся, чтобы помочь, но его опередила высокая фигура в темно-синей джинсовой рубашке с подвернутыми рукавами и таких же штанах. Мужчина ловко вылавливал сбежавшие яблоки, невольно заставляя засмотреться блеском дорогих часов на татуированном запястье, открытыми крепкими предплечьями и широким размахом спины. — Oh, I'm so sorry, ma'am, — коротко стриженный чёрный затылок нырнул вниз — перед заулыбавшейся старушкой опустилась вновь наполненная корзина, а Чимин невольно подвис на точеном профиле с тяжелыми серьгами в ушах. — My husband is a bit oblivious today. How much is it? — старушка бросила на Чимина многозначительный взгляд поверх чужого плеча, и парень почувствовал, как от такого внимания печёт щёки. И безымянный палец. — Зачем нам целая корзина яблок? — Чимин ещё чувствовал себя слегка неловко, когда они шли вдоль небольшого парка, отделявшего сонный пригород от никогда не смолкающего центра, но все равно светился внутренне. Для него было непривычно то, насколько легко шагавшему рядом мужчине удалось принять новый статус их отношений — у самого Чимина это до сих пор вызывало порхающих в животе бабочек и краснеющие кончики ушей, хотя прошло уже почти полгода. — Буду затыкать ими рот парню твоего брата, — проворчал с напускным недовольством Чонгук, перехватывая пакет с яблоками в правую руку, чтобы сжать в левой его аккуратную ладонь. Чимин хохотнул, прекрасно помня, как Сокджин обожал поспорить с Чонгуком всякий раз, когда они встречались в штатах по работе. Чимин провел в Америке уже три года, и без преувеличения мог сказать, что первые два из них были самыми тяжелыми за последнее время. Если бы не Чонгук, который поддерживал его видеозвонками и своим незримым присутствием в его буднях, Чимин бы плюнул на все и сорвался обратно в Корею. Стоило мужчине только сказать, что он хочет видеть его прямо сейчас, Чимин бы, не раздумывая ни секунды, уехал. Но Чон и правда был до отвратительного терпелив, и парню приходилось соответствовать, приходилось напоминать себе, что у него есть цель — куда более важная, чем получение степени и должность в американском филиале. Когда они прощались в аэропорту, заведомо приехав туда на несколько часов раньше вылета, чтобы не пересечься с семьёй Чимина, Чонгук пообещал ему кое-что. Пообещал, что ровно через два года, как только Пак окончит учёбу, он приедет в штаты. Сказал, что давно поджидал возможность расширить сеть своих центров, и сразу же займется этим по прилёту, но только если Чимин выдержит долгую разлуку и будет исправно учиться. И Чимин учился днями и ночами, ни на мгновение не забывая об этом обещании и веря, что мужчина его выполнит. И Чонгук не подвёл. А ещё через полгода добился его согласия и надел обручальное кольцо на чиминов палец. Разумеется, отец рвал и метал, но Чимина это мало трогало. Он не планировал возвращаться на родину или поддерживать связь с семьёй, кроме неожиданно смягчившегося брата. То ли дело было в сближении с Чонгуком, то ли в появлении в его жизни Сокджина, который прочно загнал его брата под дизайнерский каблук, но Намджун постепенно отдалился от родителя и заметно отпустил контроль над жизнью Чимина. И Пак позволил себе немного расслабиться рядом с ним тоже. Настолько, что пригласил брата к ним с Чонгуком на празднование дня независимости. Крепче переплетая пальцы с чужими, Чимин ловит себя на том, что переполнен признательностью. Он принял себя, обрёл свободу и суверенность. Счастье. И всё благодаря его самому особенному мужчине. Им никогда не требовались слова, чтобы выразить все, что они чувствуют друг к другу, поэтому Чонгук не удивляется, когда его разворачивают и пылко целуют прямо посреди благоухающих клумб у арендованного двухэтажного домика. Когда подгоняют скорее зайти в прихожую и падают на колени, едва за ними закрывается входная дверь. Румяные яблоки, ударяясь о паркет, разбегаются по всей прихожей — ненужные, позабытые. — Папочка… — выдыхает Чимин, снизу вверх смотря на мужчину, что имеет над ним безграничную власть, но одновременно возносит на самый высокий из пьедесталов. — Позаботься обо мне. Им не нужны слова, когда всё, чем пронизаны каждое прикосновение, каждый взгляд и звук, и есть любовь.