In seinem Schatten

      Он не осознавал, ночь за стенами или день. Камера не имела ни окна, ни намёка на часы, только бетон, железо и тьма, которая уже резала глаза. Но слух Ягера всё ещё работал, как прицельный механизм. Он уловил звуки: ритмичный лязг шагов, отдалённый крик, короткая очередь, отзвуки металлической посуды. Концлагерь жил своим порядком, и тело Клауса уже научилось различать расписание по этой какофонии. Сейчас — шесть утра. Скоро опять начнётся.       Тело отказывалось подчиняться, затекло так, будто его держали в ледяных тисках, позвоночник пульсировал тупой болью, руки ныли, а плечи стали чужими. Он не мог пошевелиться, да и не пытался. Сон этой ночью приходил только урывками, короткими вспышками, всё было пугающе похоже на явь, и он не знал, где кончается одно и начинается другое.       Он оказался прав, через несколько минут скрипнула дверь, и внутрь вошли охранники. За ними — медсестра. Ингрид. Белокурая, с безупречной причёской и кожей фарфоровой куклы. Он запомнил её имя с первого дня. Он запоминал всё. Каждый голос, каждый акцент, каждую мелочь — это был его способ не терять себя. Считать, сравнивать, анализировать, чтобы удержаться на краю. Чтобы быть не просто телом на растерзание. Чтобы, в конце концов, найти выход. Даже если этот выход — смерть.       Его подняли, как куклу, без слов, и повели по коридору. В лаборатории, среди стерильных плиток и тусклого света, Клауса снова усадили в кресло. Ремни с хрустом натянулись на запястьях, врезаясь в кожу, уже истертую до живого. Ингрид кормила его безэмоционально, по-военному точно, не говоря ни слова, он считал про себя — девятая ложка. Десятая. Одиннадцатая. Как будто это что-то меняло. Зигмунд Рашер вошёл до двадцать первой. Он выглядел отдохнувшим и сытым, халат был выглажен, волосы аккуратно зачёсаны, движения неспешные, почти ленивые. Он нес с собой лёгкий запах дорогого табака и полынного лосьона. Всё в нём раздражающе противоречило окружающему аду.       — Ингрид, сделай, пожалуйста, чай, — голос мягкий, как у вежливого лектора, но глаза пустые, скучающие. Опасные.       — Конечно, герр Рашер, — кивнула она с готовностью, актриса на репетиции, — сейчас.       Клаус молчал. До тех пор, пока доктор не повернулся к нему лицом.       — Простите, герр Ягер, — голос Зигмунда был медовым, почти ласковым, — я, признаться, не извинился вчера за... некоторые неудобства. Уверен, вы понимаете: иногда методы важнее формы. Болезнь требует точности. Но, надеюсь, хороший, крепкий чай загладит наше с вами недоразумение.       — Идите к чёрту, — хрипло бросил Клаус. Губы почти не шевелились, но голос был ровный, цепкий.       Уголок губ Рашера дрогнул. Не улыбка, не гнев, просто щелчок внутри хищника.       — Не стоит так, — мягко произнёс он. — Всё-таки вы привязаны, а я могу забыть, что врачебная этика — это не просто звук.       Ингрид вернулась бесшумно, как будто плавала по полу. В руках поднос, на нём белая фарфоровая чашка с паром. Чай настоящий, чёрный, с лёгким ароматом бергамота. Не помои и не бульон. Он выглядел… обычным.       Клаус не шевелился, только глядел на неё снизу вверх, как на приближающегося палача. Тело было напряжено до предела — мышцы горели от постоянного сжатия, каждый раз, когда она делала шаг ближе, его дыхание едва уловимо сбивалось. Он ждал. Подвоха, пощечины, укола, насмешки. Здесь ничего не бывает просто так. Чашка коснулась его губ, и он невольно отпрянул, как от удара. Ингрид не сказала ни слова, только чуть приподняла бровь, словно это было проявлением каприза, а не страха. Он сделал глоток, горячая жидкость скользнула в горло. Ничего. Ни горечи, ни кислоты. Просто чай. Ягер не расслабился, не мог. Пальцы инстинктивно пытались сжаться в кулаки, но были зафиксированы ремнями. Веки дрожали, как в преддверии выстрела. Даже чай казался пыткой, замаскированной под жест милосердия, а значит самой извращённой из всех.       Когда она отошла, он впервые заметил прибор, накрытый белым полотном. Металлические дуги, провода, контакты. Его невозможно было спутать. Аппарат ЭСТ. В лагере ходили легенды, как этим «лечили» тех, кто слишком много чувствовал. Или не так чувствовал. Машина уродовала не тело, а что-то глубже — стирала то, что называлось я. Рашер подошёл, снял покрывало с устройства с почти нежной бережностью, как священник — плащаницу.       — Вчерашняя реакция была… слишком бурной, — сказал он спокойно, настраивая амперметры. — Поэтому сегодня придётся сразу перейти к более действенным методам. Это всё для вашего блага.       Клаус молчал. Смотрел на провода, на блестящие электроды, на резиновые ремни, которыми фиксировали голову. Где-то внутри всё уже выло, но наружу не выходило ни звука. Только капля пота скользнула по щеке.       — Вы, возможно, уже знакомы с этой техникой, — продолжал Рашер почти с энтузиазмом. — Электростимуляция. Простая, научная процедура.       Он подошёл ближе, в руках — график стимулов. На нём были набросаны образы: несколько изображений — мужчины в нижнем белье, спортивные фото, даже кадр из фильма. Всё из папок с пометкой §175.       — Я вас не трону, — произнёс он, глядя Клаусу в глаза. — Если вы не возбудитесь. Это будет первым шагом к выздоровлению.       Он улыбнулся. Тихо. Почти дружелюбно. И в этом было что-то чудовищно бесчеловечное.       Охрана перетащила бледного Клауса в кресло — массивное, металлическое, с вмятинами от десятков тел, побывавших здесь до него. Оно походило скорее на казённый трон для пыток, чем на медицинское оборудование. Ремни были уже знакомы — кожаные, толстые, с железными пряжками. Сначала грудь, потом руки, крепко, так, что ни один нервный подёрг не остался незамеченным. Бёдра, колени, даже ступни — всё зафиксировано. Он не сопротивлялся, это было бессмысленно. Только следил глазами, как Ингрид, с выражением дежурной покорности, смазывает спиртом виски. Ощущение было почти холодящим… почти нормальным. Как у дантиста, только здесь не лечили. Затем — электроды. Два маленьких диска с контактной пастой к вискам, слева и справа. Чуть выше линии роста волос, в нужной точке, где ток быстрее всего достигнет фронтальных долей. Ещё один — прямо на лобке, ниже пояса. Стыд перестал быть чем-то значимым, но всё равно каждый шаг казался будто заново вскрывал старую рану.       Контакт установлен, пульс у Клауса учащённый. Пот стекал по позвоночнику, несмотря на холодную стерильность помещения. Воздух пах железом и каким-то синтетическим цветком — духи Ингрид, вероятно.       — Начнём с визуального раздражителя, — безразлично произнёс Рашер, поднося к глазам Клауса тот самый журнал с фотографиями.       Первая — мужчина, раздетый по пояс, обтягивающее белье на бёдрах, поза нарочито расслабленная. Вторая — двое на пляже, обнимаются, смеются. Третья — модель с глянцевой страницы: спортивное тело, короткая стрижка, напряжённые мышцы. Ничего пошлого, но всё однозначное.       Клаус смотрел спокойно, без реакции. Мышцы челюсти были напряжены, но взгляд — холоден. Мозг работал чётко, как отлаженный механизм. Он умел это, много лет тренировался, чтобы не смотреть, не хотеть, не думать. За это убивали. За это сажали. За это изводили до предсмертного состояния. Вчерашний срыв случился потому, что всё было слишком лично. Николай. Его голос, его руки. То было настоящее. А это — просто фото. Просто чужие тела. Он уже хотел отвернуться, когда вдруг ощутил это.       Лёгкое движение. Тепло в паху. Медленно поднимающееся давление — как предчувствие судороги, как дыхание за спиной.       Нет.       Он моргнул. Тело не должно было реагировать. Никакой мысли, ни одного воображаемого образа, ни возбуждения — ничего не было. Он не хотел. Он ничего не чувствовал. Но...       Но реакция была.       Он почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная волна — не возбуждения, а ужаса. Мгновенно. Он метнул взгляд на Рашера. Тот стоял, чуть склонив голову набок, с блаженной полуулыбкой на лице. И в этой улыбке было всё: Ты проиграл. Ты не докажешь. Ты — вещь, подопытный, а не человек.       Клаус сжал зубы.       — Ты... Ты знал, что не сработает, — выдохнул он с яростью, почти шёпотом. — С самого начала. Ты знал, ты подсыпал что-то в чай.       Рашер медленно подошёл к пульту.       — Мы же договорились, герр Ягер. Если будет реакция — мы начнём. Реакция есть. Включите. Средняя мощность.       Щелчок. Едва слышный, но в сознании Клауса как выстрел. Электроды плотно прижались к коже. Аппарат зажужжал. Ток должен был пройти от висков сквозь мозг, вызвать судорожный припадок. Параллельно — от паха вверх, по нервным окончаниям, через позвоночник, вглубь таза. Он напряг всё тело, заранее, как будто сжавшись внутрь себя, туда, где ещё оставалась хоть какая-то тень гордости. Он не закричит, не даст им. Но тело не слушалось. Всё, что он отстроил годами — рухнуло в миг. Ярость обернулась страхом. А страх — ужасом. Если даже это они могут подделать… подчинить… Что тогда останется от него?       Щелчок. Ток. Мир превратился в белый шум. Он не кричал сразу. Когда электрический разряд прошёл от висков до затылка, затем вниз, в позвоночник и пах — первым было не боль, а вспышка. Белая. Слепящая, как сварка под закрытыми веками. Она выжгла всё — воспоминания, страх, время. Затем пришла боль. Судорожная, рвущая. Мышцы сжались одновременно: шея выгнулась назад, ноги дёрнулись вверх, руки свело, как при эпилепсии. Клаус знал, что происходит. Он даже анализировал, пока тело корчилось в железной хватке паралича. Это был тонусный этап судороги — первая фаза. Всего пару секунд, но они казались вечностью. Затем последовал клонический: серия непроизвольных подёргиваний, почти как у утопающего. Подбородок застучал, язык прикусился, во рту появилась кровь. Он чувствовал, как штаны становятся влажными — мочевой пузырь не выдержал. Как унизительно. Как… предсказуемо.       «Я должен считать, — мелькнуло в голове. — Считать толчки, держаться за что-то. Что угодно, только не сойти с ума».       Но и это ему не дали. Снова щелчок. Второй импульс — короче, резче. Как удар молота в череп. В ушах звенело. Тело рванулось вперёд, но ремни держали. На висках — горячо, будто туда вплавили раскалённые монеты. Глаза закатились, язык вывалился — он уже не мог закрыть рот. Лицо искажалось от неконтролируемых спазмов.       Рашер наблюдал с выверенным равнодушием. Он был спокоен, почти благожелателен. Только одна вещь раздражала его в этом эксперименте: этого подопытного нельзя было разрушить полностью. Он не мог включить максимальную мощность, как делал с другими — теми, кто потом умирал в камере, в луже собственных телесных жидкостей. Нет. Здесь были ограничения.       «Я должен сохранить его детородную функцию», — с явным презрением подумал он. — «Как будто этот ублюдок когда-либо ляжет с женщиной…»       Средняя мощность, три импульса максимум, не более десяти секунд каждый. Отслеживать пульс, следить за тем, чтобы не произошло термического поражения яичек — эти слова даже звучали абсурдно.       — Убавьте. На два деления, — тихо сказал он Ингрид, как будто заказывал кофе.       «Чёрт возьми, я никогда раньше не просил убавить ток», — мысленно огрызнулся он.       Третий импульс был финальным. Клаус дёрнулся всем телом, арка напряжённой спины выгнулась, как у натянутой тетивы. Он чувствовал, как под мышцами рвутся волокна, как грудная клетка вот-вот лопнет. Его трясло. Казалось, из глаз вот-вот вылезут сосуды. Он не видел ничего, не слышал, только ощущал пульсацию, как будто сердце билось не в груди, а в черепе, прямо за глазами. Потом — резкий провал. Темнота. Возвращение было хуже, чем сам процесс. Как будто его достали из ледяной воды и тут же бросили в кипяток.       Рашер сделал пометку в блокноте. Почерк аккуратный, по-немецки педантичный.       Присутствует раздражительность. Необратимых повреждений нет. Контролируемый стимул к эякуляции. Реакция подтверждена.       Он поднял взгляд и отдал указания, не меняя тона:       — Привести в сознание. Проверить возможные повреждения мягких тканей, глазодвигательной мускулатуры и сердечного ритма. При необходимости — седативное. Накормить. Дать отоспаться.       Пауза.       — Завтра в 16:00 объект должен быть в функционально стабильном состоянии. Психофизическая активность — в пределах нормы. Будет проводиться спровоцированный половой акт под медицинским наблюдением. Проверяется спонтанная эрекция, проникающая способность, наличие эякуляторного рефлекса. Задача: оценить сохранность гетеросексуального ответа при отсутствии медикаментозной стимуляции.       Он повернулся к Ингрид, теперь уже в упор:       — Женщину подберите с хорошими внешними данными, без инфекции. Лучше блондинку, арийского типа. Пусть всё будет «естественно». При любых отклонениях от нормы — немедленно вызвать меня. И оформите всё как стандартное тестирование сексуальной реакции на девиантное влечение. Пусть в отчёте звучит академично.       Он кивнул сам себе — и вышел, как обычно, тихо, будто ничего не произошло.

***

      Он не сразу понял, что жив. Сначала было только чужое дыхание над его лицом — резкое, будто собачье. Кто-то оттянул веко, посветил фонариком, потом второе. Всё обжигало, кто-то колол иглу в вену, он не дёрнулся, не вскрикнул. Он был уже не телом, только сгустком звука: глухого, разреженного, будто на дне колодца.       «Пульс нестабилен, но держится. Давление падает, восстановить до 90 на 60. Глюкоза, 5 процентов, внутривенно. Вода — только с ложки. Не перегружать».       Голоса были как из-под воды. Мир скрипел носилками, хлопал тканью халатов, гудел лампами. Кожа Клауса была влажной, пропитанной чем-то липким — потом, кровью, физиологией. Всё казалось липким, даже воздух.       Он снова ушёл.       На этот раз — в снег.       Ослепительно белое поле, а по нему — чёрная точка. Приближается. Он узнал походку.       — Николай?       Он не был уверен, что сказал это вслух, губы не шевелились, но фигура услышала. Она остановилась. Волосы длиннее, чем он запомнил. Лицо исцелённое, только тонкий розоватый шрам на щеке остался как знак. Улыбка спокойная, тёплая, даже не упрекающая.       — Ты жив… — прошептал Клаус, и голос сорвался. — Ты…       Он сделал шаг и вдруг упал на колени, лицо в снег. Ноги не слушались, но это не было больно. Это было как прошение, как молитва. Он вцепился в белизну пальцами.       — Забери меня. Пожалуйста. Забери отсюда.       Николай подошёл ближе, присел перед ним. Рука — тёплая, настоящая — коснулась его лица.       — Ты слишком рано. Ты ещё нужен там. Прости меня.       — Я не могу больше. Я не… человек. Я не…       — Ты жив. Этого достаточно. Пока что достаточно.       И мир снова оборвался.       Он проснулся от звука щёлкнувшей пряжки — его снова ремнями крепили к койке. Тело сопротивлялось даже в бессознательном состоянии. Кто-то держал его бёдра, кто-то подсовывал под голову подушку, кто-то проверял катетер. Один из санитаров цокал языком: «Как он, чёрт возьми, ещё держится?»       Он не держался. Он плавал.       То в марте 1944-го — Берлин, Лихтерфельде, табачный дым и знакомая трубка на столе. То — зимнее поле, где Николай тянет руку. То — больничная палата, где голоса спрашивают:       «Мочеиспускание восстановлено? Сознание фрагментарное. Эмоциональные реакции нестабильные. Фиксировать каждые 30 минут».       Он дернулся, но не от боли, а от холода внутри. Кто-то гладил его по волосам. Женская рука, осторожно, почти по-матерински. Но он не мог принять эту ласку. В ней не было любви. В ней была — подготовка. И он знал, что готовят. И всё равно, посреди этой мутной агонии, он видел только лицо Николая — с тем же выражением, что в кабинете, когда он передал ему бокал с ликером. Или на полигоне, когда они последний встретились глазами. Или в ту самую секунду, когда он понял: я спасу тебя, даже если это будет стоить мне всего.       Сейчас это «всё» уже было платой.       Он снова засыпал не во сне, а в отключке, с залитым потом лбом и трубкой в горле. А перед глазами всё ещё — снежное поле.       И голос Николая:       — Я бы пришёл за тобой… если бы знал, где ты.       И он не понимал, от чего хотелось выть — от боли, стыда или желания поверить, что Николай действительно где-то ждёт.

***

      Клаус не знал, сколько прошло времени, прежде чем сознание снова собралось в одно целое, вынырнув из мутной пелены небытия. Ему казалось, что в мозгу не осталось ни одного связного воспоминания — только фрагменты боли, чужие руки, уколы и чьи-то голоса, скользящие мимо, как гудки кораблей в ночном тумане.       Где-то за спиной голос:       — Показатели в норме. Поверхностные ожоги, но сердечная активность стабильна. Реакция сохранена. Объект в функциональном состоянии.       Сухо, как о моторе, который удалось завести после перегрева. Как будто это тело не его, а просто аппарат, пригодный для дальнейших испытаний.       — Доставьте объект в комнату.       Два охранника взяли его под руки — привычно, без лишней грубости, но достаточно крепко, чтобы даже не пытаться вырваться. Он всё ещё чувствовал слабость — мышечную, нервную, внутреннюю. Но главное — он отчаянно пытался вспомнить, о чём в последний раз говорил Рашер. Что теперь? Что за новая идея? От чего его тело будет гнить на этот раз? Лишь бы тело… Лишь бы не снова тронули то, что внутри.       Камера была другой. Чистая, даже почти уютная: койка с застеленной простыней, небольшой столик, лампа. Только в стене — большое окно с решёткой, и за ним — наблюдательный пункт, в котором он сразу узнал силуэт доктора. И она.       Девушка. Едва ли старше двадцати. Светлые волосы, туго затянуты в пучок, медицинский халат, под которым виднелись тонкие белые кружевные трусики, чулки — не армейские, не тюремные, нарочито женственные, почти праздничные. Бледное лицо, дрожащие пальцы, взгляд вниз. Она не была из персонала лагеря, это было видно сразу. Лицо не запеклось в привычной маске безразличия. Из прифронтового борделя? Из лагеря для принудительного труда? Или просто — из плена, как и он.       Рашер говорил с ней тихо, отрывисто.       — Вы будете стимулировать эрогенные зоны объекта. В случае эрекции — приступить к коитусу. Продолжать до эякуляции. Любые отклонения от реакции — сообщить. В случае неудачи — вам известно, что будет.       Она несколько раз кивнула. Почти незаметно. Как кланялись перед выстрелом.       Затем он повернулся к Ягеру. Выражение лица было почти доброжелательным — эта фальшивая маска, от которой уже тошнило.       — Развяжите ему руки.       Резкий рывок. Верёвки, которые уже вросли в запястья, исчезли. Мышцы ныли, затекшие, но свободные. Руки... были свободны. Впервые за сколько дней? Он не знал. Но и радости не было, его сразу же крепко схватили за плечи. Он почувствовал, что любой неверный жест, и ему свернут шею. Свобода была только условной, как мертвая иллюзия.       Девушка вошла внутрь комнаты, остановилась перед ним. За стеклом щёлкнул фонограф – Рашер начал запись.       — Раздевайтесь, герр Ягер.       Клаус застыл. Впервые за много дней перед ним не было шприцов, не было кабелей, не было ремней. Только девушка и он. Пустая белая комната, койка, прозрачное стекло. И она в одном халате, под которым угадывались обнажённые ключицы.       Нет.       — Я понимаю, вам больше приятны мужские руки. Я могу позвать санитаров, они помогут.       Рывок ужаса внутри, будто ледяной крюк под рёбра. Он сам стал сбрасывать робу. Движения неуклюжие, каждый жест — унижение. Он чувствовал себя под прицелом, будто вся страна смотрит на него: генералы, офицеры, Николай… Когда остался в нижнем белье, Рашер вновь заговорил, голос ровный, медицинский, без эмоций:       — Объект: мужчина, 36 лет. Подопытная: женщина, 21 год, менструального цикла нет, гигиена удовлетворительная. Задача: оценка физиологической реакции на гетеросексуальный контакт. Этап первый: стимуляция. Если эрекция наступает — приступить к коитусу. Цель: эякуляция. В случае отказа от контакта — усиленная медикация. В случае физического сопротивления — обездвиживание.       Клаус стоял, опустив руки. Он не смотрел на девушку. Он знал, что она так же боится, как и он. Что они оба — мясо, просто с разным предписанием. Но это не имело значения. Сейчас у него не было прошлого, не было имени, не было даже чести. Была только комната, стекло, голос за ним. И цена за отказ.       Девушка действовала быстро. Почти без паузы, как будто спешила покончить с этим до того, как сама рухнет. Дрогнувшими пальцами расстегнула халат, сбросила его с плеч — осталась в белье, а затем, не поднимая глаз, скинула и его. Тело — худощавое, бледное, в синяках, с ссадинами на бёдрах. Грудь маленькая, жёсткая, как у подростка. На секунду она замерла, а потом резко двинулась вперёд, усадив Клауса на койку.       Он не сопротивлялся. Ни малейшего движения, ни злости, ни страха. Просто сидел — будто выточенный из камня. Глаза стеклянные, он всё ещё не смотрел на неё. А если и бросал взгляд — мимо, сквозь, словно она предмет, один из сотен в этом лагере.       Она, чуть заикаясь от напряжённого дыхания, опустилась на его колени. Руки скользнули вверх — по бёдрам, по животу. Клаус даже не дёрнулся, только плечи напряглись, когда губы коснулись его шеи. Потом — скулы, потом, уже практически в поцелуе, её губы почти коснулись его рта, и он резко отпрянул.       — Нет, — прохрипел он, не открывая глаз.       Губы — нет. Не губы. Это была последняя граница. Он мог перенести всё — руки, чужое тело, прикосновения, даже грязный ритм чьих-то бёдер. Но не поцелуй. Ни один. Никогда. Там — то, что не стереть. То, что выжигает. Когда-то, очень давно, он пробовал, отрицал себя, спал с женщинами. По нужде, по привычке, «как положено». Они стонали, целовали, обнимали. Но он всегда отворачивался, всегда вытирал губы потом, чувствуя тошноту, как от гнили.       Сейчас было так же. Ещё хуже. Он хотел вывернуться из себя, отсечь нервы, оторвать кожу, но не двигался. Не из страха — из знания. Он знал, что будет, если откажется. Что хуже этого — не смерть.       Он закрыл глаза. Постарался полностью отключиться от тела, от комнаты, от её дыхания.       Думай. Представляй.       Коля. Лицо Николая. Руки. Голос. Касание, которое было добрым. Сцена, вымышленная, но спасительная: кабинет, свет, тепло его тела рядом. Пальцы, скользящие по спине. Ладони, которые не били, не кололи иглой.       Он почувствовал её движение. Поцелуи стали шире, расползлись по груди. Рука скользнула вниз и обхватила член. Он вздрогнул, хотел отключиться.       Ты сам. Это ты сам. Сам себя трогаешь. Это не она, её нет. Сам… сам…       Через минуту что-то сработало. Не возбуждение — физиология. Как при холоде или боли. Не стояк — скорее, рефлекс. Но девушка выдохнула с облегчением, как будто уже видела жизнь после камеры, и сразу же, без промедления, села сверху. Без прелюдий, без слов. Просто направила его в себя и начала двигаться. Внутри Клауса поднялось настолько сильное отвращение, что он зажмурился и хотел выть. С каждой секундой он чувствовал, как его тело предаёт его. Оно принимало это, работало, как машина, как животное.       Он начал впиваться в силуэт Николая. Коля, обнимающий его. Коля, шепчущий «Я с тобой». Коля, прижимающий лоб к его лбу. Он не ушёл. Он остался. Он не смотрит, как на врага. Он… он любит.       — Коля… — сорвалось с его губ, едва слышно.       И тут же рука девушки легла на его рот.       — Заткнитесь! — прошипела она в ужасе.       Реальность хлынула, как ведро помоев. Она всё ещё была на нём. Камера. Ритм. Стекло. Рашер. Всё снова вернулось. И чтобы заглушить это имя, это слово, которое могло разрушить всё, она начала стонать. Громко, нарочито, театрально, глядя за стекло. Как шлюха, играющая роль. Как ученица, повторяющая выученное.       Он задрожал. В теле — рвотный спазм. В горле — сухой сдавленный хрип. Женский стон у самого уха, как сирена в аду.       — Прекратите… — прошептал он, на грани.       Она не слышала. Или не хотела слышать. Она боялась больше, чем он. Он видел это. Она спасала себя, как могла. Он не винил. Он ненавидел всё это, но не её. Но эрекция исчезла совсем. Он был мёртв изнутри, всё, что могло отозваться, умерло. Даже боль перестала быть болью — осталась пустота. Она не поняла сразу. Но когда поняла — испугалась. Начала двигаться чаще, сильнее. В отчаянии, ужас в глазах, как будто могла разогнать смерть движением бёдер.       — Хватит! — сдавленно выкрикнул Клаус.       Он сжал пальцы, вцепился в её плечи, резко сбросил с себя, так, что она упала на пол, ударившись локтем о край койки. Он сел, сгорбившись, руки дрожали. Половые органы — в боли, в слизи, в унижении. Внутри — только холод. Он трясся, как в лихорадке, чувствовал, как тело хочет извергнуть само себя. Как если бы в него проникла гниль, не снаружи, а изнутри.       — Это не я… — прошептал он. — Это не я, это не моё тело…       Он смотрел на ладони. Словно пытался понять, принадлежат ли они ему. И всё ещё чувствовал её бедра, губы, руки. Они влипли в него, как грязь под кожей. Только потом он заметил, что из носа течёт кровь. Просто так, без причины.       Дверь открылась с глухим звуком, будто лязгнули замки в преисподней. Зигмунд Рашер появился, как всегда, в идеально выглаженном халате, с расстёгнутыми верхними пуговицами, будто просто шёл на рутинный осмотр. Но в его глазах, в этой мерзкой полуулыбке, было что-то извращённое, тёплое, почти нежное, как у человека, который собирается разрезать живую плоть и думает, с какой стороны будет «красивее».       — Ну-с, — проговорил он, протянуто, с удовольствием, — посмотрим, что у нас тут.       Двое охранников вошли следом, как механизмы. Сработали чётко: взяли Клауса под руки, пригнули к стенке, зафиксировали его тело. Он не сопротивлялся, только опять закрыл глаза. Это стало единственным способом не сойти с ума: не видеть.       Рашер подошёл ближе. Перчатки уже были на нём — тонкие, латексные, скрипящие при движении. Он опустился на корточки, вровень с телом Клауса, и с методичной, почти ласковой деликатностью положил руку ему на бедро.       — Спокойно, герр Ягер. Медицинский осмотр.       Пальцы сжали основание пениса, разгладили кожу, провели по головке — всё в тишине, только дыхание охранников и мерзкое причмокивание перчатки. Как будто он проверял состояние лабораторного образца, без признаков стыда, без намёка на то, что перед ним человек.       — Эрекция отсутствует, — констатировал Рашер с почти весёлым облегчением. — Спонтанной реакции нет. Даже остаточной. Гипотетический оргазм не достигнут. Прямая вагинальная стимуляция в стандартных условиях не вызвала устойчивого полового возбуждения. Причина: вероятное органическое или психогенное отторжение женского пола, степень — тяжёлая.       Он встал, стряхнул пальцы — с отвращением, как будто трогал падаль. Повернулся к девушке.       Та сидела на полу, прикрыв грудь руками, и с каждой секундой отодвигалась по полу назад, словно это могло её спасти. В её глазах было животное, первобытное осознание, что то, что будет сейчас — хуже. Гораздо хуже.       Рашер подошёл с вежливой, старомодной учтивостью. Наклонил голову, как будто ждал аплодисментов:       — Ах, фройляйн… Задача была такой простой.       Он развёл руками.       — Немного театра. Немного кожи. Немного биологии. И, конечно, результаты. Мы все хотим результатов, правда?       Он вытащил бумажку из нагрудного кармана — формуляр. Подписал.       — Lagerabschnitt D, — проговорил он. — Перевести туда сегодня же.       Он даже не взглянул на неё.       — Там ищут женщин для низкотемпературной стимуляции. Очень нужный проект. Надо же кому-то помочь науке.       Девушка коротко вскрикнула, а потом начала выть — не плакать, именно выть. В голосе было всё: страх, мольба, сознание приближающейся агонии.       Рашер вернулся к Клаусу, отряхивая руки, словно весь этот эпизод был грязной, но нужной частью его утреннего обхода.       — Ну а вы… — он присел снова, вглядываясь в лицо Ягера. — Импотенция, да? Или просто моральный конфликт? Впрочем, не важно.       Губы Рашера изогнулись в улыбке, за которой читалось презрение и что-то почти сексуальное.       — Даже если ваше тело отказывается, я заставлю его слушаться. Наука любит покорных.       Он щёлкнул пальцами. Один из ассистентов подал ампулу и шприц.       — Препарат экспериментальный, но вызывает стойкую эрекцию за счёт стимуляции кровенаполнения и болевых рецепторов.       Он ввёл иглу быстро, привычно — в основание члена, даже не удосужившись дать анестезию. Боль пришла сразу. Жгучая, режущая, как будто туда вливали кислоты. Клаус дёрнулся, зашипел и тут же снова упал в оцепенение. Через несколько секунд член начал подниматься — медленно, неестественно, словно это делало чужое тело. Против воли. Против желания. Против всего, чем он был.       — Вот видите? — Рашер выпрямился. — Организм работает, вопрос лишь в дрессировке.       Он сделал паузу, потом повернулся к охранникам:       — Отвести обратно в камеру.       Больше он ничего не сказал. Слова не понадобились, чтобы передать главный смысл: разрядки не будет. Это было наказание. Его оставят — с телом, которое хочет, и разумом, который кричит от ужаса. Тело — в ярости, разум — в клетке. А между ними — тишина. И улыбка Зигмунда Рашера, врезавшаяся в череп, как шрам.

***

      Та же койка. Та же темнота. Тот же затхлый воздух, насыщенный потом, химикатами и чем-то ещё — сладковато-гнилым, как в морге. Клаус лежал на спине, голый, привязанный за запястья и лодыжки, ремни врезались в кожу, но он уже не чувствовал. Он почти не чувствовал ничего. Почти.       Глаза закрыты. Спасение только в темноте внутри себя. Но и там не было света. Сознание металось, судорожно и безуспешно ища хоть какую-то опору, хоть одну живую мысль, не заражённую этим адом. Оно всегда возвращалось к одному.       Николай.       Он появился в уме так, как появлялся всегда — живой, чистый, живущий где-то вдалеке. Его руки, его голос, то движение плеч, когда он вглядывался в прицел... Клаус сжался — это воспоминание было языком пламени на открытой ране. Но в этот раз образ вызвал не утешение, а рвотный спазм. Тело сотрясло, в горле поднялась горечь. Он едва не захлебнулся, стиснул зубы. Внутренний голос — уже не его собственный, а ставший чем-то чужим, ядовитым и абсолютно точным — зазвучал в голове.       Оставь его. Хватит вспоминать то, чего нет. Он жив, он счастлив. Где-то далеко и без тебя. И даже если бы всё было по-твоему… Если бы он любил тебя, если бы простил, если бы пришёл сюда. Что бы ты сказал? Что ждал? Что любишь? Этим телом? Этим вонючим, поганым телом, которое не сопротивлялось. Которое отдалось. Которое лапали, трахали, как бордельную шлюху в бараке для унтер-офицеров. Он бы даже не прикоснулся к тебе. Он бы отвернулся. Ты — грязь. Ты — ничто. Не смей марать его собой.       Губы Клауса дрогнули. Беззвучно. Он не знал, то ли хотел что-то сказать, то ли просто внутренне вскрикнуть — от боли, от стыда, от невозможности стереть себя изнутри. Он сжал челюсти, мышцы живота дёрнулись. И тут пришла она — новая волна боли. Препарат, введённый ранее, перестал действовать — эрекция спала, медленно, мучительно, как умирающее животное. Но из-за того, что семя не вышло, всё, что должно было завершиться — осталось в теле. Перенапряжение, застой, кровенаполнение, воспаление.       Боль в паху была жгучей, тупой и настойчивой, как будто туда вбили раскалённый кол и теперь медленно проворачивали. Яички налипли к бёдрам, словно от внутреннего жара, и отзывались резкой, волнообразной резью при каждом неосторожном вдохе. В области паха распирало, всё изнутри распухло, отекло, требовало выхода. Но выхода не было и не будет.       Это не было похоже на обычную боль — это было мучение, телесное извращение, агрессия физиологии, кара за неестественное возбуждение без конца. Спазмы начинались внизу живота и ползли вверх, как лихорадочные судороги. Иногда Клаус непроизвольно вздрагивал. Иногда издавал короткий, сдавленный стон, даже не осознавая.       Он бы сделал всё, чтобы потерять сознание. Но сознание держалось — упрямо, с какой-то садистской силой. Ночь тянулась, как пытка. Он лежал, как мясо, с воспалённой плотью, покрытой потом, в котором была и боль, и стыд, и всё то, что уже нельзя было отмыть. И повторял про себя, с каждой болью всё яростнее:       Не думай о нём. Не вспоминай. Ты не имеешь права. Ты не тот человек. Ты уже не человек вообще.

***

      Николай сидел у ручья, осторожно сжимая ладони, словно боясь расплескать хрупкое чудо — холодную воду, что тихо журчала между камней. Влажные пальцы дрожали, когда он подносил руки к губам. Внезапно солдатские инстинкты вздрогнули, цепко ухватив ощущение чужого присутствия. Он вздрогнул, резко вскочил, руки ловко сжали винтовку, прицел — холодный, точный.       Перед ним стоял Ягер. Тот самый, с той вышки на полигоне, вырезанный из памяти словно стальной контур, но теперь с утраченным весом и жесткостью. Роба — странный, чуждый наряд, напоминающий о том, что носил сам Николай, когда был пленён.       — Ты же умер... — голос сдавленный, будто пытается поверить в увиденное, но пронзительно ясный. — Я был уверен, тебя уже...       Клаус качнулся, глаза расширились до стеклянной пустоты, в них смешались удивление и бездонная усталость.       — Я?.. Да... я... — слова хрипели из горла, он закашлялся, и изо рта хлынула густая, тёмная субстанция — не кровь, а словно сама гнилая тьма, смесь кишок и червей, какой-то омерзительный яд, вызывающий позыв на рвоту.       Николай отпрянул, сердце замерло.       — Я умер... — тихо, но с мучительной решимостью двинулся Клаус к нему, шатаясь, будто марионетка на нитях, бледное лицо безжизненно поблекло, а глаза — стеклянные и полные безысходности — смотрели прямо в душу.       Внезапно Ивушкин проснулся в холодном поту. Ночь над лагерем партизан была ясной, звёзды мерцали как холодные огоньки, а воздух пахнул костром и свободой. Несколько дней он уже был здесь, наконец мог нормально есть, спать, ощущать тепло огня на коже.       Но покоя всё ещё не было.       — Ты меня даже во сне не отпускаешь, фриц проклятый... — прошипел он, переворачиваясь на бок, пытаясь ускользнуть от мучительных мыслей.       И всё же, глубоко внутри, словно тлеющая искра, залегла тревожная мысль, которой не должно было быть.       Что с тобой, Николаус?..