In seinem Schatten

      Сначала только темнота. Не та, что бывает по ночам в лесу, где сквозь кроны иногда всё же пробивается бледное серебро луны. Не та, к которой глаза привыкают, где можно различить контур стены или собственных пальцев. Нет, здесь другой мрак. Абсолютный, густой, как скисшее молоко, как старая кровь. Он давил, лез под ногти, заползал в уши. Даже собственное тело Клаус больше его не ощущал. Только слабое тепло под рёбрами, пульс в горле. И сырость.       Он сидел на узкой койке — железная решётка и тонкая клеёнка. В одном углу стояло ведро, в другом — жестяная кружка с водой, иногда он нащупывал её руками. Пил, не потому что хотел, а потому что в горле становилось вязко, а желудок словно покрывался наждаком. Он не ел с тех пор, как его сюда затолкали. Рашер сказал: «Наблюдение. Сенсорная депривация. Первая фаза». И закрыл за ним дверь.       В первый день Клаус пытался отсчитывать время. На вдох, на выдох. Он делал зарубки ногтем на стене, потом понял, что просто царапает воздух. Стен нет, есть бесконечный чёрный гул, в котором плавает его сознание, как дохлая рыба в тине. В голове пустота. Не холодная и спокойная, а жужжащая, трепещущая. Мысли как мошки. Сначала было: «Где я?», потом: «Когда меня вытащат?», а теперь только эхо. Он ловил чужие голоса, будто за тонкой стеной кто-то разговаривал. Шёпотом, на французском. Потом — русский. «Младший лейтенант...» — шепнул чей-то голос, и сердце сжалось. Лейтенант. Кто лейтенант?       Он схватился за это слово, как за спасательный круг. Кто-то был лейтенантом. Кто-то... важный. У него было имя. Оно… не вспоминалось. Ни одно. Ни фамилия, ни черты лица. Всё исчезло, как страницы книги, промокшей под дождём — только потёки.       На второй день боль пришла волнами.       Плечи ныли от холода или, может, от того, что он сутками не двигался. Затылок пульсировал. И паника. Она не сразу подползла. Сначала Клаус услышал собственное дыхание — слишком громкое, слишком учащённое. Пульс в висках. Он встал вслепую, ногами ощупывая пол, и ударился плечом о стену, потом о другую. Потом снова сел, обняв себя за плечи, как ребёнок.       И заплакал.       Не от боли, от того, что мир перестал существовать. Было ощущение, будто всё, что он знал — форма, имя, раны, приказы, шум мотора — это сон, не больше. А теперь он проснулся в настоящем. И настоящая жизнь — вот она: четыре стены, жёсткая койка, ведро и тьма.       Он пытался вспомнить лицо, хотя бы одно. Родитель, друг, офицер, женщина — кто-нибудь. И тогда внутри словно что-то щелкнуло. Вспыхнули черты. Русые волосы, яркие глаза, тонкая улыбка. Молния памяти. Человек, который держал его за руку. Кто он был? Имя...       — Н... — выдохнул Клаус. — Ник...       И всё.       Мрак ударил обратно. Отзеркалил воспоминание, превратил его в мокрое пятно, стёр.       Никто. Ничего.       Он забился в угол, обхватил голову. Сердце билось в горле, пальцы онемели. Паническая атака пришла без объявления, резко, будто кто-то снова включил ток. Ноги задрожали, горло сжалось, хотелось кричать, но он не сделал этого. Потому что знал: крик откроет дверь. А за дверью будет Рашер. А когда приходит Рашер — становится хуже.       Он начал монотонно, механически качаться взад-вперёд. Считал: «Один. Два. Три». Он делал это часами. Иногда слышал, как кто-то дышит — рядом. Шаги. Звук за дверью. Кто-то капал воду в ведро, смеялся. Шаги исчезали.       Он пытался заснуть. Но темнота это не сон. В ней нет снов, есть только безвременье. Иногда он закрывал глаза и видел белую вспышку. Иногда — пепельное лицо женщины, которую ему подсадили в камеру, её руки, её запах. Потом рвота, боль, и голос Рашера: «Отвращение — тоже реакция».       Теперь не было ни отвращения, ни реакции.       Была только пустота.       Иногда он тёр себе запястья, чтобы помнить, что существует. Иногда не сильно бился лбом о стену, просто чтобы почувствовать боль, поймать себя. И всё равно терялся в омуте. Мысли шли кругами. Кто я. Кто ты. Где они. Зачем всё.       На третий день — если это был третий — он начал говорить сам с собой. Шёпотом. Пытался вспомнить молитвы, всё перепутал. Сначала читал Vater unser, потом перешёл на Pater noster, потом — на бессвязный немецкий детский стишок, который его мама пела ему в Касселе.       "Alle meine Entchen..." — прошептал он, и рот скривился, потому что он вспомнил мать. Но не её лицо. Только голос. И странный лебедь, плывущий по озеру. Все мои утята плавают на воде...       Потом — тишина. И снова тьма.       Когда дверь наконец открылась, свет ударил в глаза, как удар хлыстом. Клаус застонал и отвернулся. Слёзы, пот, кожа в язвах. В углу валялась перевёрнутая кружка. Он не ел. Не мылся. Он не жил — он ждал.       — Доброе утро, герр Ягер, — голос Рашера был как пощёчина. Слишком бодрый, слишком довольный. Слишком живой.       Клаус не ответил, только закрыл глаза, пытаясь нырнуть обратно в темноту. Ту, что теперь стала лучше, чем свет. Ту, где его не звали по имени, которого он больше не чувствовал как своё.       Он уже знал: сегодня будет хуже.       И всё равно не закричал.

***

      Рашер стоял посреди нового, свежего, недавно покрашенного кабинета, который был по особенному невыносим. Ещё пару дней назад комната пустовала обшарпанная, гулко отдающая шаги в бетонный пол. Теперь же она стала сценой, подмостками. Псевдожилищем для представлений, которые не нуждаются в зрителях, только в участниках. И в палаче.       Кровать — аккуратная, застеленная серым шерстяным одеялом, с подушкой, набитой свежей соломой. Письменный стол — массивный, с чернильницей и перьевой ручкой, как когда-то в Тюрингии. На стене тактическая карта, бессмысленная теперь, но важная для антуража. На ней Берлин, Дон, Сталинград… фигуры войны, затвердевшие в нарисованных стрелках. В углу шахматная доска: партия замерла на моменте жертвы ферзя. В центре у стены бюст Гете и обнажённый юноша в бронзе. Бокалы из толстого хрусталя. И тот самый запах ликёра, вонзившийся в память, как заноза — настойчивый, густой, сладкий до тошноты. Комната напоминала тот вечер. Не в точности, но угадать было легко.       У двери, лениво опираясь на косяк, стоял Вальтер Грим. Без фуражки, с непокрытой головой, с сигаретой, в которой пепел ещё не тронулся. Он усмехнулся уголком губ:       — В последнем отчёте вы писали, что у Ягера явные признаки амнезии. Тогда к чему это всё, Рашер? Он, скорее всего, не узнает даже собственного лица, не то что кабинета.       — Во-первых, — спокойно начал Зигмунд, — далеко не факт, что не вспомнит. Вы недооцениваете силу сенсорных отпечатков. Ассоциативные узлы, как их называют в Венском институте, всё ещё живы в глубинных слоях памяти. У него могут быть вспышки, фрагменты. Как больной узнаёт запах кухни и вдруг плачет, не зная почему. Во-вторых, даже если он не вспомнит, подсознание среагирует. И, в-третьих... — тут он провёл рукой по спинке стула, на котором когда-то сидел Клаус Ягер в парадной форме, — …даже если всё это останется пустой декорацией, представление будет незабываемым.       Вальтер слегла отстранено кивнул. Он понимал, это был конец. Конец человека, который прежде держал в страхе ротный состав, отдавал приказы без дрожи в голосе, дышал в лицо страху. Конец штандартенфюрера СС не на поле боя, а на театральной сцене, где актёры были заключёнными, а роли мерзкими, унижающими, окончательными.       — Я подготовил несколько заключённых, — продолжал Рашер. — Особо агрессивных, склонных к насилию. Я пообещал им хлеб, табак и облегчение режима. Одному даже перенос в женский барак, если всё сделает как следует. Поверьте, они рвутся в бой. Немецкий офицер, мужчина, когда-то казавшийся всемогущим. Для них это не просто акт. Это месть. Удовольствие. Власть.       Вальтер затушил сигарету, не докурив.       — И не возникало… сомнений? Почему, вдруг, им отдают немца?       — Некоторые интересовались, — усмехнулся Рашер. — Они уже показательно расстреляны за лишние вопросы. Остальные умные, им не нужно знать, кто он. Я даже сниму розовую метку с его робы. Иначе кто-нибудь подумает, что он, мол, из этих, что ему это по вкусу. Нет. Пусть верят, что перед ними обычный офицер. Немец. И пусть думают, что он испытывает ад, что каждое прикосновение вызывает у него отвращение, боль и унижение. Это важно. Очень важно, чтобы они не щадили.       Он на секунду замолчал, потом выдохнул от затаённого восторга, будто внутренне уже наслаждался будущим спектаклем.       — Завтра.       Он посмотрел на часы.       — А пока... выпустить главного актёра. Промыть, подстричь, привести в порядок. Он должен выглядеть... узнаваемо. Хотя бы в первый акт. Потом уже всё равно.

***

      Старый лес принимал их обратно без особого радушия. Мокрые от росы сосны хрустели под ногами, обдавая лицо холодным дыханием. Цистерна на полозьях скрипела и тяжело вздыхала, будто сама упрекала за то, что её вытащили из забвения. Два дня туда, два обратно. По просекам, под немецкими самолётами, через мост, который, казалось, рухнет от громкого слова. Но теперь она была здесь — пятнистая от копоти, с криво нацарапанным "Не курить!" на боку.       — Ну што, мать его, привезли зверу топливо, — сказал Василёнок, хлопнув ладонью по металлу. — Теперь, может, он снова зарычит.       — Или р-рявкнет, — добавил Серафим, вытирая лоб. — А то мы тут, как кочегары без печки.       Лагерь встретил их напряжённой суетой. На фоне было слышно, как девушки гонят самовар, с детским упрямством споря, можно ли туда кидать сушёную кожуру апельсина, найденную в немецкой посылке. Маруся вытирала руки о фартук, подзывая Демьяна к перевязке, а совсем молодые ребята рядом спорили о том, какой траекторией удобнее ставить мину, если враг пойдёт не по дороге, а по болоту. Обычные разговоры, обычные заботы выживших.       Коля стоял в отдалении, придерживая ремень автомата, и слушал скрип цепи на цистерне, как будто она пела что-то важное, но давно забытое. Он устал до ломоты в спине, до звона в ушах. Но дело было не в этом. Его пальцы внезапно задрожали. Прямая, простая дрожь. Он поднял руку, ладонь была влажной, как после лихорадки. Всё внутри будто на миг опустело, как при падении с высоты во сне. Ни мысли, ни звука, только тишина, которая пульсировала где-то под рёбрами.       — Коль, ты чего? — тихо спросила Аня, подходя и касаясь его плеча.       Он вздрогнул, глянул на неё и не сразу узнал, будто бы увидел сквозь слой воды.       — Ничего… Показалось. Всё хорошо.       Она не поверила, но не стала спорить, вместо этого обняла его за талию, крепко и бессловно. Он наклонился, прижался лбом к её макушке, вдыхая запах дыма, хвои и жизни.       А рядом Василёнок зажёг самокрутку, глядя на запад.       — Значит, Бавария… — произнёс он почти шёпотом, не к кому-то конкретно. — Значит, в зноў путь. Будем резать по хребту.       И тень медленно поползла по небу, словно кто-то закрыл ладонью солнце далеко-далеко на юге.

***

      Дверь открылась беззвучно, будто входили в операционную. Клауса почти бережно втолкнули внутрь, как вещь, которую боялись повредить до начала. Он шагнул неуверенно, босые ноги вязли в мягком ковре, которого раньше здесь не было. Вода с мокрых волос стекала за воротник чистой серой робы без розового треугольника. «Как тогда», — мелькнуло где-то в глубине сознания, но мысль тут же рассыпалась.       Кабинет. Подсознание тут же дано картинку.       Тот же письменный стол с чернильницей, та же шахматная доска, даже фигуры стояли так, будто их только что отодвинули. Бокалы из толстого хрусталя, наполненные до половины золотистой жидкостью. И запах — сладкий, удушливый, впившийся в память, как шрам.       — Эксперимент номер сто двадцать семь. Цель: формирование устойчивого отвращения к гомоэротическим стимулам через негативное подкрепление, — голос Рашера звучал ровно, будто он диктовал протокол.       Клаус медленно повернул голову. Двое, заключённые. Грязные, с перебитыми носами, с глазами, в которых читалось не просто послушание, а предвкушение. Один нервно облизывал губы, другой скрежетал зубами, будто разжёвывал невидимый кусок мяса.       — Объект не избивать. Весь процесс в сознании... — продолжал Рашер, поправляя манжет.       И тогда Клаус разом понял. Без намёков, без полутонов — чистый, животный ужас, вырвавшийся из-под слоёв апатии, в которую он погрузился за эти недели.       — Нет... — его голос сорвался в хрип.       Обычно перед этим его раздевали. Обычно он кусал руки конвоиров, получал пощёчины, слышал равнодушное: «Объект не бить». Но сейчас...       Сейчас всё было по-другому.       — Я понимаю, герр Ягер, вы уже плохо помните... — Рашер сделал шаг вперёд, — ...но мы буквально воссоздали вашу мечту. Кабинет. Ликёр. Русский пленный, которому вы отдадитесь. Не Николай, но можете называть его так, он не против.       Кто-то в углу тихо засмеялся. Клаус рванулся к двери, впервые за месяц побежал. Его поймали легко, руки схватили за запястья, прижали к столу.       — Нет! Нет, вы не можете...       — Можем... — Рашер отошёл, чтобы не мешать процессу. — Начинайте.       И тогда Клаус закричал. Не просто крик, мольбу, истерику, последний вопль разума, который на секунду очнулся, чтобы осознать весь ужас целиком. Из тени, не замеченный до этого, Вальтер Грим улыбнулся. Клаус рванулся снова, но руки уже впились в его плечи, пригвоздив к краю стола. Дерево вдавилось в рёбра, чернильница опрокинулась, и синие капли растеклись по карте, заливая Берлин, Дон, Сталинград, словно сама война теперь тонула в этой жиже.       — Не надо... — его голос сорвался в шёпот, но тут же взлетел до визга, когда пальцы кого-то чужого впились в бёдра, резко дёрнув вниз серую ткань. — Прекратите! Прошу!       Боль пришла неожиданно, тупая, разрывающая, будто в него вогнали раскалённый лом. Он закричал, но звук тут же захлебнулся в собственной слюне. Тело дёрнулось вперёд, лбом ударившись о карту, но руки держали крепко, не давая упасть.       — Интересно... — Вальтер прикурил новую сигарету, наблюдая, как спина Клауса выгибается в немом спазме. — Было ли что-то у этого ублюдка из его извращений... или это его первый раз?       Рашер усмехнулся, поправляя перчатки:       — Неважно. Смотри, как извивается. Почти от удовольствия.       Клаус услышал это, его пальцы вцепились в край стола, ногти царапали в дерево, но боль не утихала, она растекалась понизу живота, жгучей волной поднимаясь к рёбрам. Что-то тёплое и липкое стекало по внутренней стороне бёдер. Кровь.       — Нет... нет, нет... — он замотал головой, слюна брызгала на карту.       Второй, тот, что стоял сбоку, схватил его за волосы, резко запрокинув голову.       — Открывай, сука, — прошипел он на русском, прижимаясь к его лицу. Запах гнили, пота, немытой плоти.       Клаус сжал зубы.       — Продолжите противиться и за сегодня это будет не один раз, — голос Рашера прозвучал чётко, как приказ на плацу.       Пауза. Потом челюсти сами разжались от ужаса. "Только не снова, только не ещё раз..." Но когда грубая плоть коснулась губ, тело взбунтовалось само. Зубы сомкнулись инстинктивно, не до конца, но достаточно, чтобы услышать вопль и почувствовать вкус соли.       — Ах ты свинья!             Пощёчина оглушила, голова дёрнулась вбок, в ушах зазвенело, но хуже было то, что последовало дальше. Пальцы вцепились в челюсть, насильно разжали её, и вот уже горло заполнялось чем-то тёплым, живым, давящим на корень языка.       — Глубже, — сказал кто-то сверху.       Он попытался вырваться, но тело уже не слушалось. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной и кровью из разбитой губы. Каждый толчок загонял воздух из лёгких, каждый новый рывок заставлял желудок сжиматься в спазме. Потом его вырвало прямо на стол, на карту, желчь, кровь смешались с чернилами, расплываясь ещё большей лужей.       — Продолжайте, — проговорил Рашер.       И они продолжили теперь уже вдвоем. Боль стала огненной полосой, разрывающей тело пополам. Крики превратились в хрип, в животный вой, в нечто, что уже не было человеческим голосом. Где-то вдали Вальтер засмеялся, затягиваясь сигаретой.       — Вы правы, доктор... представление и правда незабываемое.       А бокалы на столе всё звенели. Будто аплодировали.

***

      Горло сжалось в последнем судорожном спазме, когда густые, тёплые струи хлынули ему в рот. Пальцы впились в его челюсть, сжимая её с такой силой, что кости хрустнули.       — Глотай, — прошипел сверху хриплый голос.       Он попытался выплюнуть, закашлялся, но сильные ладони сдавили скулы, заставив сделать глоток. Горло обожгло, словно проглоченный огонь, и тут же сработал рвотный рефлекс, но его снова зажали, не давая исторгнуть.       — Всё, герр Ягер, всё... — Рашер где-то рядом, его голос ровный, почти утешительный.       Потом его отпустили, он рухнул на колени, давясь, слюна и семя стекали по подбородку, но хуже было другое — жгучая, раздирающая пустоту внизу живота. Там тоже было мокро, липко, и когда он инстинктивно потянулся рукой назад, пальцы наткнулись на что-то тёплое и вязкое. Кровь. Сперма. Тело вдруг перестало слушаться. Он упал навзничь, ударившись затыком о пол, но даже не почувствовал боли, только бесконечную дрожь, бившую по нервам, как током.       — Зафиксировать реакцию: тремор, неконтролируемая мимика, признаки острого психоза... — Рашер склонился над ним, делая пометки в блокноте, будто наблюдал за лабораторной крысой.       Ягер быстро, судорожно отполз, как раненый зверь, забивающийся в нору. Угол комнаты. Там было темнее, там не было их. Но они всё ещё смотрели. Его тело тряслось не плавной дрожью, а резкими, прерывистыми толчками, будто внутри кто-то дёргал за нитки. Глаза не фокусировались, слюна капала на грудь, а из горла вырывались звуки, которые даже отдалённо не напоминали человеческую речь.       — Интересная реакция, — задумчиво проговорил Рашер.       Вальтер фыркнул, разглядывая Клауса, как коллекционный экспонат.       — Ну что ж, теперь он точно запомнит.       Они подошли вместе, Рашер первым присел на корточки, изучающе склонив голову. Потом протянул руку и провёл пальцами по щеке Клауса, медленно, как будто проверяя текстуру кожи.       — Не... не трогайте... — голос сорвался в хрип, а тело резко дёрнулось, пытаясь отползти ещё дальше, но стена уже упиралась в спину, бежать было некуда.       Рашер усмехнулся и повторил жест теперь уже задевая мокрые от пота и слёз волосы, приглаживая их с преувеличенной, почти материнской заботой.       — Вы сделали это прекрасно, герр Ягер. Настоящий профессионал.       Клаус завыл. Не заплакал, не закричал, именно завыл, как загнанный волк, которому перебили лапы. Его пальцы вцепились в собственные волосы, рвали их, будто пытались содрать с себя хоть что-то, лишь бы не чувствовать этого прикосновения.       — Принесите инструмент, — сказал Вальтер, не отрывая глаз от зрелища.       Конвоир вышел и вернулся с металлическим прутом, на конце которого краснела раскалённая докрасна свастика.       — Ну что ж, — Вальтер взял его, повертел в руках, будто проверяя нагрев. — Было бы логично сделать это ещё раньше.       Клаус увидел, понял. И закричал до того, как железо коснулось кожи.       — Нет!       Но это уже не имело значения. Рашер крепко взял его за плечо, прижимая к стене, а Вальтер прицелился, на секунду задержавшись, словно давая тому осознать, что сейчас будет ещё больнее.       Потом шипение. Запах горелого мяса. И новый, нечеловеческий вопль, сорвавшийся с губ Клауса, когда свастика вжалась в плоть, оставляя на ней чёрный, дымящийся след.       — Теперь ты наш, — прошептал Вальтер, отрывая железо.       А Рашер тем временем уже делал новую запись в протоколе.

***

      Камера. Тишина, прерываемая только скрипом пружин, когда Клаус дёргает привязные ремни. Его запястья полностью в кровоподтёках, он рвался так часто, что кожа не успевала заживать.       Дверь открылась без стука.       — Опять не спите? — голос Ингрид звучал устало, но без раздражения. Она привыкла.       В руке у неё была миска, что-то жидкое, тёплое, с запахом картофеля. Раньше он ел. Молча, с пустым взглядом, но глотал автоматически, как машина. Сегодня — нет. Ложка коснулась губ, и он резко отвёл голову, стиснув зубы.       — Герр Ягер, — она нахмурилась, — не поедите и будет хуже.       Хуже? Он замер, потом медленно повернул к ней лицо. Глаза красные, опухшие, но в них впервые за месяц вспыхнуло что-то осознанное. Вызов.       — Пусть, — его голос был хриплым, будто разорванным изнутри. — Пусть будет хуже.       Ингрид замерла. Раньше он не говорил. Только плакал или что-то бессвязно шептал.       — Вам вколют гормоны, — попробовала она, но тут же пожалела.       Он засмеялся. Тихо, беззвучно, только плечи затряслись. Потом резко дёрнулся вперёд, натягивая ремни, и она инстинктивно отпрянула.       — Вскройте! — его крик ударил по стенам, отскакивая эхом. — Вскройте меня на живую! Начните с живота! Рвите!       Слюна брызнула на подбородок, глаза полезли на лоб, жилы на шее надулись, как верёвки.       — Я задыхаюсь! Сделайте это сейчас!       Ингрид резко встала, миска опрокинулась, суп растёкся по полу. Она не стала поднимать. Просто сделала пометку в карте — «Отказ от еды. Истерический приступ» — и вышла, плотно прикрыв дверь. Но даже через толстую сталь слышала, как он кричит. Истерически, разрывая горло, полный такого отчаяния, что ей показалось, он умрёт прямо сейчас. Не от голода, не от пыток. От того, что сердце не выдержит. Рашер всегда говорил: "Следите, чтобы он не умер". Но впервые ей показалось, что смерть уже здесь.       И Клаус зовёт её.

***

      Где-то на границе Польши и Чехословакии, в кромешной тьме, Т-34, окружённый партизанскими тенями, рванул вперёд сквозь дым и свинец, а Николай, прижатый к холодной броне, впервые за двадцать пять лет почувствовал, как сердце сжалось так остро, будто кто-то вонзил в него раскалённый штык. Он не понимал, отчего. Будто где-то в мире оборвалась нить, которую он даже не догадывался, что держал.