Художник

      С тех пор я каждый день встречал мальчишку в тоннеле, но никогда больше и близко не подходил к месту его творчества. Я быстро проходил мимо, стараясь не смотреть в его сторону, но голова словно сама поворачивалась туда, где странный художник создавал очередное волшебство.       Я мельком умудрялся рассмотреть незаконченные наброски парня, в которых до странного ярко ощущались глубина, эмоция, жизнь. Я заметил одну интересную деталь: несмотря на улыбки позирующих людей, изображённые на холсте лица были грустными, задумчивыми, потерянными, любыми, но только не счастливыми. Это было неподатным. Но конечно же главный вопрос, не дающий мне покоя — как он вообще «видит» натуры?       Эта загадка мучила меня день, два, неделю, месяц. Я всячески старался выкинуть из головы навязчивую мысль, странного парня и его необыкновенные рисунки, но это было затруднительно, учитывая, что я встречал парнишку ежедневно. И я опять поддался соблазну наблюдать за удивительным парнем издалека, удивляясь его постоянной занятости, ведь я ни разу не видел мальчишку свободным.       В тот день я решил уйти пораньше. С самого утра сильно болела голова, да и общая слабость мешала сосредоточиться на работе. Я быстро раскидал неотложные дела, оставив малоприятную рутину на завтра. Быстро собравшись, я попросил секретаря не беспокоить меня по пустякам и, отключив звук в телефоне, спустился на подземную стоянку. Дорога до парковки прошла без эксцессов, и ещё засветло я спустился в хорошо знакомый тоннель.       Внутри стояли обычные гам и суета, однако от ленивого созерцания окружающей обстановки меня отвлекли звуки ссоры, раздающиеся с закутка, где обычно устраивался молодой художник. Самого парня не было видно: его закрывали две широкие спины в чёрных кожаных куртках с яркими эмблемами какого-то байкерского клуба, размахивающие внушительными ручищами и возмущённо предъявляющие претензии, видимо, к моему шапочному знакомцу.       — Ах ты, маленький пидорок, ты пощупать меня решил? — едко поинтересовалась одна из квадратных фигур, нависая над кем-то прижатым в тёмный засорённый угол.       — Санёк, так, может, ты ему приглянулся? — насмешливо протянул второй и демонстративно пощупал себя за клин.       — Меня не возбуждают тощие уродцы, — хохотнул первый и, громко харкнув, сплюнул себе под ноги.       — Я лишь попросил ощупать ваше лицо, — раздался знакомый звонкий голос из-за быкообразных фигур. — Вы сами хотели получить портрет.       — Сдался мне твой портрет, идиот, если мне будет нужно моё изображение, я сфотографируюсь, — заржал мужик и огляделся вокруг.       Стоящие вокруг люди настороженно отвели глаза и, втянув головы в плечи, поспешили по своим делам: связываться с неадекватными амбалами желания ни у кого не возникло. Но я никогда не отличался сильно выраженным чувством самосохранения, поэтому направился прямиком к парнишке и уже на подходе громко заявил:       — Что здесь происходит?! Я ещё вчера договорился с художником на это время!       Качки, как по команде, одновременно обернулись ко мне и удивлённо выпучились на мою недовольно скривившуюся физиономию. Хотя их «бульдогообразные» лица не были «обезображены» наличием хоть минимального интеллекта, здоровякам, видимо, хватило ума рассмотреть у неожиданно прервавшей их перформанс личности и крепкую, накачанную фигуру, и дорогую, качественную одежду, и тщательно транслируемую целенаправленную враждебность.       Я видел по глазам, что один из них ещё, возможно, и решился бы на открытый конфликт с незнакомым здоровым мужиком с неустановленными связями и возможностями, но второй тут же трусливо слился, невнятно промямлив:       — Всё норм, мы спешим.       Широкие спины спешно мелькнули в гудящей толпе и мгновенно растворились в непрерывном потоке случайных прохожих. Я облегчённо выдохнул — честно сказать, драться с отморозками в мои планы не входило. Голова тут же отомстила усилившейся пульсирующей болью, и я с остервенением потёр виски. Мигрень в последнее время стала моим частым попутчиком, а лекарства я намеренно игнорировал. Не знаю почему, но мне не хотелось давать себе поблажек.       — Садитесь, — раздался резкий голос мальчишки, о котором я, честно сказать, забыл.       Я удивлённо осмотрелся и заметил маленькую складную табуретку с тёмно-зелёным брезентовым сиденьем, точную копию почившего собрата после нападения на художника неизвестными. Я с подозрением оглядел эту неустойчивую пародию на мебель, сомневаясь в её возможности выдержать мой значительный вес.       — Садитесь, — с нажимом повторил парень и для убедительности махнул головой на нечто странное на ножках. — И не таких выдерживала.       Я безучастно пожал плечами и аккуратно пристроился на табуреточке. Как ни странно, сидеть на ней оказалось довольно удобно.       — Вы позволите дотронуться до вашего лица? — бесстрастно спросил мальчик, словно проводил надоевший опрос по стандартной анкете.       — Зачем? — тупо откликнулся я. Я не видел причины, для чего парнишке могло понадобиться совершать столь странное в отношении меня действо.       — Иначе я не смогу вас «увидеть», — равнодушно ответил парень таким тоном, словно повторял эту фразу не раз и не два, что, собственно, так и было. А затем, усмехнувшись, добавил: — Раз у нас договорено, позвольте написать ваш портрет.       Я хмуро впился глазами в парнишку. Мне совершенно не хотелось тратить несколько часов на создание портрета человека, которого я ежедневно видел в зеркале. На кой бес мне его изображение на холсте?       — У вас всё равно нет других дел, так что не упрямьтесь и дайте мне вас нарисовать, — дерзко заявил наглец, а я не нашёл слов, чтобы возразить ему. К тому же у меня действительно не было планов. Ни на сегодня, ни на завтра, ни на когда-либо вообще.       Я неопределённо пожал плечами, запоздало вспомнив, что парень не в состоянии увидеть мои двусмысленные ужимки. Но ему это было не нужно. Художник бесшумно скользнул ко мне, неожиданно оказавшись слишком близко, и кончиком острого пальца приподнял моё усталое лицо за подбородок. Я с усилием заставил себя расслабиться. Меня давно никто так бесцеремонно не трогал, но это странным образом не вызвало во мне должного отторжения.       — Закройте глаза, — чётко поставленным голосом скомандовал невысокий парень, и моё тело мгновенно послушалось. Тело, не я, сам я даже не успел осознать услышанной фразы, обдумать возражения и возможные последствия. Однако мне надоело удивляться происходящему, поэтому я просто расслабился и приготовился ждать, когда мальчишка начнёт водить руками по моему лицу. Это казалось неэстетичным, негигиеничным и нарушало личные границы, но мне было, в общем-то, всё равно.       Однако дальнейшее в корне не соответствовало моим ожиданиям. Сначала будто повеяло лёгким ветерком. Скорее даже ощущением свежести, движения. Далее — тёплая, бархатистая волна воздушного потока невесомо коснулась моих бледных щёк, щекоча и дразня, словно заставляя улыбнуться. Лёгкое прикосновение к губам, мягкое давление на глаза и мимолётное поглаживание висков. Если бы я не был уверен, что в тот момент нахожусь на промозглом сквозняке, в тоннеле, на маленькой неустойчивой табуретке, я бы легко поверил, что сижу на густой траве под ярким летним солнышком, ласкающим моё обнажённое тело, обдуваемый нежным, игривым ветерком под умиротворяющие звуки жужжащих шмелей и поющих птиц. Краем уха я улавливал мелодичные перезвоны журчащей реки и негромкий хруст веток под ногами диких животных. Картинка лесной поляны стояла в моей голове, как живая, не подвергая сомнению ни мои ощущения, ни чувство полного умиротворения, так внезапно поглотившее меня полностью и безоговорочно.       Я с удивлением ощутил, как моя многолетняя подруга — мучительная головная боль — растворилась, оставив лишь небольшое неприятное послевкусие, понемногу смываемое свежими каплями тёплого летнего дождя, стекающего с моего безмятежного лица. Я слышал вдали эхо от раскатов грома, кажущегося необычайно далёким, словно отсечённым от неожиданно охватившей меня эйфории непроницаемой стеной спокойствия. Шелковистые струйки воды стекали с моих порозовевших щёк, позволяя напряжению внутри меня схлынуть, оставив после себя звенящую, уютную невесомость. С меня словно слой за слоем снимали окостенелую чешую страха, злобы, боли и отчаяния.       И с каждым новым мгновением я всё глубже погружался в это непривычное, почти чуждое ощущение свободы. Мир вокруг будто вместе со мной затаил дыхание — ни один звук не нарушал идеальную гармонию окружающей приятной пустоты. Я чувствовал, как внутри впервые за долгое время появляется что-то новое — тёплое, живое, неуловимо светлое. Это было не просто облегчение или исчезновение страданий. Это была безупречная тишина, наполненная сокровенным смыслом. Как будто в этой отстранённой симфонии далёких громов и нежащих капель я наконец начал слышать самого себя.       Хаотичные мысли уже не рвали моё сознание на части — они текли плавно, будто подчиняясь общему дыханию природы. Я не искал ответов — и потому впервые почувствовал, что могу их услышать.       Однако моё необычное состояние было неожиданно прервано. Громкий голос молниеносно вырвал меня от созерцания чего-то прекрасного, давно забытого и страстно желаемого.       — Я закончил, — мелодичным голосом объявил молодой художник, и я вздрогнул, чуть не навернувшись с неподходящей моим габаритам табуретки.       Я резко открыл глаза и заполошно огляделся. Вокруг было много тише и безлюднее. Затёкшее тело подсказывало, что прошло немало времени с принятия мною не особо удобной для отдыха позы. Я со стоном потянулся, услышал пугающе громкий хруст позвонков и тихий смешок мальчишки.       — Пришлось повозиться, много же у вас накопилось… — заметил белобрысый портретист.       Я медленно встал и обошёл ухмыляющегося, измазанного в краске пацана, желая посмотреть, на что же меня уговорили согласиться. Картина была странной. Не сказать, что некрасивой или неточной. Она была словно плодом фантазии сумасшедшего иконописца. Во-первых, изображённый на полотне человек был абсолютно на меня не похож. Во-вторых, стиль написания этого творения был, мягко говоря, далёк от общепринятого.       Я долго смотрел на сомнительное произведение слепого мальчишки. Насколько другие натурщики выходили у него похожими, настолько я был отличным от нарисованного. Глаза изображённого человека казались сосредоточением черноты, мрака, злости. Они затягивали в себя, вынуждая отвернуться, встряхнуться, забыть.       Я пытался найти в этом лице хоть отголосок себя, но тщетно. Общие черты были узнаваемы — лоб, скулы, даже лёгкий изгиб губ, но с холста смотрело нечто иное, чуждое. Это был я, лишённый света, отражение, вытянутое из кошмара, вылепленное из страха и ненависти. Лицо, которое можно было бы увидеть лишь в запотевшем зеркале или на грани пробуждения — в тот миг, когда сны ещё цепляются за сознание, как тени за пятки бегущего.       Картина дышала злом — тихим, вязким, липким. Оно сочилось из каждого мазка, словно художник водил не кистью, а когтями по стеклу, царапая мою сущность на холсте. Я чувствовал, как в груди начинает расти тревога, расползаясь щупальцами к горлу, душащая, отвратительная.       Я резко отвернулся, встретившись с пустыми глазами парнишки. Тот стоял рядом без капли смущения, с ясной гордостью в глазах и твёрдым осознанием, что он сотворил нечто великое. Он прекрасно понимал, что вытащил наружу. Знал, что изобразил не мой привычный облик, а то, что я прятал даже от самого себя.       — Полегчало? — ухмыльнулся он. — Это ж как надо было постараться…       Мальчик сокрушённо покачал головой и начал собирать свой нехитрый скарб. Промыл кисти, разобрал мольберт, пересчитал оставшиеся пустые холсты. Что примечательно, мой портрет оказался в той же куче.       — А картина… — начал я, но парень резко обернулся и жёстко отрезал:       — Она вам не нужна. Хватит жить прошлым.       Я непонимающе отшатнулся, а мальчишка быстро собрался и ужом растворился в ночной мгле. Как он смог унести всё сам, такой худой и абсолютно слепой, было неясно. Но не это волновало меня в данный миг.       Странное чувство свободы и лёгкости не отпускало. Мне не хотелось прятаться от людей, мне больше не нужны были якоря для привязки себя к окружающим. Я вновь был цельным. Обновившимся, выздоровевшим, живым.