Прятки

Всё ощущалось, как дурной сон: резкие фары встречных автомобилей, головная боль и ускользающее сознание. В пальцах фантомное ощущение сигареты, а в носу — навязчивый синтетический запах. Он чувствовал, что засыпает, пока незнакомые улицы мелькали за тонированными стёклами автомобиля. А потом тряска закончилась, сменившись голой улицей незнакомого района. — Порядок? — Дэвид придерживает его за плечо. Всякий раз, когда он отвечал, что в порядке, это было ложью. Вечно недовольному отцу, обеспокоенной матери, бывшим друзьям — этого хватало, чтобы избежать расспросов. Взгляд едва фокусируется на ряде скошенных домишек, слабо освещённых уличным фонарём где-то на окраине города. Кожу колет мерзкий ночной холодок, пробирающийся под куртку и растворяющийся паром изо рта. Дуайт просто кивает, не решаясь открыть рот. Дэвид молча распахивает подъездную дверь, не настаивая на ответе. Они быстро поднимаются на третий этаж, минуя пролёты с разрисованными стенами и разбросанным по углам мусором. Дуайт замечает два использованных шприца, скинутых в кучу, и живот тут же скручивает от омерзения. Но не от окровавленных шприцов — а от себя, потому что вместо отвращения тело молниеносно накрывает знакомая истома, умоляющая вдохнуть желанный порошок. Дэвид с подозрением смотрит на него, застрявшего на лестнице. Этот взгляд, блуждающий по его телу, как по прокажённому, заставляет немедленно вернуться в реальность. Почти разом Дуайт преодолевает оставшиеся ступени, поднимает голову. Мужчина долго смотрит на него, вертя ключи в руках. Дуайт чувствует, что его трясёт. Невозможно не заметить, как стремительно учащается его дыхание при мыслях о наркотике, выдаёт его. Он сглатывает. Сосредотачивается на дыхании Дэвида, чтобы уловить естественный ритм и не выдать своего состояния. Вдох сменяется выдохом, медленно, размеренно. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Дуайт замечает ещё один шрам на вечно хмуром лице, прямо под губой. Выдох. Карие глаза недоверчиво щурятся, становясь ещё темнее и глубже. Вдох. Чужое дыхание учащается, Дуайт сбивается — и возвращается ко рту, ловя микродвижения, колебания воздуха. Вдох-выдох, вдох-выдох. Он поспевает, дышит точно так же. Совсем как нормальный человек, измотанный долгим насыщенным днём. Как тот, каким и должен быть, каким представляет его Дэвид. Он бы так хотел быть Джеем. Когда ключ проворачивается в замке, Дуайт всё ещё пытается дышать. Квартира Дэвида напоминает его собственную: такая же пустая и неживая. Дуайт застревает у порога. Что он вообще здесь делает? Мысль о возвращении к себе ввергает в отчаяние, навевая всё новые картинки возможной расправы, но и здесь оставаться нельзя. Он чувствует это кожей, словно сами стены следят за ним. — Джей, — резко зовёт Дэвид. Взгляд прямой, из-под нахмуренный бровей. — У тебя есть проблемы. — Это тебя не касается, — так же резко выпаливает Дуайт, ощетинившись. Они делят минуту или две в тишине, смотря друг на друга, и Дуайту кажется, что его вот-вот выставят за дверь. В конце концов мужчина хмыкает и уходит вглубь коридора, чем-то гремит. Не похоже, чтобы собирался возвращаться. Дуайт несмело ступает за ним, не снимая обуви. Маленькая кухонька, пара пустых полок, две тумбы. Дэвид достаёт что-то из холодильника. Дуайт рыскает глазами по наполовину пустой комнате. Из окна почти ничего не видно в такой тьме: ни людей, ни мигающих фар, ни света фонаря. Словно там ничего и нет — только пустота. — Любишь омлет? Дуайт медленно поворачивает голову, заторможенно отвечает: — Да. Да, люблю. Ты собираешься готовить? — Ты ничего не ел. — Как и ты. — На это Дэвид пожимает плечами и возвращается к плите. Кухню заполняет запах жаренных яиц, отчего пустой желудок мгновенно скручивает. Он мог бы задержаться здесь ненадолго. Дэвид подаёт ему тарелку и чашку чая. Дуайт не сразу решается попробовать. — Мне неловко, — честно признаётся он, взяв в руки вилку. — Брось, тебе нужно поесть. — Дэвид садится рядом, придвигая к себе свою порцию. — Ты многое пережил сегодня. — Я? — Не он махал кулаками за деньги. Если только речь не о… — Не надо было втягивать тебя во всё это. — Ты меня ни во что не втягивал. — Если бы мужчина знал, во что он сам себя втянул около месяца назад, то проглотил бы язык и таки вышвырнул его за дверь, как шавку, а не кормил ужином. Или обедом. Чёрт, или вообще завтраком?.. Дэвид фыркает, улыбка на мгновение задерживается на лице. Дуайт чувствует тепло внутри, оно остаётся в кончиках пальцев и на щеках. Он не может здесь оставаться. Молча берёт первый кусок. Вкуса почти не чувствует, еда тяжело проваливается в пищевод. Это лучший его приём пищи за последние недели, вряд ли в собственном холодильнике он сейчас нашёл бы что-то кроме заветренного лимона, пропавшего молока и столетних круп, которые даже нет сил варить. Когда Кейт ещё жила в Детройте, она часто забегала в гости и угощала его нежирной домашней выпечкой или другими самодельными блюдами. Она подбадривала и верила, что он найдёт работу по душе, на которую сможет надеть свою новую чистую рубашку. Дуайт чувствует, что предал её ожидания, когда ввязался в наркобизнес. Она теперь живёт в другом мире, в котором ему нет места. Внезапно он замечает на себе взгляд, и этот не похож на те, что он обычно ловит. Те — осуждающие, преследующие, норовящие оторвать от тебя часть и размазать по асфальту, как порошок, что сыплется из дрожащих рук. Дэвид наблюдает за ним чуть ли не с благоговением, как смотрят на икону. А Дуайт ведь совсем не святой. — Вижу, ты не хочешь возвращаться домой, — говорит тот, сделав глоток. Дуайт вымученно кивает, пережёвывая омлет. — Я не хочу лезть в твои дела. Но знай, что ты не сможешь бежать вечно. Вилка выскальзывает из руки, звонко ударяясь о тарелку. — Всё нормально, — выдавливает он, не зная, успокаивает ли Дэвида или самого себя. — Я со всем разберусь. — Я могу помочь. — Не нужно. Дэвид кусает нижнюю губу. Усмехается, качая головой: — Ясно. Я бы тоже себе не доверял. — Дело не в этом! — чуть ли не вскрикивает Дуайт. Смотрит в отчаянии, не имея смелости сказать то, что висит на языке. С силой сжимает кулаки, не обращая внимания на поднявшийся звон в ушах. — Я просто… — Спотыкается на полуслове, ловит себя на том, что слишком слаб, чтобы признаться, слишком ничтожен, чтобы это признание могло что-то изменить. Дэвид сощуривает глаза, всматриваясь в его лицо. Дуайт опускает голову, но чувствует прикосновение на удивление мягких пальцев к подбородку. Надавливающих, слегка приподнимающих его голову. — Дэвид, — отчаянно зовёт Дуайт, понимая, что больше не может скрывать напряжение, пронзившее тело, и красноту остекленевших глаз. — Я… — говорит шёпотом, тянется навстречу, чтобы рассказать всё как есть — но телефон Дэвида на тумбочке гудит уведомлением, и противная тошнота тут же сковывает глотку. Дэвид прямо смотрит на него, но слова больше не идут. Он нервно заламывает пальцы. — Я… неудачник, Дэвид. Я всегда всё рушу, как бы ни старался. Работа, друзья, коллеги, вся моя жизнь! — Выплёскивает это всё с таким ядом, что самому от себя становится противно. Кому бы не стало?! Прочь отсюда, прочь от проблем, от людей, которые ему дороги или могли бы такими стать. Он встаёт из-за стола, отмахиваясь от любых слов. — Я пойду… Пойду. Дэвид следит за тем, как он спешно поднимается из-за стола, удаляясь к коридору. — Я тоже должен идти, — бросает мужчина ему в спину, следом вставая из-за стола и сгребая с тумбы ключи. В момент он преображается, неосознанно подбирает кулаки, лицо грубеет. Дуайт ошарашенно следит за ним. — Работа. Дуайт думал, тот зарабатывает боями. Но ведь не может быть два состязания за день? Никто не выдержал бы столько, ведь так? — Прямо сейчас? — Да. — Коротко, как обычно. Это вызывает внутри волну негодования, но он понимает, что не может требовать объяснений, когда не даёт их сам. Дэвид какое-то время смотрит в окно. Сначала хмуро, потом устало. Дуайт узнаёт этот взгляд: поверженный, загнанный, словно твоя жизнь тебе не принадлежит. Порывается спросить, что же его тревожит — но осекается: чувствует, что не имеет на это права. Поколебавшись, он осторожно кладёт руку ему на плечо и ощутимо сжимает. Дэвид оборачивается. Смотрит на него долго и пристально, почти не меняясь в лице — словно лишь Дуайт может его понять, прочитать без лишних гримас. — Джей, ты можешь остаться. — Джей может, Дуайт не имеет права. — Я буду через пару часов. Дуайта пугает, что он хочет согласиться вопреки всем опасениям, штурмующим голову последние пару часов. Все они просто параноидальны и бессмысленны, он понимает это, но но не может переступить через себя. Не может победить наркотик, овладевший разумом. — Куда ты? — вместо ответа спрашивает он. Дэвид не отвечает. Он больше не медлит, а встаёт у двери в ожидании. Дуайт колеблется. Он скучает по тем длинным ночам в лечебнице, едким диалогам и взаимным подтруниваниям. Чем больше он узнаёт Дэвида, тем больше напряжение проникает в их взаимодействия — так случается со всеми, кто ступает в его жизнь. Рано или поздно всякая лёгкость умирает, уступая вязкому, всепоглощающему одиночеству. — Отдохни, — искренне просит Дэвид. — Прими душ, поспи. — Так что, сегодня ты играешь в Мать Терезу? Дэвид хмыкает: — Ты меня плохо знаешь. Дуайт прыскает, не сдерживая вылетевшего смешка. — Ты даже не представляешь. Простояв в нерешительности ещё пару минут, он уступает. Кивает Дэвиду, и тот скрывается за дверью, оставляя его в пустой квартире. Что ж, по крайней мере, сюда каратели точно не явятся.