Прятки

Квартира выглядит пустой и неживой, но каким-то образом всё здесь напоминает Дэвида: трещина на впопыхах побеленном потолке, заправленная постель, всё ещё витающий в воздухе запах жаренных яиц. Дуайт съел всё до крошки — слишком хорошо для человека, переживающего ломку. Он видел людей в гораздо худших состояниях: бессознательно рыскающих в поисках дозы, с выпученными глазами роющих землю у детских садов и школьных площадок. Кровавые шприцы в туалетах, лифтах — он никогда бы до такого не опустился. Когда впервые принял, он просто хотел хотя бы на миг забыть о том, чем занимается, о непогашенных счетах и своём бесперспективном положении. Хотел быть человеком с деньгами, чтобы Кейт не переживала о нём, чтобы мог позвонить родителям и сказать о том, каким успешным сыном он стал. Он не успел. Всё произошло слишком быстро. Горячая вода смывает пот, но не копившееся неделями напряжение. Он прислушивается какое-то время в звуки за дверью, незаметно для себя замечая, что вместе с водой по щекам текут слёзы. Тихо, бесшумно он обессилевает в чужой ванной, не понимая, что делать со своей жизнью. Одежда Дэвида ему велика и свисает в проймах. Она пахнет стиральным порошком и вечерней свежестью — как тогда, когда они сидели в лечебнице. Здесь же рядом, на раковине, синяя зубная щётка Дэвида, его паста и пара других банок. Дуайт не помнит, какого цвета его собственная щётка. Он аккуратно садится на диван, привалившись к спинке. Усталость мешается с меланхолией, на телефоне в руках родное имя — Кейт. Он борется с желанием позвонить. Кричать в трубку, просить помощи, просто слышать знакомый голос, который ни разу ни в чём не отказал ему. Он делает дозвон. Гудки, гудки. Сбрасывает. Гудки продолжают звучать в голове, когда голова касается изголовья. Он всё думает о том, что мог бы сделать всё по-другому, дай судьба ему шанс. Мог бы всё исправить, устроиться на легальную работу, переехать к Кейт. Мог бы сказать Дэвиду своё настоящее имя, быть кем-то. Если бы только он мог, если бы…

В следующую секунду он резко поднимает голову, понимая, что уснул. В квартире погашен свет и зашторены окна, откуда пробиваются ранние лучи. В нос ударяет терпкий запах кофе: чуть землистый, напоминающий древесину — сорт понятен по запаху. Дуайт быстро поднимается, и его пошатывает от резкого подъёма. На полу теперь валяется одеяло, сброшенное им спросонья. Пазл быстро складывается: Дэвид позаботился о нём ночью. Мужчина стоит с туркой у плиты, следя за тем, как нагревается смесь, и мерно помешивает поднимающуюся пену. Он выглядит помятым, но ничуть не хуже, чем обычно, а о следах бессонной ночи говорят лишь залёгшие под глазами тени и почерневший синяк на руке. — Доброе утро, — аккуратно здоровается Дуайт, неловко стоя в проходе. — Я хотел уйти, когда ты вернёшься, но так вышло, что я как-то очень устал за вчера, и… — Всё в порядке, — спокойно отвечает Дэвид. — Одежду потом вернёшь. Только сейчас Дуайт замечает, что мужчина щеголяет с голым торсом. — О чёрт, не говори, что из-за меня тебе нечего надеть. Тот хохочет, расплескав из турки пару капель, и никак не отвечает, вместо этого рассматривая свою футболку, висящую на Дуайте — из-за разницы в росте несовпадение размеров, должно быть, слишком заметно. В кои-то веки Дуайт не чувствует себя смущённым чьим-то пристальным вниманием, а смотрит в ответ. Кожа Дэвида разукрашена татуировками, за каждой из которых наверняка кроется история. Дуайт хотел бы знать хотя бы одну. На руках тоже есть — на той, которой мужчина мешает кофе. — Так нельзя, — резко прерывает он гляделки, только сейчас обратив внимание на неправильную технологию. Он подлетает к Дэвиду, отбирает ложку у него из рук, попутно сбавляя огонь. — Кофе уже кипит, видишь? Это портит структуру, да и аромат не тот. Ты ещё и мешаешь, сейчас вся пена опадёт. Сняв турку с плиты, он принимается раскладывать пенку по двум стоящим на столе чашам, а потом тонкой струёй доливает кофе и в нужной пропорции вливает молоко. И только после этого протягивает одну из чашек Дэвиду. Тот подносит кружку к лицу, чтобы вдохнуть аромат, и на его вечно каменном лице проступает ухмылка — то ли восхищенная, то ли саркастичная. — Не знал, что ты настолько любишь кофе. — Не настолько, — усмехается Дуайт, чеша затылок и чувствуя то ли гордость, то ли смущение. — Так, кое-что запомнил с одной из работ. Дэвид делает пару щедрых глотков. Дуайт тоже. Квартира погружается в комфортную тишину и, кажется, даже светлеет, а потолки становятся выше. Дуайт изредка поглядывает на Дэвида, пока тот задумчиво смотрит в окно. Вряд ли причина тоски, запечатлённой в его гримасе, кроется в паршивой погоде. Он бы хотел спросить, но это кажется лишним. Вдруг он скажет что-то не так и окажется за порогом? Тогда магия этого утра развеется, оставив его вновь наедине с кошмаром, на который сам себя обрёк. Поэтому он молчит, изредка поглядывая на мужчину и позволяя себя отбросить тревоги хотя бы на миг. — Тебе нужно уйти, — громогласно отрезает Дэвид и с грохотом опускает пустую кружку на стол. Внутри Дуайта что-то обрывается, и он вскидывает голову — но натыкается на знакомый суровый взгляд. Не чувствует удивления, шока. Никаких вопросов. Рано или поздно проблески белой полосы должны были померкнуть. Просто… он надеялся, что не так быстро. Без слов накидывает куртку, чувствуя опоясывающий холод. Во рту сухо, когда пытается попрощаться, вместо слов — невнятное мычание. Дэвид поднимается, чтобы закрыть за ним дверь, но Дуайт не дожидается его у порога. Стремглав бежит вниз по лестнице, борясь с собственными мыслями. Отторжение к себе липко подкрадывается с каждой пройденной ступенькой, каждым втоптанным в землю шагом, и душит, вгрызается в самое существо. Бредёт домой по незнакомым улицам, постоянно спотыкаясь и пачкая штаны в слякоти. С каждым шагом становится тяжелее, тошнотворная боль отвержения сменяется паникой. Он вязнет в грязи, запинается, падает в канаву — тут же встаёт и, не отряхиваясь, бежит к дому, что маячит тёмной точкой где-то на кривой линии горизонта. Он чувствует, что задыхается. Голова кругом. Снова один. Врезается в прохожего. Судорожно отшатывается, как от дъявола. Тот с омерзением пятится и принимается отряхивать свою одежду. Дуайт не может вымолвить слов извинений, не может вдохнуть достаточно воздуха. Он бежит — но дом не приближается. Он ползет по земле. В глазах темнеет. Так холодно…

***

Тело бьёт лихорадка — горячая, заставляющая кровь кипеть. Он сидит на земле под каким-то деревом, судорожно глотая ртом воздух и оглядываясь по сторонам. Не сразу осознаёт, что пальцы на руках не сгибаются от холода, ведь под кожей кипит жар. Он всё-таки встаёт, пошатываясь; мокрая ткань джинсов липнет к коже. В голове позорно пульсирует одна мысль, и он гонит её. Головой — но не телом. Тело отчаянно жаждет беззаботной лёгкости, как утопающий спасательного круга. Солнечное утро сменяется пасмурным днём. Или вечером? Дуайт не уверен. Руки не слушаются, когда пытается достать телефон, поэтому он оставляет попытки и просто бредёт прочь, кутаясь в куртку и обходя неуклюже лужи. В один момент, выйдя к перекрёстку, он останавливается. Куда теперь? Домой нельзя: убьют, если сунется. Друзей в городе у него нет, только бывшие коллеги. Но к кому из них он может заявиться в таком виде? Всё же совладав с трясущимися пальцами, выуживает из кармана почти разрядившийся телефон, листает контакты. Как его… Том? Тед? Парень, с которым Дуайт украдкой пил паршивый кофе из кофемашины и обсуждал босса-мудака, запрещавшего подчинённым обеденный перерыв. Они неплохо ладили тогда, даже ходили как-то в бар вместе. Он набирает номер. — Эм, привет, Тед? Это Дуайт, мы вместе работали на… — А, — сдавленно звучит голос Теда, на фоне шумит телевизор и отчётливо слышен детский плач. — Дуайт, да, привет. Случилось что? — Мне бы, — сглатывает, — переночевать… Всего на одну ночь! Ну, может, две… Я не стесню, правда, просто тут ситуация, мне… — Погоди-погоди, — перебивает Тед. — Ты шутишь, чувак? Мы три года не общались. У меня жена, ребёнок. Я бы... слушай, в общем, не получится. Извини. — Всё нормально, — потерянно бормочет Дуайт, сбрасывая звонок. Он смотрит, как гаснет экран. Глупо было надеяться: у Теда семья, свои заботы. У Дуайта забота одна, и как бы ни старался сменить фокус, всё неизбежно ведёт к ней. К этой приятной сладкой смерти в пакетике. Пальцы по памяти набирают номер, который он стёр еще полгода назад, понадеявшись на силу воли. На том конце раздаётся гадкий смешок, и Дуайт понимает, что проиграл. Он проиграл всё.