Прятки

Тепло. Жар разливается по рукам, лицу. Приятный, как будто стоишь под струёй горячего душа. Тело, словно набитое ватой, ощущается мягким и почти невесомым, а в ногах магниты тянут к земле. Дуайт вдыхает полную грудь кислорода. Воздух свежий, чистый, чуть солоноватый на вкус, напоминает вечерний бриз с картинки маминого журнала. Не настоящий, конечно: настоящего он никогда не знал. Только глянцевую страницу, мамин хрипловатый смех и запах сигареты, вечно зажатой у неё между пальцами. Дуайт обнаруживает, что сидит с вытянутым языком и пробует воздух. Боже, он мог бы сидеть так часами. Днями. Да вообще всю жизнь, если бы та согласилась ничего от него не требовать. Шорох. Дуайт не двигается. Всё... всё нормально. Он напрягается, вытягивается весь, но продолжает делать вид, что не слышит. Что не знает. Чёрт, это никогда не срабатывало. Может, хотя бы сейчас? Один грёбанный раз ему можно расслабиться? Без тревог, вечно ноющего от стресса живота и мигреней? Они уже здесь. Конечно нет. Они уже пришли за ним. Нашли. Что делать? Он не знает. Никогда не знал, привыкший изворачиваться и выслуживаться, лишь бы не напороться на стычку. Какой же ты слабак, Дуайт. Роется судорожно в карманах — севший телефон, пустая пачка сигарет, несколько купюр. Предметы проваливаются сквозь пальцы, пропадают где-то в дырявом кармане. Отлично, они все издеваются над ним. Шорох слева. Сзади. Нужно что-нибудь, чтобы защитить себя, а у него ничего нет, совсем. Только камень какой-то зажат в руке острой стороной вверх. Дуайт осматривает его: недостаточно острый, будто даже туповат. Ищет другой, шаря руками по земле, поднимает один — выглядит уже лучше. Чтобы проверить, он проводит им по руке. Красная полоса вспыхивает сразу. Боли нет, вообще никакой. А вот полоса на руке светится, бликует на солнце и переливается радугой, как бензин в лужах. Дуайт завороженно крутит руку, осматривая со всех сторон: радуга окрашивается в золотой, искрит и блестит. Он впервые видит что-то настолько поразительное. Завораживающее. Он хочет увидеть это снова. Поднявшись, отряхивает одежду и смело направляется вперёд — к Карателям. Он не верит, что делает это. Ноги косятся, на полпути центр тяжести резко смещается в сторону. Он не останавливается: это шанс дать отпор. В груди вместо привычного страха и приветливой услужливости клокочет что-то горячее, бурлящее эмоциями, адреналином. Шепчет ему действовать. Хватит. Он несётся вперёд, предупредительно вытянув камень перед собой. Один из преследователей оборачивается, медлит. Смотрит из-под густых нахмуренных бровей, кивает другому. — Я вас не боюсь! — кричит Дуайт, делая предупредительные шаги. Нерешительно. Но понимает: сейчас или никогда. Он даст им отпор, прекратит бояться и выйдет в новый мир — без криминала, без преследований. Столько лет он боялся. Столько лет в страхе, так много упущенных возможностей, попыток быть «порядочным человеком», доказать, что чего-то стоит. Доказать кому? Им? Себе? Кейт? Маме? Господи, маме. Он позвонит ей потом, обязательно. Похвастается, что впервые в жизни смог постоять за себя, добиться чего-то. Что не дал загнать себя в угол. Она, наверное, прохрипит в ответ что-то бессмысленное и скажет, что знала. Она не знала. Никто не знал, кем он был, и не догадывался, кем станет. Всем было плевать тогда, а потом стало слишком поздно. Он никогда не был хорошим сыном, примерным учеником или спортсменом, но он старался, как мог. И больше всего он боялся сломать свои принципы — оказаться там, где находится сейчас. Мама, прости. Камень в руке дрожит. Один из банды делает движение в его сторону. Дуайт издаёт шипящий звук, шумно выдыхает носом. Ещё немного. Никто больше не будет им помыкать и держать в страхе. Он замахивается камнем, рассекая воздух — толпа преступников отшатывается. Он идёт вперёд, орудуя этим оружием, как катаной, расчищая путь к главарю. Один всё же бросается на него сзади — и Дуайт ударяет. Бьёт, как тогда боксёрскую грушу в старом зале; слышит хруст челюсти, видит красный след на костяшках и брызги на асфальте. Почти не чувствует слабость, а только прилив энергии и мощный толчок адреналина, заставляющего продолжать. Бить уверенно, тяжело — так, что тела валятся на землю короткими очередями. Один. Двое. Ещё двое. Дуайт поднимает голову после очередного удара, окидывает взглядом улицу. Как же... их ведь было пятеро. Откуда ещё один? Последний — странный тип без рубашки, и черты у него смутно знакомые, будто Дуайт однажды видел это лицо в толпе, но не может вспомнить где. Он бьёт снова. И снова. И снова. — Оставьте! Меня! В покое! — голос срывается в крике, эхо облетает подворотню и возвращается к нему совсем чужим. Дуайт чувствует накрывающую запоздало эйфорию. Главарь стоит перед ним, залитый кровью, открывая и закрывая рот. Дуайт не чувствует ни капли раскаяния. — Убирайтесь! Нахер! Вон, прочь! Он кричит, пока горло не начинает саднить, а перед взором сквозь заляпанные кровью очки уже никого не остаётся, кроме кучи тел, распластанных без сознания по земле. Обессилев, Дуайт приваливается к стенке и закрывает глаза, чувствуя необычайное удовлетворение. У него... получилось.