𝚂𝚝𝚎𝚕𝚕𝚎 𝚌𝚑𝚎 𝚜𝚌𝚘𝚖𝚙𝚊𝚒𝚘𝚗𝚘(𝚍𝚒𝚟𝚒𝚍𝚒 𝚕'𝚊𝚗𝚒𝚖𝚊 𝚒𝚗 𝚍𝚞𝚎 𝚙𝚊𝚛𝚝𝚒)

      За окном — бескрайняя ширь, сотканная из золота и лазури, бездонная фантазия и… пустота. Кончики пальцев, тонких и холеных, касаются холодного стекла, выводя незримые узоры, сглаживая призрачные пути, переплетая их в кружево, чтобы в конце стереть. Улыбка играет на нежных губах. Сперва робкая, притворная и задумчивая, затем уголки губ приподнимаются, в ней проскальзывает сладостное предвкушение, и вот уже она расцветает, широкая, безмятежная и… счастливая. Богиня отступает от окна, и за ее спиной распахиваются величественные, позолоченные двери, украшенные филигранными узорами. Она медленно оборачивается, взгляд скользит по просторному залу, по массивному круглому столу в самом центре, и замирает на семи роскошных креслах, окружающих его. Они, словно царственные троны, облачены в мягкие ткани, каждая — в цвете, достойном своего Бога. Ее взор падает на оплетенный лианами и усыпанный дивными цветами зеленый трон — ее собственный, а затем мимолетно касается бордового, крайнего от нее. Он по-прежнему пуст и будет пустовать… еще очень долго.       — Все здесь, — раздается грубый голос из дверного проема. Мужчина, Бог, не спрашивает, а утверждает, занимая свое кресло, выкованное из золота. На нем — точные весы и семь разноцветных сфер, пронизанных темно-синими линиями. — Добро пожаловать.       Там, за этим огромным окном, больше ничего. Лишь пустота и переплетение людских судеб, бесконечные нити, словно паутина, и необъятная вечность. Дрожь пробегает по телу. Этот мир, это место — точка их соприкосновения, капля в океане, объединяющая семерых верховных Богов. И все это — пустота, безбрежность, надежды, мольбы — пронизывают Богиню до глубины души. Она ненавидит это место и того, кто превратил его в этот жалкий облик. Взгляд случайно цепляется за руины некогда величественного потолка и за неподвижную, до боли прекрасную фреску, от которой захватывает дух. От былого великолепия остались лишь обломки, разбросанные по полу.       — Что насчет… него?       Богиня усмехается и сдвигается с места. Неспешной походкой она направляется к столу, занимает свой трон и вскидывает насмешливый взгляд глубоких карих глаз на говорящую Богиню.       — Разве ты не знаешь? — елей сочится с ее губ, растягивая их в хищной усмешке. — Он более не появляется в этом мире. Он струсил.       Ее забавляют предостерегающие взгляды других Богов, а недовольное, утробное рычание оппонентки лишь подливает масла в огонь.       — Поджал свой обугленный хвост и забился в нору, как побитый пес, — продолжает издеваться она, не сводя змеиного взгляда с девушки напротив. — Стоит ему лишь сунуться сюда, и мы все знаем, что произойдет, — заливается она звонким смехом, видя, как сжимаются в гневе ладони и мечутся бешеные искры в глазах. — Он умрет самой мучительной смертью.       — Мило…!       Крик другой Богини тонет в раскатах хохота, режущего слух подобно бритве. В глазах — неверящий ужас.       — Как же это забавно! — не унимаясь, продолжает Богиня, поглаживая ладонями изумрудные лианы. — Бог Смерти умрет!       — Милосердие! — вмешивается другой Бог, презрительно кривя губы. — Твой сан не дает тебе такого права!       — Мой сан дает мне прав гораздо больше, чем твой!       Их крики, пропитанные злобой и соперничеством, оглушительной волной бьют в голову, обнажая глубокие трещины, раскалывая и без того разрушенный дворец на части. Невыносимо видеть, как идиллия и порядок рассыпаются в прах из-за ничтожной Смерти.       Тишина обрушивается вновь под тяжелым, ровным голосом, не терпящим возражений. «Никто из вас не смеет пререкаться в моем присутствии.»       Он — Порядок. Первейший среди равных. Он — кузнец судеб, плетущий их нити в замысловатый узор. Он — воплощенное право, не подлежащее обжалованию.       Боги смолкают, принимая свои места в строгом молчании. Лишь Милосердие позволяет себе презрительную усмешку, откидываясь на спинку трона с усталым видом. Всякое веселье угасло.       Порядок вещает, а они внимают каждому его слову. Он говорит о бурях, сотрясающих мир, о грядущих переменах, интересуется делами Богов, но имя Смерти так и не слетает с его уст. Милосердию от этого горько и смешно одновременно.       — Разве мальчик справится в одиночку? — робкий голос Богини в лазурном одеянии нарушает тишину.       — Истинно так, — лениво вторит Милосердие. — Не стоит ли послать ему подмогу, второго сошедшего?       — К чему эти споры? — возражает Справедливость в пурпурном кресле, недавняя оппонентка Милосердия.       — К тому, дорогая Справедливость, что ты обделила дитя! Истина уже узрела, что сил магических ему даровано непростительно мало для возложенной ноши!       Истина, восседая на своем троне, цветом напоминающем ночное небо, что-то невнятно бормочет, метаясь взглядом между спорщицами.       — Я никого не обделяла!       — Конечно, нет, — не унимается Милосердие. — Всего-то и делов, что была занята поисками Смерти и выстраиванием аргументов в его защиту, позабыв о столь важном деле.       Порядок пресекает их разгорающуюся перепалку властным жестом.       — Если то правда, то мы должны послать еще одно спасение.       — Н-но я н-не ув-верена, — едва слышно шепчет Истина.       Война и Месть обмениваются мимолетным, нечитаемым взглядом, от которого Истина съеживается, прячась за волной длинных волос.       — Неважно, что она говорит, — тянет Месть с презрением. — Раз Истина увидела такое будущее, так тому и быть.       — Тогда нам и впрямь стоит послать еще одного, — соглашается Война.       Порядок задумчиво складывает ладони в замок, устремив взор на свои руки. Истина рождена, чтобы видеть грядущее, и ее пророчества непогрешимы. Но Порядок — единственный, кто способен изменить предначертанное. И если такова воля Судьбы, он, скрепив их крепкими нитями, отправит на землю еще одного спасителя.       И никто даже не подозревает, сколь далеко продвинулся Смерть в своих тщательно разработанных планах.