Быть с тобой наедине

Первый раз, когда Стид вновь его касается, Эда будто ошпаривает. Он прижимает Стида к деревянному фальшборту корабля, приставив к его горлу кинжал, но тот при этом вовсе не выглядит испуганным, а просто смотрит на него большими виноватыми глазами и произносит: — Я скучал по тебе. И Эд против воли смягчается, ненависть, жгущая глаза, будто угли, успокаивается и почти исчезает, и Стиду хватает этого, чтобы просто улыбнуться и поднести руку к его щеке. — Вот и ты, — звучит, словно эхо слов Иззи, но режет по живому куда сильнее. И Эд инстинктивно на секунду льнет к этому прикосновению, не отдавая себе отчета в собственных действиях, словно прилив, спровоцированный лунным притяжением. Он ненавидит его. Ненавидит за то, что он делает его лучше, ненавидит за то, что он делает его хуже. Ненавидит за то, что бросил, ничуть не меньше, чем за то, что вернулся, но еще больше за то, что тот держит его в своих ладонях, будто морскую воду — не проливая сквозь пальцы ни капли. Стид касается его так, будто время не пролетело, будто ему не нужно больше колебаться. Будто он и так уже знает, что Эд не посмеет его ранить. И этого оказывается достаточно. Достаточно, чтобы Эд вспомнил, что однажды уже заполучил, и с тех пор успел отречься, зная, что больше никогда этого не получит, но все так же жаждет несмотря на вспыхивающую внутри ненависть к самому себе от чувства собственного ничтожества. Он совершенно не догадывался о существовании такого типа нежности до встречи со Стидом: весь этот шелк и кашемир, и подушечки пальцев, которые деликатно скользят по его коже, будто капающий со свечей воск. Ему приходится пересилить себя, чтобы отстраниться, чтобы не опустить поднятый кинжал, но уже поздно: Стид смотрит на него настолько знакомым взглядом, что на мгновение в голове мелькает мысль спрыгнуть за борт.  — Ты просто услада для уставших глаз, — делает паузу тот, — хоть и выглядишь так, будто хочешь меня убить. — Я и хочу тебя убить, — хрипит Эд, отталкивая Стида настолько, чтобы его спина перегнулась через фальшборт. Он слышит, как Стид резко втягивает воздух, как ударяют о борт рассерженные волны, подхваченные усилившимся ветром.  — Быть может, немного, — возражает Стид, все еще выглядя куда более спокойным, чем Эду хотелось бы, — но думаю, ты тоже по мне скучал. — Как ты вообще здесь оказался? — Ну, знаешь, — начинает Стид, пытаясь жестикулировать одной из прижатых к фальшборту рук, — сфальсифицировал свою смерть, оставил все свое состояние и семью, снова, за что я, кстати, тебе безмерно благодарен, и отчалил в маленькой лодке. Эд колеблется, медленно опуская кинжал. — Ты… С чего бы тебе проворачивать такое? Стид смотрит на него, словно это должно быть очевидно, не произнесенное “ради тебя” будто излучается каждой клеточкой кожи. Он пожимает плечами: — Ну, я вообще странный парень.  

𓊝

  Первый раз Эд вновь его касается, чтобы прижать к фальшборту его собственного корабля и приставить лезвие к горлу. Это даже в каком-то смысле приятно, знакомое ощущение, по которому он скучал. Он может даже притвориться, что они снова упражняются в фехтовании, шуточная борьба, во время которой он всегда осознавал, что Эд ни за что его не ранит. Осознает он это и сейчас. Стид произносит простую и незамутненную правду: он скучал. Видит, как на секунду дрогнул и смягчился взгляд Эда, как тот наморщил брови, словно от боли, и чувствует внезапный прилив спокойствия и уверенности, ощущение правильности.  — Вот и ты, —  произносит Стид, дотягиваясь до его лица. Щека идеально ложиться в ладонь, едва царапнув щетиной. Эд льнет к прикосновению, словно ничего не может с собой поделать, ресницы успевают вздрогнуть прежде, чем он заметным усилием воли распрямляется и отстраняется от его ладони, нервно сглотнув.  Эд крепче вцепляется в рубашку Стида одной рукой и поправляет хватку на рукояти кинжала в другой, словно опасаясь, что тот выпадет. Стид почти не обращает внимания на лезвие, слишком сосредоточенный на линии соприкосновения их тел, на том, как тот будто не в силах окончательно отшатнуться от него. Он задается вопросом, не думает ли Эд, что может касаться его только под предлогом насилия, что не может себе позволить иного. Знает ли Эд, что ему вообще не нужны предлоги, чтобы прикасаться к нему, одного его прозрачного, очевидного желания большего уже достаточно. Стид никогда не позволял себе желать кого-то так сильно и всю жизнь просто довольствовался своими хобби, коллекционированием и мечтами, и хотя в доме они жили вчетвером, он вел замкнутое существование и всегда ощущал себя по большей части одиноким. Теперь у него и мысли не было вернуться обратно, на этот раз он снова бросил все по очень конкретной причине — то, что испытал, сидя рядом с Эдом тогда на пляже: губы, прильнувшие к его губам, рука, скользнувшая от плеча к щеке… Невозможно было делать вид, что ничего не было. Он знал, что и Эд не может об этом забыть, это было видно по тому, как отчаянно вцепились в рубашку его пальцы, по взгляду, который, при всей его ярости, против воли постоянно падал чуть ниже. И даже эта его ярость сама по себе говорила о том, какую боль причинил ему Стид, сбежав, она будто была осязаема, ощущалась в воздухе вокруг них, настолько плотная, что можно было задохнуться.  Эду было больно, а когда кто-то испытывает боль, ему нужно зашить и перевязать раны, успокаивать, давая необходимое время и терпение. А Стид очень терпелив. Он удерживает взгляд Эда, пытаясь одними глазами передать “все хорошо, я подожду”. Эд моргает, хватка на рукоятке кинжала ослабевает настолько, что тот выпадает из его руки, и Стид не сдерживает слабой, но полной надежды улыбки.  

𓊝

  Когда Стид касается Эда в следующий раз, его руки окрашиваются алым. — Эд, ты идиот, — произносит Стид, обхватывая его одной рукой за плечи и прижимая другую к ране на животе.  — Я не специально заполучил колотую рану, — жалуется Эд, позволяя протащить себя через бар, в котором они находились, полностью игнорируя окружающих, — и… не Эд, а Черная Борода, — добавляет он, тяжело дыша: боль оказалась куда сильнее, чем он ожидал. Удар пришелся на левый бок, но это помогало меньше обычного.  — Нельзя затевать драку с незнакомцем в баре и ожидать, что тебя не попытаются пырнуть, — ворчит Стид, распахивая дверь и вытаскивая его наружу. — Это Черная Борода, — перешептывается кто-то. — Пошли к черту, — рычит Эд, делая жест окровавленной рукой, и те отшатываются, — он заслужил. К тому же, я победил, разве нет? — обращается он уже к Стиду, еще больше перенося вес на его плечо. — А ты не мог победить без того, чтобы тебя пырнули? — недовольно бухтит тот. Эд не в состоянии подобрать нужного ответа, слишком сосредоточенный на том, чтобы сдержать рвотные позывы. Стид молчит весь оставшийся путь, шагая так быстро, насколько это возможно, не причиняя ему при этом лишней боли, и постоянно оглядываясь через плечо, будто с минуты на минуту ожидает появления всего британского флота. У Эда мелькает мысль, что это не лучший способ не привлекать к себе внимания. На солнечном свету перед ним все плывет, люди вокруг выскакивают из ниоткуда и растворяются, словно чайки в тумане, попытки разглядеть их усиливают тошноту. Стид поправляет хватку, когда они ступают на неровный песок и его голос, зовущий остальную команду, доносится будто издалека. Волны океана отражают солнечный жар, на лицо попадают теплые соленые брызги, и Эд начинает опасаться, что отключится еще до того, как они поднимутся на борт. Стид крайне осторожно укладывает его в лодку, сажая Айвена на весла. Эд слышит, как под ними глубоко дышит океан, небо над головой покрыто бесконечными мазками синего. Поднятие на борт требует совместных усилий Айвена, Стида, Иззи и мучительной боли.  — Господи, а он вообще в сознании? — спрашивает Иззи и добавляет “похоже на то” после того, как Эд сообщает ему, куда он может пойти. Его протаскивают через всю палубу, и как только они убираются с солнца, все вокруг начинает расплываться чуть меньше. Он слышит, как Стид сообщает, что сам с этим разберется и позовет, если понадобится помощь, Иззи пытается поспорить, но Стид уже затаскивает Эда в капитанскую каюту и укладывает на кровать. — Нет, я в норме, — говорит Эд, пробуя сесть, но Стид заставляет его лечь обратно. — Не… — Он пытается увернуться от прикосновений. — Ты определенно не в норме, — возражает тот, пока суетится вокруг, обволакивая Эда чередой звуков: звоном, бряцанием, всплесками воды. Стид двигается так быстро, что Эду не удается сфокусироваться на его перемещениях, размытый белый силуэт светится над ним, как солнце через окно, освещающее все и сразу. На живот ложится прохладная ткань, немного облегчая боль, и он чувствует, как обнаженная кожа покрывается мурашками. — Мне не нужна твоя помощь, — говорит он сквозь стиснутые зубы.  — Разве? А то по тебе не скажешь, что ты сейчас в состоянии сам о себе позаботиться, — парирует Стид. Звучит так, будто он подразумевает не только ранение, но мысли Эда и так слишком спутаны, чтобы думать еще и об этом. — Я не хочу твоей помощи, — поправляется он, пытаясь смотреть ему прямо в глаза, но сдается, как только видит в ответном взгляде Стида смертельно решительное “что ж, так или иначе ты ее получишь”. Руки Стида нежные и гладкие, и лишь слегка вздрагивают, касаясь его. Эд знает, что не простил его за то, что тот сбежал, знает, что должен попытаться оттолкнуть его, но не может найти на это сил; при очередном прикосновении этих рук к его животу и лицу из груди вырывается тихий вздох и звучит будто издалека, как не его собственный.  — Ты в порядке? — спрашивает Стид, и голос звучит приглушенно, словно из-под воды. Его горячая ладонь ложится на лоб, и Эду так невыносимо хочется, чтобы он провел ею по всему лицу, по глазам, носу и губам, чтобы просто ощущать его касание. Хочет, чтобы Стид положил руку ему на щеку, как сделал это тогда, на палубе; чтобы сказал “вот и ты” тем же ласковым удивленным тоном, чтобы он касался, касался и не прекращал.  — Я же сказал, что в порядке, — отвечает Эд, прикрывая глаза от яркого света, и вздрагивает, когда Стид отнимает руку. — Просто… прикоснись ко мне — Ему кажется, что это звучит жалко, что он должен был сказать полностью противоположное, но он уже не помнит, что именно. Он не должен хотеть этих прикосновений, не должен вручать Стиду кинжал, чтобы тот вонзил его снова, но он хочет, жаждет их больше всего на свете, хотя он весь — сплошной комок нервов, настороженных и шипящих, которые искрят, будто фитиль бомбы, когда кто-либо его касается. Ему необходимо распутать их, сгладить одной очень конкретной парой рук. — Ты можешь пожалеть о сказанном, учитывая, что мне сейчас придется наложить швы, — произносит Стид; ласковая ладонь натягивает кожу на животе, и сквозь окутывающий его туман прорывается острая боль. Сердце подпрыгивает в груди, но Эд не открывает глаз. Ему хочется сказать “ничего, что больно, если это ты”, но он не может подобрать нужных слов в правильном порядке. Эд немного отрешается от реальности, погружаясь в привычное бездумное состояние, которое всегда приносила ему боль, но возвращается обратно, когда Стид убирает руки, стоя над ним и тихо с кем-то переговариваясь. Будто целую вечность спустя они снова остаются вдвоем, и Стид садится рядом; ощущение его веса под боком действует успокаивающе.  — С этим разобрались. Тебе что-нибудь нужно? Чего-нибудь хочешь? — Я хочу… — Эд осекается. — Ты хочешь…? — подсказывает Стид. — Я хочу быть с тобой наедине. — Ты уже со мной наедине. — Не по-настоящему, — отвечает он и снова закрывает глаза. Стид говорит еще что-то, но все слишком размыто, чтобы разобрать. Он удовлетворенно мычит и, успокоенный теплом сидящего подле него Стида, позволяет себе отключиться.  

𓊝

  Второй раз Эд касается его спустя долгое время после того эпизода на палубе с приставленным к горлу кинжалом — тот будто намеренно избегает прикосновений, и, скорее всего, так оно и есть. Это случается, когда Эд зарабатывает колотую рану (опять) и чуть не умирает (опять). Стид пристраивается на краю кровати, наблюдая, как веки Эда подрагивают во сне, и пытаясь сообразить, сколько правды кроется в его спровоцированном жаром бормотании. Но тут Эд приоткрывает один глаз, шевелится и сворачивается так, чтобы его ноги прижались к Стиду, после чего вновь закрывает глаза. — Эд? — спрашивает он, но ответа не следует. Эд выглядит так, будто вовсе не спит: его дыхание уже не настолько замедленно, веки не подрагивают, все остальное тело неестественно затихло, будучи прижатым к Стиду, но он будто не хочет давать понять этого, поэтому Стид ничего не произносит. Рука Эда медленно скользит по простыне, настолько медленно, что Стид даже не замечает движения до тех пор, пока Эд не добирается до его запястья и не обхватывает его холодными пальцами. Стид осознает, насколько тот уязвим сейчас, как зол на него за то, что он его бросил, как боится одновременно и оставить снова позади роль Черной Бороды, и пробыть им еще хоть секунду. И уж кому, как не Стиду, знать, что все это — очень большая ноша для одного человека.  Спустя столь долгое время прикосновения Эда кажутся непривычными и вызывают трепет. Он скучал по ним как ни по чему другому, не мог прекратить думать об этом, переживая, что когда-то принимал их как должное, не придавал им значения, пока не лишился их раз и навсегда. До встречи с Эдом он даже не подозревал, что можно существовать как-то иначе, испытывать совсем новые чувства, сразу ставшими такими само собой разумеющимися, естественными и непринужденными, хотя он и не осознавал, что был на них способен. Последние недели ему приходилось сдерживать все старые привычки, возникшие сами собой почти сразу после их знакомства, которые так хорошо помнили его руки. Он ощущал постоянный зуд в пальцах, похожий на тот, что появляется, когда хочется поправить неровно висящую картину или складку на одежде, только это была хмурая складка между бровей Эда — из-за его, Стида, неосторожного обращения с чем-то столь хрупким, что он и предположить не смел. Ему постоянно хочется разгладить эти морщины и держать его лицо в своих ладонях, как нечто драгоценное.  Драгоценные изделия зачастую хрупки, сложны и требовательны в уходе, кому как не ему об этом знать. Но в то же время они прекрасны, чисты и легки, как воздух, и начинают сверкать при должной заботе и любви, пристроенные на подходящем журнальном столике. И именно в этом Эд нуждается: чуть больше внимания, чуть больше терпения. Немного времени наедине с самим собой или наедине с ним.  Он сгибает кисть, чтобы обвить пальцами запястье Эда в ответ, копируя его жест.  — Я тоже хочу быть с тобой наедине, — шепчет он. Пальцы Эда вздрагивают и крепче обхватывают его. — Окей, — тихо отвечает Эд, не открывая глаз и не подавая никаких других признаков, что не спит. — А мы… сейчас мы с тобой наедине? — Почти.  

𓊝

  В третий раз Эд его касается, только когда сам перестает напрягаться каждый раз, как его касается Стид. Это становится очередным шагом навстречу после того, как Эдвард прекратил постоянно поправлять его, когда тот называл его не Черной Бородой.  Стид смотрит на свое отражение в зеркале, приглаживая волосы. Он склоняет голову набок, снимает один из своих перстней и прикладывает его к мочке уха. — Знаешь, может, мне стоит проколоть уши. Или хотя бы одно. Сидящий на полу Эд моргает, поднимая взгляд; вокруг него повсюду разбросаны шкурки от апельсинов, коих он съел уже с половину собственного веса.  — Серьезно?  — Ну, у многих из вас проколоты… я подумал, неплохо бы было соответствовать, добавить какую-нибудь подходящую побрякушку… — Если хочешь, я могу тебе его проколоть, — предлагает Эд, смотря на него нечитаемым взглядом.  — Правда? — широко улыбается Стид.  И именно так спустя какое-то время он оказывается на полу рядом с Эдом, который держит в руках апельсин, бутылку виски и иглу. Стид нервно взмахивает руками и прикрывает глаза. — Только быстро. — Поверить не могу, что тебя может напугать тоненькая иголка при том, что ты получал колотые ранения, — смеется Эд, и его горячее дыхание согревает лицо Стида.  Стид продолжает держать глаза закрытыми и не может прекратить вспоминать о том разе, когда Эд был настолько же близок к нему. И когда тот кладет ладонь на его щеку, чтобы он не двигался, так аккуратно, будто Стид сделан из хрусталя — он будто в один миг вновь оказывается на том пляже, снова погружается в и без того часто посещающее его воспоминание.  Он будто вот-вот услышит шум моря, каким он был в тот день, вот-вот ощутит тот же благоговейный трепет, смешивающийся с совершенно новым чувством — пугающим и в то же время до боли восхитительным. Стид все еще помнит, как его мысли переметнулись от обожеямогуумереть и обожекажетсяядолженвернутьсяксемье до оу… так вот как это должно ощущаться. Его чувства были переполнены Эдвардом, его ласковым взглядом и гладко выбритым подбородком, Эдвардом, жертвующим ради него всем так, будто тут и думать было не о чем. Отдающим всего себя, не понимая, что Стид не мог этого принять.   Едва заметное давление ладони Эда на грудь возвращает его в реальность.  — На самом деле будет проще, если ты ляжешь, — произносит тот и продолжает слегка надавливать, пока Стид не откидывается назад. Несмотря на уязвимое положение, ощущение твердого пола под головой действует успокаивающе. Эд кладет апельсин под его ухо, чтобы игле было проще войти, а затем откидывает пряди его волос и придерживает мочку пальцами, аккуратно поднося иглу к коже. Стид на секунду открывает глаза, сердце пропускает удар при виде Эда, склонившегося над ним и прикусившего язык, стараясь сосредоточиться. Он тут же закрывает их снова при первом же ощущении укола — резкая несильная боль — и все уже закончилось, не успев начаться.  — Готово, — шепчет Эд, вынимая иглу и убирая выступившую кровь пальцем прежде, чем полить на ранку виски, чтобы обеззаразить. — Вот, — произносит он, и его рука ныряет под каскад собственных волос, чтобы достать левую серьгу, которую он так же поливает виски. — Можешь взять эту. — Он снова кладет ладонь ему на щеку, вставляя серьгу.   Когда дело сделано, Стид садится и глубоко вдыхает. — Хорошо смотрится, — произносит Эд, и его ладонь остается на том же месте, — тебе идет. — Думаешь? — спрашивает Стид, еле выговаривая слова. Эд кивает, но его взгляд сосредоточен вовсе не на серьге, а на лице, быстро перемещаясь от глаз к губам и обратно. Эд скользит большим пальцем по его щеке прежде, чем отнять руку.  — Иди и сам взгляни в зеркало. — Да, сейчас, — отвечает Стид, не прерывая зрительного контакта. Собственные пальцы царапают пол в поисках опоры. Он не видит перед собой ничего, кроме Эда — в том не осталось ни капли от Черной Бороды, теплый взгляд сияет мягким любопытством, а сам он слегка нервничает, словно балансирует на грани, как это было тогда, на пляже. Стид поднимает руку и заводит прядь волос ему за ухо, слыша в этой тишине, как сбивается его дыхание. Вокруг них медленно кружат частички пыли в пробивающихся под углом лучах заходящего солнца. Стид подается вперед.  

𓊝

  Третий раз, когда Стид по-настоящему его касается, на самом деле никакой не третий. Скорее где-то двадцатый, но в какой-то момент Эд перестал считать. Он прекрасно отдает себе отчет в своих побуждениях, когда Стид рядом, в том, как инстинкты постоянно его подводят, вызывая вихрь порывов, которые он вынужден подавлять. Ему каждый раз хочется закинуть руку на плечи Стида, положить ладонь ему на поясницу, когда тот подходит ближе, запустить пальцы в эти светлые пряди и там и оставить. Все то, что он делал раньше не задумываясь. Но то было раньше. Сейчас он настолько близок, что может видеть серые вкрапления в радужке Стида. Лучи солнца позади него подчеркивают каждый локон. Его руки в волосах Эда, убирая их в сторону: движения достаточно медленные, чтобы Эд мог отстраниться, если бы захотел. Но он не хочет.  В этот раз угол не настолько неудобный, а Стид выглядит увереннее и целует его медленно и нежно, без спешки, оставляя Эду пространство, чтобы податься еще ближе. На этот раз они могут дать волю своим желаниям, как не могли тогда, на пляже, когда Эд так отчаянно хотел поцеловать его уже несколько недель, что едва позволил себе это прочувствовать, слишком поглощенный биением собственного сердца и ощущением неуверенных губ под своими губами, когда Стид отвечал на его поцелуй — так, будто он и сам не знал, что способен на это.   В тот день все происходило так быстро, волнение настолько переполняло Эда, он действовал по наитию, и его бросало от одного к другому, словно воздушного змея на ветру. Он настолько увлекся идеей сбежать куда-то вместе со Стидом, что почти не задумывался ни о чем до тех пор, пока все вокруг внезапно не замедлилось, превратившись в мучительные застывшие часы, проведенные в темноте, наедине лишь со временем, тишиной и собственными мыслями, пока небо не начало перекрашиваться из синего в черный, из черного в пурпурный, а затем в алый, израненное, как его сердце. Он пришел к выводу, что сделал что-то не так, показал Стиду слишком много себя, а тот был слишком деликатен, чтобы сказать ему правду, чтобы оттолкнуть. Прямо сейчас он чувствует, как внутрь закрадывается тот же страх, что если он двинет хоть мускулом, то отпугнет Стида снова, будто птицу, которая упархивает в ту же секунду, как ты делаешь шаг в ее сторону. Но Стид не отшатывается, а просто целует его и целует, и продолжает целовать, и Эду ничего не остается, кроме как прильнуть к нему и не сдерживать себя, как во все те разы, когда он почти осмелился коснуться Стида, но не решился. Стид издает тихий стон, и поцелуй становится более настойчивым, будто до сих пор он только и ждал разрешения. Стид хватает его за плечи, сильнее притягивая к себе, пока ладони Эда лежат на его лице, гладя большими пальцами нежную кожу щек. — Ничего, что я?… — спрашивает Стид, сползая на пол, прижимаясь к нему еще крепче, и коротко удивленно выдыхает, когда Эд подается вперед и намеренно опрокидывает Стида на себя.  — Ничего, — выдыхает Эд; от вида нависающего над ним Стида кружится голова. Сережка в его ухе поблескивает в солнечном свете, и Эду кажется, будто это сон, все вокруг призрачно и словно в тумане. — Прости, что не ответил тогда должным образом, — произносит Стид, но не договаривает, прокладывая по его коже дорожку из поцелуев, начинающуюся от губ и спускающуюся к шее. — Я не знал, что могу получить это.  — Ты можешь… — Эд откидывает голову назад, глухо ударяясь об пол. Все вокруг пахнет апельсинами и на вкус, как Стид; солнце отражается от медных пуговиц его камзола абрикосового цвета. На фоне темного пола и стен все это сияет розовым, желтым и оранжевым, и кажется сладким, как мармелад. Он притягивает Стида к себе еще крепче. — Ты можешь получить все.   

𓊝

  Эд уже забыл, каково это — когда тебя касаются вот так. А может, никогда и не знал.  Стид, как и всегда, внимателен к деталям, скользя пальцами по его татуировкам и шрамам, в той своей манере, что заставляет Эда ерзать; уверенные движения подушечек пальцев не до конца сглаживают его смущение. Стид знает о каждом, поскольку провел множество вечеров, указывая на очередной из них и спрашивая, как, когда и почему Эд его заполучил, и не причиняет ли он до сих пор ему боль. Эд обычно отвечает, что да, быстро усвоив, что в таком случае Стид поцелует это место, глядя на него блестящими глазами, и спросит, помогло ли.  Он задумывается об этом иногда, против воли: когда они наедине, а Стид касается его вот так, он вспоминает, от чего тот отказался, чтобы быть здесь, что оставил позади. Жена, семья, имя, наследство — все превратилось в пепел. Ради вот этого. Просто чтобы быть с ним. Ему в голову приходят мысли, не сожалеет ли Стид, не хочет ли тот снова все бросить, списать его, Эда, в мимолетное увлечение, в приключение, у которого есть конец. Всего лишь интрижка. В конце концов, в море нет правил.  Он всегда воспринимал секс как способ развлечься и ничего больше. Нечто, чем ты занимаешься с первым, кто под руку подвернется, когда ты перебрал, или заскучал, или был слишком подавлен. Нечто, заключающееся по большей части в царапающихся руках и неловких фрикциях, чаще всего не снимая одежды, в словах, по большей части отсутствующих, в сбившемся дыхании, в неловком молчании после, иногда заполненном обессиленным смехом или завязыванием разговора ни о чем, будто ничего не случилось.  У Стида же есть способность показывать ему все под другим углом, перенаправлять в совершенно новое русло то, что казалось неизменным. Именно поэтому совершенно неважно, кто или как касался его до сих пор — со Стидом каждый раз ощущается, будто первый, будто такого с ним еще не происходило и, возможно, никогда не произойдет. Даже теперь он иногда все еще боится, что и правда не произойдет, ему хочется схватить Стида за руку и держать, хочется притвориться, что этот момент будет длиться вечно. — Ты о чем-то задумался? — спрашивает Стид; его движения даже медленней чем обычно, влажные пряди волос спадают на лоб. — Ничего, просто… — Просто? — Его пальцы начинают блуждать по коже еще неспешней. — Просто… — Эд колеблется, — можешь побыстрее. — Качнув бедрами, он пытается отвлечь Стида, как, впрочем, и себя. Стид хмурится: — Я смакую. Ты что, так нетерпелив? — Он гладит его живот, и его голос звучит игриво, но Эд может расслышать спрятанное за беспечностью смущение, скрытый за этим вопросом такой знакомый страх оказаться недостаточным. Эд снова двигает бедрами, ерзает, ища прикосновений.  — Просто ты мне нужен. — Он нуждается в нем всегда, в его словах, руках и губах, чтобы забыть обо всем на свете, обо всем, кроме Стида.  — Для чего? — Лежа рядом, Стид кладет подбородок на руку и смотрит вниз на Эда, как на изысканный лимонный эклер.  — Для всего, — отвечает Эд срывающимся голосом. Он кладет руку на ладонь Стида и тянет ее вниз, прикрывая глаза. Стид поддается и замолкает, не считая тихого выдоха. — Но я вижу, что ты о чем-то задумался, — произносит он спустя какое-то время, и его умелые пальцы вновь замирают. Эд недовольно стонет и толкается в его кулак.  —  Да ладно, Стид, не останавливайся… Стид ненадолго возвращается к своим действиям, обхватывая его и томно скользя вниз, подстегивая и без того захлестывающее возбуждение, что делает следующую паузу еще мучительней; Эд стискивает зубы, стараясь не толкнуться в его руку.  — Мне кажется, тебе станет лучше, если расскажешь. — Стид все еще опирается подбородком на руку. — Или нам взять паузу для разговоров по душам?  Эд вздыхает. — Ладно. Я думал о том, что у тебя было раньше: семья, деньги. И ты пожертвовал всем просто чтобы… чтобы быть здесь. — произнеся это, он чувствует себя глупо, будто указывает на что-то и без того совершенно очевидное, но Стид тепло улыбается, убирает руку из-под подбородка и поправляет ему волосы.  — Я не просто так все оставил, чтобы быть здесь, Эд. Это единственное место, где я хочу быть. Эд отказывается в это верить, его слишком пугает, что это будет значить — поверить, но Стид так спокойно смотрит на него, абсолютно уверенный в сказанном, будто и правда места лучше, чем здесь, рядом с Эдом, не существует. Это пугало и заставляло ощущать себя уязвимым, и одновременно было приятным чувством, которое он не хотел отпускать.  Стид снова касается его, движения такие же уверенные, как его решительный встречный взгляд, будто Эд — это все, что он хочет видеть до конца своей жизни; Эд не сдерживает глубокий стон и прикрывает веки.  

𓊝

  Стид еще не до конца привык ко всему этому — касаться и получать ответные прикосновения. Не привык быть желанным, а не просто периодически необходимым, не привык, что рядом есть кто-то, открыто выражающий к нему привязанность, как это делает Эд. Первое воспоминание об Эде — прикосновение легшей на его руку прохладной ладони. Точно так же она лежала и сейчас, пока Эд склонился над ним в постели. С самого начала было так легко и даже естественно просто обнимать его в честь праздничного события, класть голову ему на плечо, когда устал, откидывать его волосы, если Эду они мешали. Все выходило так запросто и по-товарищески, непринужденные дружеские отношения, которые не были распространены там, откуда он был родом, там, где все социальные взаимодействия были окутаны пятнадцатью слоями приличий. В его кругах худшим, что можно было сделать — это привлечь к себе ненужное внимание необдуманным прикосновением.  Более чем осведомленный об этом, Стид был крайне осторожен на всех публичных мероприятиях, никогда не прикасаясь ни к кому, кто не сделал бы этого первым, но и тогда лишь в рамках приветствий либо прощаний. Он почти не касался даже Мэри, за исключением исполнения супружеских обязанностей, но и это было неловким и безличным контактом. Он не осознавал за собой умения чувствовать так сильно, желать столь многого, словно одно-единственное касание Эда было всем, что требовалось, чтобы развеять его тщательно взрощенные убеждения о том, что такое близость и что она может под собой подразумевать. С Эдом все настолько иначе, каждый раз будто первый, пугающий и волнительный, его обнаженная кожа прекрасна и бесконечна, невозможно сдержаться и не коснуться каждого загрубевшего шрама и каждого покрывшегося мурашками участка кожи с витиеватыми татуировками.  Эд устроился на его бедрах, обхватив пальцами руку Стида, которая обхватывает оба их члена, его глаза влажно блестят, а волосы разметаны по обнаженным плечам, как завитушки по пергаменту.  — Тем не менее, — произносит Стид, продолжая разговор так, будто с тех пор не прошло уже столько времени, — не то чтобы ты не пожертвовал ради меня стольким же.  — Это еще чем? — спрашивает Эд, тихо постанывая от ощущения такой горячей и шелковой кожи, скользящей вдоль его члена.  — Большей частью твоей команды, возможностью направить корабль, куда душа лежит, ну, знаешь, жизнью Черной Бороды. — Он делает взмах рукой. — Это же куда больше, если сравнивать. — Но это… не то же самое, — отвечает Эд, удивленно хлопая глазами, будто хочет донести что-то само собой разумеющееся. Он скользит ладонью выше, к груди Стида, и добирается до ключиц, кладя большой палец во впадину под адамовым яблоком. Он встряхивает головой, пытаясь собраться с мыслями. — Ты — настолько большее, чем все это. Не идет ни в какое сравнение.  У Стида что-то приятно ёкает в груди, он ускоряет темп, заставляя Эда прикрыть глаза и откинуть голову назад. Стид смотрит на него, чувствуя, как изнутри, словно лава, поднимается на поверхность уязвимость, погружая их обоих в кипящий омут, который расплавит их, если только ему позволить. Он кладет руку на бедро Эда. — Я никогда не… не встречал того, кто полюбил бы меня, — тихо произносит он. Эд распахивает глаза, и Стид ощущает, как вздрагивают лежащие на его груди пальцы. С тихим звуком, походящим на всхлип, Эд вбирает воздух, его хватка на руке Стида усиливается, бедра напрягаются.  — Я… черт… — Он на секунду замедляет ритм, грудь часто вздымается и опускается. — Я тоже. Поэтому ты такой… — Его вторая ладонь скользит выше, и теплые пальцы ложатся на раскрасневшуюся щеку Стида. Стид поворачивает голову и целует тыльную сторону его ладони. — Ты чудесен, — все, что получается у него сформировать из своих спутанных мыслей. — Черт, — повторяет Эд, вздрагивая. — Это ты чудесен. — Он чуть ли не рычит, прикусив нижнюю губу. — Если ты так продолжишь, я… — Ты так хорошо справляешься, ты такой… — торопливо выговаривает Стид, стискивая бедро Эда и в несколько коротких движений подводя его к грани. — Боже, Стид, мне нужен только ты, — отвечает тот с придыханием и полуприкрыв глаза и, приближаясь к оргазму, бормочет что-то едва не всхлипывая, пока Стид шепчет ему, какой он красивый, чудесный и замечательный. Эд повторяет и повторяет, что ему не нужно ничего, кроме Стида, взвивается над ним вихрем коричневого, черного и золотого, таким восхитительным, что Стиду кажется, что все это ему снится.  Позже, когда Эд падает возле него и целует его в плечо, жалуясь на судорогу в колене и морщась, Стид скользит рукой вниз, что-то щелкает, становясь на место — и все опять в порядке. Их дыхание постепенно выравнивается, и Стид поворачивается к нему, слегка наклонив голову.  — Люблю быть с тобой наедине. Эд утыкается лицом ему в плечо, крепко обнимая.  — Я тоже.