Сказания Харир-Аради

Над Бакур-Бага величественно и медленно поднималось солнце. Прогоняя холодную ночь и суля обжигающе-жаркий день, оно щедро брызнуло лучами на барханы, которые рассыпались под его светом манящим золотом. Юнги раньше часто задумывался, почему же торговцы, идущие из Харир-Аради в соседние страны со своими караванами, выбирают путь через пески? Только ли потому, что это, как ни крути, самая короткая и прямая дорога, пусть и таящая в себе так много опасностей? Однажды он всё же спросил одного из своих нанимателей об этом и тот честно и легко признался: — Среди нашего брата ходит поверье, что преодолев горячие пески Бакур-Бага, мы обязательно обретём богатство. Путь по пустыне похож на долгий яростный торг, в котором ты либо останешься ни с чем, либо обогатишься. Мы чтим не только золото, но новые знания и навыки. Бакур-Бага для нас — непостижимая тайна, мы страшимся её, но и не можем найти в себе сил отказаться от возможности оказаться там снова. В тот момент Юнги понял, почему с торговцами, пусть они выходцы из Басур-Аради, детям пустыни найти общий язык куда проще, чем с любым другим жителем зелёной земли. Несмотря на всю их разность было между ними то общее, что несомненно объединяло их — они почитали пустыню, как нечто священное. Относились к ней с учтивостью и уважением, будто к огромному живому существу, в чьей власти они оказывались всякий раз, стоило им ступить на ближние барханы, длинной чередой тянущиеся к горизонту. И только лишь от нрава этого существа зависело, как пройдёт новое путешествие — сгинут ли они в песках или же целыми и невредимыми доберутся до назначенной цели. Юнги вздыхает, подставляя лицо сухому и пока ещё не горячему ветру, в котором чувствуется колкость песчинок, царапающая кожу. Ему нравятся такие спокойные утра, когда нет необходимости резво подниматься на ноги и продолжать трудный переход через пески. Даже несмотря на то, что он уже многие годы живёт этим, даже несмотря на то, что знает Бакур-Бага, словно самого себя, он не забывает, что выживание там — не только заслуга его знаний, но и огромная удача. Особенно когда приходится сопровождать целый торговый караван. Юнги устаёт от бесконечно долгих ослепляющих солнцем и изматывающих жарой дней. Он устаёт от однотипного пейзажа перед глазами, радуясь всякий раз, словно ребёнок, когда караван достигает оазиса или старых храмовых развалин — это всегда означает более длительный отдых, в который можно восполнить потраченный запас сил. Наёмникам не пристало ныть и жаловаться. В глазах своих нанимателей они должны быть крепкими духом и телом, способными защитить и их жизни, и товар, который везут на себе нагруженные до отказа яки. Наёмники должны уметь чувствовать пустыню, считывать её настроение по шелесту песка, по жаркому сухому дыханию, идущему от барханов, по облакам в высоком бесконечном небе над головой. Всё так. Но наёмники всё ещё обычные люди, которым тоже нужно делать перерывы. Хотя Юнги слукавит, если скажет, что многие дни без работы будут для него в радость. В конце концов, он никогда толком не мог усидеть на месте. И даже сейчас, когда с его возвращения прошёл всего один день, он уже чувствует лёгкую тоску, которая тянет его туда, где рассыпается песком величественная Бакур-Бага. Солнце выкатывается на небосвод полностью, нижним краем кокетливо касаясь верхушек барханов. Юнги поднимается на ноги неторопливо, отряхивает штаны и потягивается с наслаждением, чувствуя, как тело приятно ноет, ещё не отпустившее напряжения долгого пути. Его ежеутренний ритуал закончен. Он встретил рассвет, поприветствовав богиню Муат, просыпающуюся вместе с солнцем и вот-вот готовую расправить свои соколиные крылья, на которых она будет парить в небесах, приглядывая за путниками и оберегая их от опасностей. Эти минуты не были ни молитвой, ни каким-либо другим обращением к матери всех живущих в пустыне. Просто момент единения, который Юнги ценил, как возможность побыть наедине с ней, незримой, но великой, и своими собственными мыслями. Теперь было бы неплохо перекусить и отмыть себя как следует от песка. Конечно, он привык к его ощущению на коже. Коварные песчинки попадали даже под одежду игнорируя все попытки спрятаться от него в многих слоях одежды. Но больше всего доставалось волосам, из которых вымыть «золотую смерть» — как называли песок некоторые торговцы, — было невероятно трудно. Урджи просыпается так же неспешно от сладкого ночного сна, как солнце плывёт по небосводу, чтобы вскоре жаром обжечь пустынные пески и приграничные к ним территории. Местные жители начинают привычную дневную рутину, открываются разномастные лавочки, то тут, то там появляются люди в богатых одеждах — торговцы, ожидающие отправления своих караванов или недавно вернувшиеся, решившие немного отдохнуть после трудностей пути. Юнги спускается с крыши своего небольшого дома ловко и быстро, привычно, едва ли глядя, за что цепляется руками и куда ставит ноги — каждый выступ, щербинку и выбоину на стене он знает наизусть, так что это занимает у него времени не больше, чем если бы он сделал три вздоха. Без привычной многослойной одежды, без которой в пустыне можно самому легко превратится либо в уголёк, либо в новый небольшого размера бархан, да без оружия, ставшего его прямым продолжением, двигаться намного легче и проще. Юнги чувствует себя подхваченной ветром песчинкой. А ещё ощущает страшный голод, потому, оказавшись на земле, уверенно разворачивается и направляется к таверне «Ржавый кинжал». Самое начало дня — лучшее время, чтобы отведать ещё горячих свежих лепёшек с печёными овощами и рассыпчатым рисом. От одной мысли об этом в животе урчит и Юнги смущённо фыркает себе под нос. Будто в желании досыта набить желудок есть что-то постыдное. В конце концов, в путешествиях по пустыне приходится терпеть многие лишения, и нормальное питание зачастую к ним относится. В слегка сумрачном, хранящем прохладу помещении народу пока не так много. Грубо сколоченные лавки и столы пока ещё совсем чистые, на них стоят небольшие пиалы с ароматными и жгучими специями. В углу сидит незнакомый Юнги юноша, тихонько наигрывая на дарбуке незатейливую мелодию. — О, кого принесло к нам ни свет ни заря, — хозяин заведения приветственно улыбается. — Давно не видел тебя, друг мой. — Я только вчера вернулся из пустыни, — отзывается тот, чуть кланяясь и прижимая раскрытую правую ладонь к сердцу. — Рад видеть тебя в добром здравии, Джафиз. Надеюсь, не откажешь мне в сытном завтраке. Признаюсь, я готов съесть целого яка. Мужчина на это громко и добродушно смеётся, в уголках его тёмных глаз появляется паутинка морщинок. Смуглый и крепкий, он сам похож на наёмника. И, возможно, был им когда-то, но в итоге решил осесть и заняться чем-то менее опасным. Юнги знает, что Джафиз не местный — как и сам Юнги, — пришедший из другой деревни, правда, не известно, по какую сторону Бакур-Бага. Да и не то чтобы оно было кому-то важным. Все дети пустыни считали себя одной семьёй и готовы были прийти на выручку, если то было необходимо. — Располагайся, друг мой, — приглашает Джафиз. — Я принесу тебе еду сам. Юнги занимает столик у стены, откидываясь на неё, немного холодную, спиной. Он ленивым взглядом скользит по таверне, любуясь тем, как просачивающийся сквозь окна утренний свет квадратами ложится на пол и мебель. Небогатое, но крепкое убранство таверны нравится ему, он здесь чувствует себя как дома. Скоро «Ржавый кинжал» набьётся до отказа другими наёмниками, тут станет шумно, суетно и сложно будет расслышать даже собственные мысли. Впрочем, Юнги это никогда не мешало наслаждаться вкусной едой и отдыхом. Позавтракать, однако же, ему удаётся в более или менее спокойной атмосфере. И только когда юный служка ставит перед ним глиняный чайничек с ароматным чаем и небольшую пиалу, в таверну входят первые наёмники, громко что-то обсуждая и смеясь. Судя по тому, что Юнги ловит обрывочно из их разговора — последнее путешествие было прибыльным и удачным, и даже пески были к ним благосклонны. Юнги наливает себе чаю, осторожно берёт пальцами пиалу за края и покачивает, любуясь тем, как напиток бликует в полумраке и как от него поднимается пар. Он любит наслаждаться чаем. В Урджи многие торговцы привозят чудесные сорта этого напитка — и чтобы продать, и чтобы обменять на услуги. Так что Юнги, можно сказать, в каком-то смысле избалован хорошим качеством. Однажды ему довелось попробовать чай на другой стороне Бакур-Бага, и это было даже близко не похоже на то, что он пил дома. Никакого аромата, никакого вкуса. Будто кто-то просто чем-то подкрасил обыкновенную воду и всё. Юнги помнит, что почувствовал себя обманутым в тот момент. Он посмеивается со своих воспоминаний. — У кого-то хорошее настроение сегодня, — напротив него усаживается высокий красивый мужчина, смуглый и темноволосый, как большинство бакуров. — У тебя к этому какие-то претензии? — выгибает бровь Юнги. — Только лишь к твоей излишней бодрости. Как ты умудряешься каждый раз встречать рассвет и не засыпать после на ходу? — Сокджин, его близкий друг и частый напарник по сопровождению караванов, ворчит наигранно, с лукавой ухмылкой в уголках губ. — Кажется, для наёмника ты звучишь слишком капризно. Неужели компания южан так изнежила тебя? — Юнги фыркает, улыбаясь уголками губ. Разумеется, то была лишь дружеская словесная пикировка. Каждый бакур, который ходил по пустыне ни раз, способен выдержать одну-две бессонных ночи и сохранять достаточную бодрость, концентрацию и точную реакцию. Разумеется, такое не практиковалось часто, но необходимость в этом могла возникнуть в любой самый непредвиденный момент. — Кстати, об изнеженных южанах, — Сокджин устроился поудобнее, облокотившись на столешницу и подперев одной рукой подбородок, — слышал, что в Урджи прибыло ещё несколько караванов и одиночных путников с зелёной земли. — Я пока не планировал возвращаться, — откликнулся Юнги, делая глоток чая и жмурясь довольно. — Сейчас в деревне полно тех, кто с радостью возьмётся за работу. Думаю, можно позволить себе немного расслабиться. — И кто ещё мне говорил про капризы, — шутливо подначил его Сокджин. — Но как знаешь. В любом случае, думаю, у тебя будет время, чтобы вдруг поменять своё решение. Юнги кивает благодарно. Хорошим заработком среди наёмников не принято разбрасываться, но жадность ими не приветствуется тоже. Каждый год, как правило, в Урджи появляются новички, совсем ещё зелёные ребята, которые хотят стать наёмниками. Такие по первости отправляются в путь с караванами — торговцы не жалеют денег на свою безопасность и нанимают обычно несколько человек для охраны, так что у юных и ещё неопытных наёмников есть возможность набраться мудрости от тех, кто слышит и чувствует пустыню, как продолжение самого себя. Юнги знает, что сейчас в Урджи есть те, кому найм будет важнее, чем ему. И эта важность измеряется не золотом, но обретением важного опыта. Сокджин оставляет его почти сразу, ссылаясь на оставшиеся дела. Обещает найти Юнги позже и как следует расспросить о последнем переходе. Он теряется среди вновь пришедших, Юнги слышит через несколько мгновений его недовольный возглас, звучащий слишком забавно — не получается сдержать усмешку. Народу становится больше. Некогда спокойная и расслабленная атмосфера «Ржавого кинжала» уступает место шумному гвалту. Где-то завязывается перепалка, где-то даже потасовка, которая, впрочем, не успевает стать настоящей дракой — Джафиз никогда не потакал любителям помахать кулаками и быстро ставил буянящих на место одним окриком. Кто-то хохочет над чьей-то шибко удачной шуткой, кто-то рассказывает громко и цветисто о чём-то — Юнги не вслушивается, но думает, что все байки наёмников не отличаются оригинальностью. Они либо о славной битве, либо о горячей красавице — или красавце, — что поразила сердце сильнее, чем некогда сама Бакур-Бага. — Влюблённый бакур — уже не дитя пустыни, — любит говаривать Сокджин. Юнги никогда не уточнял, почему друг так считает. Возможно, любовь, по мнению того, делает людей слабыми и зависимыми. Слишком смягчает нрав, сбивает нарощенную за время долгих странствий броню. Но Юнги кажется, что любовь к человеку и к пустыне — две разных любви, которые способны ужиться в сердце и не вступать друг с другом в конфликт. Было бы желание. В привычном шуме таверны Юнги чувствует себя комфортно. Чувствует себя дома. Здесь пахнет мясом со специями, свежими лепёшками, раскалённым в казане маслом и пряностями. Юнги здесь словно стряхивает с себя молчание пустыни, которое плотным коконом всякий раз окутывает его, когда он ступает на её золотой песок, шуршащий обманчиво ласково и приветливо. Бакур-Бага молчит красноречиво. В этом молчании много боли, страха, много слёз и крови. Юнги знает — ведь он пересекал эту огромную могилу ни раз. Он встречал рассветы, приветствуя Муат, оплакивающую, наверняка, всех погибших своих детей, которые теперь спят под этими песками. Каждый бархан здесь — курган. И иногда от одной лишь мысли об этом Юнги становится жутко. Он слышит в шелесте горячего ветра голоса, некогда звучавшие в зелёных долинах и садах. Минуя развалины древних храмов, ловит призраки давно минувших дней — прекрасных жриц и истовых паломников, слышит хор их голосов, возносящий молитвы, полные благодарности и любви. Юнги не знает, если честно, в самом ли деле видит и слышит это, или же его воображение играет с ним всякий раз злую шутку. Но эти видения делают пустыню для него всякий раз чуть более священной, чем она уже есть. Чай медленно остывает в пиале. Юнги цедит его маленькими глотками, продлевая момент отдыха. У него ещё есть сегодня дела, но они не такие уж срочные. А вот так посидеть в спокойствии — дорогого стоит. Люди приходят и уходят. С кем-то приходится обменяться приветствием, кто-то выдёргивает из вновь накатывающего сонма мыслей беспардонным хлопком по плечу. Юнги перебрасывается со знакомыми бакурами несколькими фразами, интересуется, как идут дела у одних и желает спокойного странствия другим. Он начинает немного уставать от шума и подумывает уже пойти дальше, вот только поблагодарит Джафиза за вкусную еду и отменный чай. Но на деле Юнги успевает лишь подняться из-за стола, когда слышит сквозь гомон чужих голосов один — громкий, уверенный и даже слегка надменный. — Мне нужен сильный и выносливый мужчина! — заявляет этот голос. И это, конечно, немного не то, к чему привыкли завсегдатаи «Ржавого кинжала» в предполуденные часы. На несколько мгновений в помещении повисает тишина — даже дарбука смолкает, хотя до этого момента незнакомец не прекращал наигрывать на ней ему одному известную мелодию. Затем кто-то басит насмешливо: — Молодой господин, вы ошиблись адресом, притон на соседней улице. Присутствующие взрываются неконтролируемым хохотом. Юнги тоже не может сдержать улыбки. Он решает посмотреть на того смельчака, который решился прийти сюда с такой интересной просьбой, потому пробирается сквозь толпу к выходу. Там, у первых столиков, обнаруживается, в самом деле молодой господин. Юнги бы даже назвал его самым типичным из всех южан, которых он встречал. Но что-то неумолимо привлекло его внимание. То ли красные от смущения и стыда, вероятно, щёки, то ли упрямо поджатые губы и решительный взгляд. Будто он собирался броситься на шутника с кулаками за такое-то непочтение. — Да как ты..! — юноша вскидывается, пышет праведным гневом. И бакур, отпустивший сальную шутку, всё ещё посмеиваясь, поднимается из-за своего стола. — Что такое, господин? — голос его звучит с мрачным весельем. — Не нравится наше гостеприимство? Он достаёт из-за пояса небольшой, но остро наточенный кинжал и перекидывает играючи из руки в руку. Южанин отступает на шаг назад, но, что поражает Юнги больше всего, не бледнеет и не пытается сбежать. — Мне нужен сильный и выносливый мужчина, — повторяет он уже не так громко. — Вот ты! — изящный палец указывает на Юнги и тот на несколько мгновений теряется, но тут же выдыхает смешок. Что ж, чуйка, если это она, у молодого господина работает отлично. — Я, значит я, — кивает он, делая шаг вперёд и кладёт ладонь на плечо недовольно скривившегося наёмника, которому явно обломали продолжение веселья. — Успокойся, брат. Надо думать, твой кинжал найдёт противника куда более достойного, чем юный богатей из Басур-Аради. Тот не отвечает, дёргает плечом и на него не смотрит, но и продолжать нападки не спешит. Юному господину повезло. Драться бы за его честь Юнги не стал, у него есть дела поважнее. — Идём, молодой господин, — говорит он нарочито громко, подталкивая замершего южанина к выходу, и уже тише добавляя, чтобы никто больше не услышал: — Считай, что ты родился под счастливой звездой. Я бы не дал за твою жизнь и ломаного гроша, сложись всё чуть менее удачно. Юнги слышит, как кто-то свистит им вслед и едва удерживается, чтобы не закатить глаза. Что ж, насмешек ему теперь не избежать. Не то чтобы его это сильно расстраивало. Возможно даже компания такого очаровательного создания вполне сможет компенсировать эту маленькую, но досадную проблему. Юноша издаёт тихий звук, то ли благодарный, то ли изумлённый, когда его всё же выталкивают не сильно, но настойчиво на улицу. Солнце уже вовсю печёт. Жаром обжигает лицо, но ветер с зелёной земли несёт спасительную прохладу. Недостаточную, чтобы чувствовать себя абсолютно комфортно под прямыми солнечными лучами, но всё же смягчающую их прикосновения к коже. Юнги заворачивает за угол, прячась в тени и не дожидаясь, пока южанин последует за ним. В конце концов, не Юнги заявился в таверну, полную наёмников, с интересными запросами. Молодой господин, однако же, не отстаёт. Он выдыхает облегчённо, откидываясь на стену, когда их прячет в себе тень от здания. — Совсем недавно ты выглядел куда более уверенным, — хмыкнул Юнги. — В следующий раз, если захочешь быстро самоубиться, выбери менее людное место. Юноша кидает на него недовольный взгляд, едва ли не дует пухлые, до греховного красивые губы. Пожалуй, Юнги готов взять свои слова назад — нетипичного в этом незнакомце было всё же больше. Оказавшись явно впервые в подобном месте, он вёл себя дерзко, не желая уступать страху или неуверенности. — Если бы я хотел самоубиться, — отвечает южанин слегка нахально, — я бы один пошёл в пустыню. Кажется, это самый верный и проверенный способ. Юнги сложил руки на груди, оценивающим взглядом окидывая его, сейчас выглядящего куда более растрёпанным и расслабленным. — Надо думать, раз ты требовал мужчину и это никак не относится к плотским утехам, то тебе нужен проводник. Юноша кивнул твёрдо, хотя кончики ушей его заалели нещадно, выдавая смущение с головой. — Всё так. У меня есть деньги и я готов щедро заплатить, если ты возьмёшься за мой заказ. — Поверь мне, молодой господин, я вижу, что они у тебя имеются, — усмехнулся Юнги. — Такие дорогие ткани вряд ли много кто может себе позволить. Южанин опустил взгляд, будто удивлённо изучая собственную одежду. Возможно, привыкший к достатку и роскоши, он даже не осознавал, что несколько метров ткани, из которой пошит его дорогой дорожный костюм, может на месяц прокормить одну небольшую семью в их краях, если его продать повыгоднее в караван-сарае. — Как мне к тебе обращаться? — спросил Юнги, снова привлекая к себе чужое внимание. — И куда ты держишь путь? Юноша вскинул на него взгляд, ставший мгновенно очень серьёзным — от него невольно мурашки по спине пробежали. Юнги не видел такой серьёзности даже у торговцев, для которых их дело было смыслом всей жизни. — Меня зовут Чимин, — произнёс южанин, отталкиваясь от стены и выпрямляясь. — И я прошу провести меня по Бахум-Тали, бакур. Голос его звучал твёрдо. Выглядел он в тот момент завораживающе. Юнги невольно сравнил его с клинком, что ещё не видел ни одной битвы. Остро наточенный, явно способный смертельно разить врагов, но такой пока ещё чистый. — Ты хочешь пройти Дорогой веры? И как далеко? Взгляд тёмных глаз южанина смягчился. — Много ли ты знаешь о ней? — вопрос Чимина не звучал ни снисходительно, ни высокомерно. — Нет в пустыне человека, который бы не знал о Бахум-Тали, — ответил Юнги. — Я знаю её лучше, чем путь до собственного дома. Чимин улыбнулся уголками губ, выглядя явно удовлетворённым таким ответом. — Хорошо. Тогда для начала мне нужно попасть в малый храм богини Муат. Тот самый, что первым стоит на паломническом пути. Ты согласен провести меня, бакур? — Если бы я не был согласен, молодой господин, мы бы с тобой не разговаривали, — хмыкнул Юнги. — Надеюсь только, что тебе не горит. Выйдем завтра ранним утром, сегодня уже поздно отправляться в путь. А пока извини, у меня ещё есть дела. — Подожди! — впервые, пожалуй, за всё время голос южанина зазвучал растерянно. — Как я тебя найду? — Я сам тебя найду, молодой господин, — ответил Юнги с полуулыбкой и, не сумев удержаться от лёгкой колкости в адрес своего нанимателя, добавил: — Надо думать, в караван-сарае больше не найдётся таких безрассудных людей, как ты. Чимин фыркнул, то ли выражая своё недовольство, то ли пряча снова нахлынувшее смущение. — А как мне называть тебя? — всё же задал он ещё один вопрос. — Юнги моё имя, — ответил бакур. — А теперь возвращайся. И не покидай караван-сарай. Мало ли что у того наёмника на уме. Тебе лучше побыть под охраной торговцев. Чимин кивнул, не впечатлённый и не напуганный возможной расправой со стороны неизвестного пустынника. «Либо дурак, либо блаженный, либо чересчур смелый», — с лёгким благоговением подумал Юнги, не зная, как реагировать на происходящее. Он, если честно, не так часто сопровождал богатых юных господ отдельно от караванов. Чимин же напоминал ему тех учёных, что рвались в пустыню, чтобы докопаться — в прямом смысле — до тайн прошлого. Эти безумцы, горевшие своим делом, готовы были рыть песок голыми руками, но, кажется, почти всегда возвращались из пустыни разочарованными. Однако, Юнги радуется про себя, что ему и в этот раз досталось не какое-нибудь нежное и слишком чувствительное создание. Высокомерный Чимин или нет — это ещё предстояло выяснить. Но Юнги прекрасно знал, что коварный нрав Бакур-Бага всегда стачивает под ноль любую спесь и кичливость. Пустыня обязательно раскроет истинный характер, а потом перекроит его на свой лад, как сама посчитает нужным. — Готовься, молодой господин. Мы выйдем ещё до восхода солнца, — повторяет Юнги. А про себя с невольной усмешкой думает: «Терпеть мне подколы Сокджина до конца своих дней».