Сказания Харир-Аради

Юнги собирается, как всегда, неторопливо. Бакур-Бага не прощает легкомысленности. Это с виду она стелется золотой волной, шуршит ласково песком. Но стоит потерять бдительность — будь ты хоть трижды ловкий и смелый, — тебя уже ничего не спасёт. Юнги знает её коварный нрав. Её любовь показывать скверный характер в самые неподходящие моменты. Он не боится — страх уже давно перестал тревожить его душу при взгляде на бесконечные барханы, — но он всегда настороже. Особенно, когда от него зависит не только его собственная жизнь, но и жизнь таких юных господинов, как тот, что нанял его теперь. Юнги усмехается коротко. Ухмылка остаётся отголоском в самых уголках губ, пока он перебирает кинжалы, совсем недавно наточенные и почищенные. Мысли норовят ускользнуть к очаровательному пухлогубому созданию, совсем не знающему, как надобно разговаривать с наёмниками, особенно если ты житель зелёной земли. Но, наверное, именно потому что Чимин так безрассуден, Юнги и решился принять его заказ. Не часто судьба подкидывает возможность понаблюдать богатого господина в совершенно неподходящей и чуждой для него обстановке. Юнги затыкает за пояс два кривых кинжала, нимало не переживая, что может этим как-то себе навредить — дело привычки, — там же своё место находит один ятаган, подаренный ему давно одним торговцем, которого он спас от гибели в песках. В голенища сапог отправляется ещё по одному обоюдоострому кинжалу — такими хорошо вскрывать панцирь песчаных скорпионов, мясо у них сочное и нежное, очень хорошо утоляет голод, потому никак нельзя не угостить молодого господина таким-то деликатесом. Ножны с саблей Юнги хорошенько крепит на бёдрах чтобы ничто не мешало комфортному передвижению. Свобода в каждом действии превыше всего. Похлопывая себя по бокам, вспоминая, не забыл ли чего, Юнги думает невольно о том количестве ножей, которые берёт с собой. Напугает ли это Чимина? Ему доводилось видеть разную реакцию на своё оружие, от заинтересованности и лёгкого страха, до откровенного ужаса и презрения. Впрочем, его никогда это по-настоящему не волновало. Люди из Басур-Аради не знают, что такое пустыня. Они видят её просто как большое жаркое место, уступающее комфортом их любимым зелёным лесам. Они не задумываются о том, какие опасности в себе кроют пески. В старых легендах говорится, что когда песок перестал осыпать собой землю, когда все храмы богини Муат были погребены им до самых крыш, то стало тихо и пусто. Много дней Бакур-Бага была пустым и безжизненным местом. Уже потом появился и колючий сухой кустарник, и вылезли на поверхность первые твари, ядовитые и смертоносные. Никто не знал тогда, не знает и по сей день, откуда они взялись. Юнги это тоже было не интересно. Его интересовало только, что он может сделать, чтобы не дать себя укусить или ужалить. Ну и, конечно, ему всё ещё было всё равно, как на его оружие отреагирует Чимин. В конце концов, юный господин должен понимать, куда они отправляются. Он мог быть сколь угодно избалованным, но совершенно точно не являлся дураком. Юнги очень хотел в это верить. По крайней мере за всю свою жизнь он встречал тех, чьи глупость и дурость были видны невооружённым взглядом, но Чимин совершенно точно не входил в их число. С момента их расставания у «Ржавого кинжала» проходит достаточно много времени. Солнце начинает катиться к горизонту, отбрасывая неровные рыжие отсветы на стены его небольшой комнаты. Юнги, так и не встав с грубо вырезанного стула, на котором сидел перед слегка покосившимся старым столом, поворачивает голову и некоторое время наблюдает за тем, как тень ползёт по стене, всё уменьшая и уменьшая количество освещения в комнате. Хорошо, что с оружием получилось закончить засветло. Заниматься заточкой в пустыне Юнги любит не слишком сильно, хотя, конечно, за время путешествия этим тоже придётся заниматься ни раз. Но не первые дни пути, что не может не радовать. Осталось самое главное — собрать провизию. От дома до караван-сарая рукой подать. Его стену, высокую и крепкую, видно из-за крыш соседских домов. Юнги решает неспешно прогуляться, пользуясь тем, что жара понемногу сходит на нет и приносит с собой приятную прохладу, ещё не дохнувшую в Урджи ночным пустынным холодом — жар от домов поутихнет лишь ближе к полуночи и только тогда захочется прибиться к какому-нибудь костру, чтобы отогреться. Улочки Урджи почти всегда оживлённые, даже ночью редко наступает полное затишье. Юнги помнит, каким непривычным это было, когда из родной Гэхэцык-Ара он сбежал сюда, чтобы найти работу и больше не сидеть на шее у без того бедных родителей. Конечно, ему бы хотелось получить благословение от них. Но и мать, и отец считали тогда — да и по сей день это не изменилось, — что Юнги был слишком юн, чтобы подвергать себя такой опасности. Они до сих пор не простили его толком за такое самовольство. Только у Юнги было и есть своё мнение на этот счёт. Подвергать себя опасности. Разве не этим занимается каждый, кто является потомком некогда процветающего края, ныне именуемого Бакур-Бага?! С самого рождения и до смерти они все вынуждены выживать. У них нет ничего, кроме собственных сил. Ведь остальной мир словно забыл об их существовании. Юнги никогда не ставил свои чувства выше долга, который обязался выполнять. Да, он наёмник — в глазах многих один из тех, кому убить и обокрасть проще, чем выполнить хорошо работу, за которую взялся. Но так думают лишь те, кто никогда по-настоящему не имел с наёмниками дел. Наверное, чужое пренебрежение в этом случае ранит больнее всего, как бы он ни старался быть равнодушным. Разве могут люди, которые родились и жили в благодатном краю, имея под боком полноводные реки, чистые ручьи и землю, способную щедро плодоносить, осуждать тех, кто жил иначе? Имеют ли право осуждать за то, что ради выживания детям пустыни порой приходилось опускаться до воровства, чтобы не умереть с голоду?! Юнги знает, что пустыня пропитана кровью не только тех, кто остался под песками. Её народ, бакуры, не сразу нашли себя в этом новом мире. И когда-то в отчаянии они много раз шли неверным путём, сбиваясь с него часто и начиная всё сначала, пока щедрая и великая Муат не открыла им глаза. Пока не научила слушать пустыню, чувствовать её и говорить с ней. Юнги останавливается перед распахнутыми воротами караван-сарая, по бокам от которых в чугунных чашах, подвешенных на цепи, ярко пылают факелы. Огонь лижет рыжими языками пока ещё совсем зыбкий сумрак, и несколько мгновений наблюдения за ним сбивает раздражение, вскипевшее внутри, до едва заметного отголоска. Юнги выдыхает. Ему нужно собраться. Дело, которое поведёт его в этот раз в пустыню сулит не только хороший заработок, но и что-то по-настоящему увлекательное. Можно подумать даже, что это будет похоже на настоящее паломничество, какое свершали древние люди, проходя Дорогой веры. На территории караван-сарая сейчас несколько караванов. Один завтра уйдёт в пустыню, а остальные в ближайшее время отправятся обратно в Басур-Аради. Здесь кипит жизнь — отовсюду слышны выкрики, смех и громкие разговоры на разных диалектах. Торговцы и их помощники сбиваются у костров, чтобы поужинать и обменяться новостями. В стойлах и у стен отдыхают флегматичные спокойные яки. Кто-то из работников занимается тем, что чистит их, расчёсывает быстро сбивающуюся в колтуны шерсть — работа тяжёлая и неблагодарная, особенно если завтра животное понесёт на себе ношу в раскалённый жар пустыни. — Юнги, мой мальчик! — навстречу ему выходит сам хозяин караван-сарая. Юнги знает этого мужчину уже долгие годы, с того самого момента, как оказался впервые в Урджи. Именно он когда-то разглядел в нём потенциал и с тех пор относился к нему, словно отец. Впрочем, учитывая ситуацию с семьёй, даже родной отец не был к нему настолько добр. — Здравствуй, Рахим, — Юнги прижимает раскрытую ладонь правой руки к сердцу и чуть кланяется, выражая своё почтение и уважение. — Будет тебе, — мужчина кладёт ладони на его плечи и чуть сжимает, коротко, не настойчиво. — Я рад тебя видеть. Ты пришёл по делу или просто в гости? — Я пришёл просить об услуге, — немного виновато улыбается Юнги. — К сожалению, моё пребывание в Урджи не будет слишком долгим после возвращения. — Новый заказ? — понимающе щурится мужчина. — Чем я могу помочь? Юнги окидывает взглядом караван-сарай, будто сам ещё не решил, зачем пришёл. Хотя причины были две и далеко не просьба к Рахиму являлась первой. Чимина он замечает в кругу торговцев, которые завтра отбывают в пустыню. Он выглядит среди них одновременно уместно и немного неловко. Сразу чувствуется, что торговля ему не особо интересна, как и байки о ней. Юнги усмехается коротко, с удивлением чувствуя, что даже остатки недавнего раздражения истаивают, стоит только заметить на губах юного господина чуть смущённую улыбку. — Як, — говорит он, возвращая внимание Рахиму. — Я бы хотел просить у тебя яка. Путешествие будет не с караваном, так что… Я заплачу по возвращении. — Я не торговец, Юнги, — хмыкает с улыбкой Рахим. — Разве что немного. Мне не жаль одолжить тебе животное, если оно необходимо. — Ты сам меня учил, что в пустыне ничего не бывает просто так, — напоминает ему с улыбкой Юнги. — Я не хочу быть должным. Ты и без того сделал для меня достаточно. Рахим смотрит на него с лукавым прищуром, будто пытается подловить на чём-то, но в итоге лишь машет рукой, понимая, что переспорить упрямца не получится. — Когда ты отправляешься? — До восхода солнца. Вон с тем юным господином, — Юнги указывает на Чимина кивком головы. — Так что по любому вопросу обращайся к нему. — Хорошо, мой мальчик. И всё же, когда вернёшься, заходи на чай. Это для меня будет куда дороже платы за яка. Юнги с улыбкой кивает, принимая приглашение. Он никогда от этого не отказывается, но в этот раз против их привычных посиделок неожиданные обстоятельства. * — Разве я не сказал тебе оставаться в караван-сарае до нашего отбытия, молодой господин? Чимин, замешкавшись, не успевает в очередной раз спрятаться за углом дома, когда Юнги оборачивается к нему. Потому, стараясь сделать вид, что так всё задумано, поправляет одежду и подходит ближе, чуть хмурясь. — Я вообще-то не собачка, которой просто можно сказать «место» и она послушается, — дерзко замечает он. — Да и к тому же я тут с тобой, разве может мне что-то угрожать? Юнги усмехается. — Ты даже не представляешь, — обманчиво мягко отвечает он. Чимин невольно поводит плечами, будто от чужого тона у него холодок по спине пробежал. Именно этого и добивался Юнги, если честно. Ему нравятся безрассудные и своевольные люди, но если его наниматель и в пустыне будет так наплевательски относиться к просьбам, которые помогут сберечь его жизнь, то их путешествие будет очень коротким. — Я не считаю тебя ни собакой, ни кем-то ещё, кому можно приказать, — говорит Юнги, снова продолжая путь. Чимин теперь идёт с ним плечом к плечу, слушая внимательно. — Но твоя жизнь и безопасность отныне и до возвращения — в моих руках. И если ты не станешь слушать то, что я говорю, то долго в пустыне не протянешь. Если ты выбираешь меня, как своего провожатого, то выбираешь и доверять мне. Чимин кивает, явно сконфуженный. — Я… — вздыхает он. — Прости. Я не хотел ослушаться, но мне стало интересно, зачем ты приходил в караван-сарай и куда пойдёшь дальше. — То, что я мог пойти отдыхать до утра, не пришло тебе в голову, господин? — На мой вкус ты выглядел слишком бодро для этого, — фыркнул Чимин. Юнги коротко хохотнул в ответ. Помолчал немного, продолжая неспешно шагать по улице. Никто на них внимания не обращал, но всё равно приходилось зорко следить, не захочет ли кто причинить вред его спутнику. — В караван-сарай я ходил, чтобы договориться о возможности взять яка. Дорога у нас будет непростая, а продовольствие и вещи на себе мы просто не утащим. К счастью, хозяин караван-сарая — мой близкий друг. Он не отказал мне в такой малости. Чимин кивает. — А теперь? Куда? — Ты всегда так любопытен, молодой господин? — Я — учёный, — прозвучало это слегка горделиво, Чимин даже голову вскинул так, что немедленно захотелось щёлкнуть его по носу, но Юнги лишь выгнул бровь на это заявление. — Учёным любопытно всё и всегда. Не будь у меня пытливый ум, я бы сейчас не был здесь. — По моим наблюдениям, такие как ты быстро перегорают, — говорит Юнги. — Они тоже приходили и говорили много и заумно о важности своего дела, а в итоге пустыня убивала в них всё желание продолжать. Не боишься, что с тобой случится то же самое? Чимин поджимает губы и отводит взгляд. На мгновение кажется, что сейчас он остановится и обхватит себя руками, но южанин даже не сбивается с шага. Просто смотрит вперёд. — Если пустыня способна убить во мне то, что горит так ярко, то так тому и быть, — говорит он, наконец, но потом с лёгкой улыбкой добавляет: — Хотя вообще-то я надеялся, что её жар наоборот лишь разожжёт сильнее и моё любопытство, и мою жажду познавать. Юнги бы тоже хотелось верить, что Чимин сохранит это в себе. Было бы обидно потерять такую страсть, заставляющую двигаться вперёд, к неизведанному, несмотря на опасности, которые могут поджидать в пути. — Мы идём на базар, — говорит он. — Нужно сделать запасы еды. Сумерки накрывают Урджи газовой вуалью. Ветер холодает ещё немного, пока приятно ощущаясь на коже после дневного пекла. Дальше их вынужденная прогулка проходит в тишине, каждый, кажется, думает о своём. Юнги уходит в мысли о том, сколько и чего необходимо купить. Теперь ему нельзя расслабляться. Не время. В конце концов, он мог отказать Чимину, но не сделал этого, так что нужно возвращать себе прежнюю сосредоточенность. О чём может думать молодой господин, Юнги не знает. Судя по его безмятежному лицу, он просто изучает обстановку и встречающихся местных жителей. Ему, скорее всего, интересно, как люди живут тут. Вероятно, как у многих, впервые оказавшихся на границе с пустыней, у Чимина есть какие-то определённые домыслы, которые не имеют ничего общего с правдой. Юнги не станет ему мешать развенчивать их. — Юнги! — уже на подходе к базару их перехватывает Сокджин, спешащий навстречу. — Я тебя обыскался. Ты днём так быстро ушёл… Друг замолкает, остановив свой взгляд на Чимине, с интересом его изучающем. — Так это и есть твой наниматель? — голос его звучит неожиданно прохладно. — Верно, — кивает Юнги, не желая ни отрицать, ни укрывать от Сокджина ничего. — Завтра мы уходим в пустыню. — Тебе не кажется, что это спешное и не взвешенное решение? — хмурится Сокджин, всё ещё не сводя неприветливого взгляда с Чимина, который, однако, даже не дрогнул от этого, так и оставаясь спокойно стоять рядом. — Ты недавно только вернулся, тебе нужно отдохнуть. Юнги усмехается. — Это говорит мне тот, кто ещё утром предлагал выйти с ближайшим караваном, — напоминает он. — Что ж, я обдумал твои слова и решил, что ты прав. Господин, в Урджи полным-полно наёмников, которые с радостью покажут вам красоты пустыни и… — Мне нужен Юнги, — твёрдо отвечает Чимин, хватаясь пальцами за рукав стоящего рядом мужчины. — Я согласен идти только с ним. Юнги смотрит на недоумённо вытаращившегося на него друга и хмыкает. — Так что, слухи не врали что ли? — вдруг хмыкает Сокджин. — Молодой господин пришёл найти себе сильного и выносливого мужчину, и им оказался ты? — Ради великой Муат, замолчи, пожалуйста, — вздыхает Юнги. — Этот господин — учёный, а у меня богатый опыт работы с ними. Потому что из-за таких вот шуток они с остальными работать не хотят. Если он хотел смутить Сокджина, то не на того нарвался, конечно. Тот в ответ только красноречиво хмыкнул, но настаивать не стал. — Идёмте, я помогу вам донести покупки до караван-сарая, — предложил он, хлопнув Юнги по-дружески по плечу. — Ведь Бакур-Бага не простит, если ты придёшь к ней неподготовленным, верно, мой друг? * Утро подкрадывается тихо, словно пустынная лисица, затаившаяся в зарослях джантака. Ещё темно — едва-едва проклюнулся рассветом горизонт. Тонкая полоса нежно-розового рассекла небо и землю на две тёмных половины, одна из которых всё ещё была усыпана драгоценными камнями звёзд, а вторая, как уже сотни лет, поднимала песчаные гребни барханов волнами, будто грозя накрыть ими неосторожного путника. Юнги открывает глаза и некоторое время будто не осознаёт, где он. И хотя ему не впервые ночевать в караван-сарае, это сперва сбивает с толку. Неспешно возвращаются воспоминания о вчерашнем вечере. О походе за провизией, встрече с Сокджином и о том, как уже втроём они возвращались сюда, чтобы устроить припасы неподалёку от места, где перед выходом придётся вьючить яка. Немного приподнявшись на локте, Юнги замечает рядом с собой спящего Чимина. Он невольно задаётся вопросом, как молодому господину, явно знававшему намного более комфортные условия, спится на старых тюках с соломой да под звёздным небом. Судя по тому, что видели его глаза — проблем у Чимина с этим не возникло ни на мгновение. Что всё ещё не могло не поражать. Сев и окончательно стряхнув с себя сон, Юнги взъерошил волосы. Караван-сарай ещё спал. Но утро было близко, а значит, что минуты тишины не продлятся долго, осталось совсем немного наслаждаться разлившимся спокойствием. Юнги понимает, что из-за скорого отбытия ему сложно будет соблюсти свой привычный ритуал. Потому он думает поступить иначе. Всё равно уже не заснёт, да и смысла никакого нет. — Куда ты? Юнги вздрагивает, слыша сонный голос Чимина. Тот приоткрыл глаза, смотря на него чуть поплывшим взглядом, едва ли до конца проснувшись. — Тебе не стоит переживать, молодой господин, — мягко говорит Юнги, склоняясь к нему. — Спи, пока есть такая возможность. Отдыхай. Я никуда не денусь. Чимин что-то ворчит в ответ, но слушается, снова закрывая глаза. Некоторое время Юнги продолжает смотреть на него, изучать черты лица, которые скоро, вероятно, станут ему слишком знакомы. Он знает, как это бывает, когда пустыня связывает вас практически в одно целое. Что ж. Ему приходилось сопровождать разных людей. Много среди них было и южан, которые не оставили о себе не единого приятного воспоминания. Юнги кажется, что Чимин станет исключением. Он уже им стал в каком-то роде. — Помни, что Бакур-Бага не любит сантиментов, — напомнил ему вчера перед уходом Сокджин. — Проще перечислить, что она любит, — отозвался Юнги. — Но не переживай. Я не собираюсь навлекать на себя её невольный гнев. — Надеюсь, Юнги. И да хранит тебя Муат. — Хранит тебя Муат. Они обнимаются крепко. Сокджин похлопывает его по спине несильно, а потом отступает, кивает и уходит, растворяясь в сгустившейся темноте наступающей ночи. Хранит ли их Муат на самом деле? Юнги бы, если честно, хотел знать ответ на этот вопрос. Он выходит из караван-сарая через небольшую дверь в закрытых сейчас воротах. Ночная стража никак не комментирует его вылазку, продолжая безмолвно охранять вверенную им территорию. Урджи спит. Сон этот сладок, безмятежен, спокоен, но чуток. Он как хрупкий фарфор, что делают талантливые мастера по другую сторону пустыни — стоит лишь одному дозорному дунуть в рог, как всё спокойствие пойдёт трещинами, разобьётся и разлетится мелкой крошкой. Юнги заходит в молельный дом, когда небо становится немного светлее. У него есть не очень много времени, но ему определённо должно хватить. В конце концов, он уже столько раз обращался к Муат. Она и без того, вероятно, знает каждое его слово. Устраиваясь на циновке, бакур несколько мгновений рассматривает исписанные молитвами стены, освещённые небольшой масляной лампой. Его охватывает привычный внутренний трепет, когда он закрывает глаза и начинает молитву негромким шёпотом. Пожелание о том, чтобы их путь через Бакур-Бага был лёгок и быстр. Чтобы пустыня была благосклонной, чтобы Халуун Муу обошла стороной, чтобы ночи не жалили холодом, точно скорпионы, таящиеся под песками. Юнги молится, зная, что молитву Муат донесёт песок, как только богиня, обернувшись соколом, расправит свои крылья и промчится над пустыней, принося с собой новый жаркий день.