Сказания Харир-Аради

Караван Юнги покидает с тяжёлым сердцем. Он и сам не может точно сказать, что именно оказывается для этого причиной, но отмахнуться от собственных переживаний не получается, как он ни старается. Встретить караван — большое благословение в пустыне. Они, конечно, не редкое явление тут, но и Бакур-Бага слишком необъятна для того, чтобы верить в то, что удача будет на твоей стороне. И всё же Юнги не может не думать о том, что пустыня слишком уж благосклонна к ним. Бывает ли такое? Он ходил по ней сотни раз, знает её нрав, может предугадать настроение по тому, как песок скатывается с барханов и как дует ветер. Предчувствие его, конечно, не обмануло, как бывало уже много раз. Юнги не просто так привык доверять себе. Первым, что ещё больше встревожило бакура, был состоявшийся разговор с Чимином о Солнечных клинках и его находке в Джихааде. Конечно, встретить разбойников в пустыне тоже не редкость. Не зря караваны всегда сопровождаются большим количеством охраны, ибо никому не хочется лишиться ни драгоценного товара, ни жизни. И всё же Юнги бы предпочёл, чтобы их с клинками пути никогда не пересекались. Он не злился на Чимина за сокрытие такой детали. В конце концов, будь Юнги новичком в пустыне, возможно, он поступил бы точно так же. Никто не ведает, что в самом деле имеет значение, а что нет. В конце концов, молчание южанина, в какой-то мере, и его собственная вина тоже. Нужно было изначально попросить его говорить обо всём подозрительном, что он только сможет заметить Вторым поводом для тревоги становится Халуун Муу. Эта дьяволица налетает горячим песчаным безумием, от которого они, слава Муат, успевают укрыться в глубокой пещере, где проводят долгие часы за разговорами и отдыхом. Юнги признаётся перед собой, что несколько дней после каравана для него получились крайне выматывающими и эта передышка позволила немного выдохнуть. Как ни странно, именно после каравана они с Чимином уверенно, хоть и неторопливо, пошли на сближение. И у бакура не было ни сил, ни желания, если быть до конца честным перед собой, отказываться от этого. Пусть он и старался убедить себя, что их с Чимином судьбы просто не могут переплестись и стать одной целой — посеянные семена чувств дали свои ростки и уверенно пробивались сквозь толщу запретов и разумных доводов. Южанин своими улыбками, искренним интересом, пронзительным взглядом тёмных глаз сделал всё, чтобы сломать оборону Юнги, не встретив ни единого сопротивления. В очередной раз бакур думает о том, что ещё ни разу не встречал человека, которому бы были настолько неинтересны сокровища, что хранит под собой пустыня. Точнее сказать, Чимина совершенно не прельщало обогащение материальное, чего не сказать о духовном. То, как он тянулся к знаниям в любой их форме, не могло не восхищать. Даже быт пустынников, совершенно непохожий на быт людей с зелёной земли, вызывал у него неподдельный интерес. И, что заставляет сердце биться быстрее, он сам в Чимине вызывает интерес как будто бы ничуть не меньший. Но зацикливаться на этой мысли бакур себе не позволяет. Им обоим всё ещё нужен собранный и готовый к любому неожиданному повороту воин, а не размякший от нахлынувшей влюблённости, словно кусок хлеба в молоке. Юнги испытывает противоречивые чувства тёплой радости и невольного раздражения на самого себя. А ещё Юнги думает о том, как же коварна пустыня. Именно в тот момент, когда он принял решение, что никаких лишних личных моментов ему с Чимином не нужно и лучше бы этого избегать, Бакур-Бага в насмешку бросила им в лицо раскалённый песок Халуун Муу, заставляя прятаться. О, бакур знает, что такие моменты сближают спутников, как ни одна другая опасность. Когда там, за пределами пещеры, поёт свою кровавую песнь песчаная дева, размахивая в диком танце тонкими острыми клинками, все разговоры вдруг становятся более личными. Как будто, оказавшись на одном вдохе от верной гибели, хочется раскрыть душу и сердце находящемуся рядом. Конечно, Юнги понимает, что будь на месте Чимина кто угодно другой, он был бы менее разговорчив. В конце концов, его нанимают не языком молоть, а защищать. Но с Чимином с самого начала всё пошло совершенно не так, как он привык. Халуун Муу успокаивается через целую вечность, по его личным ощущениям. Юнги кажется, что в этот раз она бесновалась особенно долго и свирепо. И всё же лучи раннего солнца, едва показавшего над горизонтом свой румяный, как печёная лепёшка, бок, рассыпаются по чистому небу, не затянутому больше тёмной завесой песка. Пустыня вновь величественно спокойна и полна умиротворения. Юнги любуется этой картиной, стоя под сводом пещерного входа, чувствуя, как внутри него тоже что-то успокаивается и укладывается, сворачиваясь ласковым пушным зверьком. За спиной, в глубине пещеры, всё ещё спит Чимин. Его вымотали страх и переживания, потому будить южанина Юнги не торопится. Пусть отдыхает. В дороге нужны силы, а здесь, защищённые толщей горной породы, они в безопасности настолько, насколько в пустыне можно вообще применить это слово. Тум негромко ворчит, когда Юнги ласково треплет его по голове. Як, хвала Муат, тоже смог провести ночь в пещере, устроившись здесь весьма комфортно. Благо ход оказался достаточно широк, чтобы животное не чувствовало дискомфорта и было в безопасности наравне со своими временными хозяевами. — Напугала она вас, да? — мягко спрашивает бакур у Тума. Тот встряхивает головой и шумно выдыхает, заставляя улыбнуться. Им достался на редкость спокойный и флегматичный як, что, несомненно, было плюсом. Меньше всего Юнги хотелось бы лишиться транспорта, провизии и, что тут скрывать, уже вызвавшего привязанность друга, который выручал их просто фактом своего наличия. Юнги покидает пещеру, но далеко не отходит, устраиваясь на ещё не успевшем раскалиться песке и закрывая глаза. Сегодня он может позволить себе привычный нехитрый ритуал, уделив ему как можно больше времени, потому что именно так он привык благодарить Муат за то, что в очередной раз отвела беду и не позволила сгинуть среди барханов бесследно. Бакур шепчет свою молитву, слова которой тут же подхватывает утренний ветер. Так он проводит долгие-долгие минуты, открывая глаза лишь тогда, когда окружающую тишину вдруг нарушает пронзительный крик сокола. Тот пролетает над удивлённой тишиной пустыни, не привыкшей к тому, что её покой прерывают таким бесцеремонным образом. Мужчина вскидывает голову, наблюдая за парящей в вышине птицей. Посланник Муат, раскинув свои мощные крылья, издаёт ещё один крик, заставляющий кожу покрыться мурашками, и скрывается за скалой, оставляя Юнги с быстро бьющимся сердцем и дрожащими от волнения пальцами.

***

Юнги возвращается в пещеру спустя долгие минуты. Солнце уже полностью выкатилось из-за горизонта и уверенно устремилось к зениту, обещая долгий жаркий день, когда бакур всё же решился подняться с песка, утихомиривая разыгравшиеся эмоции, так несвойственные ему. Появление сокола в небе над Бакур-Бага — явление редкое и многие старцы в Урджи часто говорили, что если кому-то из странников удалось пережить такую встречу, то путь его поистине благословлён свыше. Правда, за многие десятки лет такого не случалось вовсе, а все рассказы о подобном событии пришли из настолько далёких времён, что в пору было уже записывать их и рассказывать, как легенды, а не то, что случилось на самом деле. До сегодняшнего дня Юнги, если быть честным, даже не особо задумывался, верил ли он в реальность тех историй или нет. А теперь просто не представлял, что ему чувствовать. В пещере царит полумрак. Утренний свет попадает сюда скупо и недостаточно, потому, в том числе для того, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок, бакур решает развести костёр. Нужно приготовить еду, ведь впереди у них долгий день и нужно быть полными сил. За неторопливыми делами Юнги посматривает на всё ещё спящего Чимина. Тот явно чувствует, что может позволить себе более долгий сон, потому что обычно он просыпается почти вместе с Юнги, либо ненамного позже. Кажется, вымотал его не только страх перед Халуун Муу, но и долгое странствие по пескам. Усталость за прошедшие дни взяла своё. Но Юнги не против. У них нет чётко оговоренных сроков, и даже ночной разговор о Книге Жриц и о том, что им стоило бы поторопиться, не заставляет бакура здесь и сейчас подрываться с места и расталкивать его утомлённого южанина. В конце концов, несколько часов не сделают погоды — это раз. А два — Юнги шибко сомневается, что этот артефакт, хранящий в себе столько знаний о прошлом Каддасс-Аради, лежит где-нибудь на видном месте, чтобы его можно было легко взять и унести. Жрицы Муат не были ни глупыми, ни наивными. Охочие до лёгкой наживы и золота существовали всегда, даже в то благостное и светлое время, потому, Юнги уверен, девы-хранительницы сделали всё, чтобы обезопасить свою главную святыню. Вопрос на повестке дня был лишь один — как они сами будут искать её? Бакур снова смотрит на Чимина, спокойного и безмятежного сейчас, думая невольно о том, что этот юноша сделал его очередное путешествие по пустыне совершенно непохожим ни на одно из тех, что были у него прежде. Как будто даже Бакур-Бага, оставаясь понятной и знакомой, всё равно показалась ему за эти дни с какой-то совершенно другой своей стороны. Виной ли тому заразительная жажда новых знаний, которой так и пышет Чимин? Или трепыхающаяся внутри нежность, заставляющая сердце периодически пропускать удары? Чимин открывает глаза как раз в тот момент, когда бакур рассматривает его особенно пристально. Сонно щурится и трёт тыльной стороной пальцев глаз. Смущённо улыбается, вызывая новый приступ ускоренного сердцебиения. Ох. Юнги отводит взгляд, стараясь сделать это неспешно, будто его не смутило то, как сильно ему захотелось оказаться ближе и коснуться губами этих сонно дрожащих ресниц и уголков пухлых губ. — Доброе утро, молодой господин, — голос его, слава Муат, звучит непринуждённо, что помогает избежать собственной неловкости. — Выспался? — Доброе утро, Юнги, — голос Чимина звучит немного хрипло после долгого сна. Юнги слышит шуршание одежды, недолгое копошение, прежде чем южанин отвечает на вопрос. — О, да, очень выспался! Ты долго не будил меня? Бакур кивает, занятый измельчением орехов. — Почему? — У нас, скорее всего, ещё долго не будет возможности провести ночь не под открытым небом. Ты стойкий, юный господин, прекрасно держишься для того, кто впервые странствует в песках, но усталость копится, даже если ты этого не чувствуешь. Мне бы не хотелось, чтобы ты однажды свалился с Тума без сознания. Я отвечаю за твою безопасность, это касается не только врагов и опасностей пустыни, но и заботы о твоём самочувствии. — Мой бакур такой внимательный, — звучит негромко, почему-то, вызывая лёгкую дрожь внутри. Юнги не признается в этом вслух, но ему нравится, как это звучит голосом Чимина. — Спасибо тебе. Мне, кажется, в самом деле, нужен был этот отдых. Бакур находит в себе смелость и силы посмотреть на южанина. Они встречаются взглядами, и мужчина понимает, что стремительно утопает в полных признательности и теплоты карих глазах. Словно в зыбучих песках, которые не дают и шанса на спасение. — Я всегда тут, чтобы сделать для твоего комфорта всё возможное, — отвечает он просто, на что южанин отвечает ещё одной смущённой улыбкой, наконец, отводя глаза и давая Юнги возможность вздохнуть. В этот же момент мужчина осознаёт нечто важное. То, из-за чего голос Сокджина, повторяющий ему напутственные слова, наконец, замолкает. Влюблённый бакур — всё ещё дитя пустыни. Куда более готовый к любой опасности, теряющий остатки страха и трепета перед величием Бакур-Бага, превращающийся в оскалившегося хищника, который будет биться до последней капли крови, чтобы защитить. Чувства, просыпающиеся в Юнги, не делают его ни лёгкой оглупевшей добычей, ни слабаком. Напротив, они дают ему силу, которой бакур никогда не знал. И это открытие поражает его до глубины души. Сонный Чимин приводит пальцами свои выжженые солнцем волосы в порядок, поправляет одежду и потягивается, разминая затёкшее после долгого сна тело. И каждое его движение рождает в Юнги не только тихую нежность, но и уверенность в том, что он сделает всё, чтобы Чимин вернулся в Урджи, а потом и к родителям, целым и невредимым.

***

Когда его немного попускает внезапно накатившая сентиментальность, Юнги невольно чувствует смущение за собственные мысли и внезапно возобладавшие над ним эмоции. С непривычки это кажется ему немного странным, но всё же не лишённым романтики, особенно сдобренной тем, что они находятся посреди Бакур-Бага, где вокруг них на много фарсахов вокруг ни души. Удивительно, но раньше, когда ему приходилось слышать истории о полюбивших друг друга в подобных условиях, это вызывало у него только сомнения и недоверие. Юнги любит Бакур-Бага со всеми её недостатками и достоинствами. Любит порой вопреки, сталкиваясь с её ловушками и опасностями. Но никогда бы не подумал, что пустыня осмелится открыться ему с такой стороны. Что ж… будь это воля Муат или ещё каких-то древних высших сил, Юнги примет её. Когда они с Чимином утоляют голод, бакур заваривает чайные листья в котелке. Он с удовольствием отмечает, что Чимин тоже не торопится собираться в дорогу, наслаждаясь минутами отдыха. Хотя порой его взгляд становится тревожным, когда падает на сумку со свитками. — Тебе нет нужды так переживать, молодой господин, — замечает Юнги. — Я уже говорил вчера — никто в целом мире не слышал о Книге Жриц многие столетия. Она превратилась в миф, в красивую легенду, в которую я бы не поверил, если бы не ты и твоё стремление найти её. Я уверен, что жрицы охраняли её, как зеницу ока. Они бы не позволили своей святыне просто остаться в развалинах главного храма даже несмотря на обрушившееся на Каддасс-Аради бедствие. Чимин переводит на него цепкий и одновременно немного взволнованный взгляд, но Юнги лишь мягко улыбается ему, протягивая пиалу с горячим чаем. — Мы скоро отправимся в путь, — обещает он. — Главный храм в нескольких дневных переходах отсюда. Но проблема заключается вовсе не в том, чтобы добраться туда, а в том, чтобы найти то место, где Книга спрятана. Кажется мне, это будет самая сложная головоломка. Чимин слушает его внимательно, кусая губы. — Больше всего я боюсь того, что моё бегство окажется напрасным, — говорит он негромко. — В моих собственных глазах в первую очередь. Я… кажется, совсем не готов проиграть древней реликвии. Смешно, правда? — Мне этого не понять, наверное, — отвечает Юнги. — Не потому, что я считаю это глупым, странным и смешным. Просто у нас с тобой различаются ценности. Да, мы оба жадные до знаний, но моя жажда легко утоляется моим же родом деятельности. Я познаю мир, сопровождая по пустыне разных людей. Разного положения, разной судьбы. Вижу нынешнюю Харир-Аради их глазами. Твоя же жажда знаний намного глубже. Ты мечтаешь заглянуть в давно утерянное прошлое, чего большинство детей пустыни делать не любит. Мы чтим память о нём, но не ворошим её, как правило. Чимин кивает, выглядя немного уныло. И Юнги это не нравится. Ещё несколько минут назад его южанин был в совсем ином настроении — отдохнувшим и повеселевшим. — Но я принимаю и восхищаюсь твоим упорством, молодой господин, — говорит он твёрдо. — И одно могу сказать точно — твоё путешествие не станет напрасным, даже если мы вдруг не найдём Книгу Жриц. В конце концов, Бакур-Бага имеет особенное свойство менять жизни тех, кого приняла однажды. Думаю, ты не станешь исключением. — У моего бакура сегодня такое лирическое настроение, — Чимин слабо улыбается. — Отдых пошёл на пользу и тебе тоже. Юнги хмыкает негромко. — Дело не только в отдыхе. Ты веришь в добрые знамения? Чимин кивает, выглядя заинтригованным его вопросом. Двигается ближе, обнимая ладонями пиалу и делая медленный глоток напитка, от которого всё ещё поднимается пар. Юнги, радуясь, что смог сместить фокус его внимания, рассказывает о том, как увидел в небе сокола, и что это значит для пустынников. Южанин не выглядит удивлённым, но воодушевлённым — однозначно. Он улыбается под конец рассказа, но потом вздыхает, прикрывая глаза. — Знаешь… меня не покидает одна мысль. Как иронично, что дети Бакур-Бага, вынужденные выживать каждый день в непростых, порой смертельно опасных условиях, продолжают верить в свою богиню, а те, на чью долю не пришлось и малой части тех испытаний, что перепало жителям пустыни, веру в Муат отрицают. Как будто должно было всё сложиться совершенно иначе. Ты так не думаешь? Юнги удивлён такими рассуждениями. Он никогда не смотрел на это подобным образом и, если честно, его немного, совсем чуть-чуть выбивают из колеи такие размышления Чимина. — Это имеет смысл, — соглашается он. — Но, возможно, так произошло потому, что именно тут, в Каддасс-Аради, были сосредоточены все храмы и святилища Муат. Насколько я знаю, в Басур-Аради их не так уж много. Люди выбирали не пойти в храм где-нибудь недалеко от дома, а отправлялись в паломничество, предпочитая совершить длительное путешествие, которое тогда было настоящим испытанием силы духа и веры. Вера в Муат нам, бакурам, передаётся с молоком матери, для нас она — спасение. А жителям зелёной земли, вероятно, проще обходиться без неё. На некоторое время в пещере воцаряется тишина. Слышно только, как потрескивает небольшой костерок, а где-то у самого входа сопит и фыркает Тум. — Я никогда не пойму, как же мы позволили одному народу стать расколотым и настолько чужим друг другу, — признаётся тихо Чимин. — Этого никогда не должно было случаться. — Один учёный, которого я сопровождал однажды, сказал, что история не знает сослагательного наклонения. Нам остаётся жить с тем, что у нас есть. И, если честно, меня это немного успокаивает, — Юнги берёт в руки свою пиалу, задумчиво касается губами края чашки и прикрывает глаза, делая глоток. — В конце концов, куда проще знать, что ты не властен над подобными вещами. Что тебе не дано менять прошлое, но зато ты вполне в состоянии сделать будущее куда лучше, чем настоящее. Такое мне по душе. Они собираются в путь, когда солнце почти достигает зенита. С одной стороны это не самая лучшая идея, с другой — им предстоит двигаться по каньону ещё некоторое время, так что от солнцепёка их защитит монолит слоистой горной породы, красной, будто кто-то раскалил её над огнём. Задерживаться так или иначе больше не хотят оба. Когда вещи собраны и упакованы в седельные сумки, Юнги подхватывает поводья яка. Тот понятливо, хоть и медленно, поднимается на ноги. Шумно выдыхает. — Надеюсь, ты тоже отдохнул, дружок, — воркует негромко Чимин, гладя его по спутанной и пыльной шерсти. Юнги ловит взгляд юноши, они обмениваются улыбками, прежде чем закрывают лица своими куфиями. Чимин не забирается на спину Туму, предпочитая взять яка за поводья с другой стороны, чтобы идти наравне с Юнги. Так их компания выдвигается навстречу следующей цели путешествия. Бакур с надеждой вскидывает голову, желая ещё разок если не услышать сокола, так хотя бы увидеть его плавно скользящую по небу тень, но, разумеется, над головой только высокая лазоревая ширь с лёгкими росчерками облаков. — Расскажешь в Урджи о своей встрече с соколом? — спрашивает Чимин, когда они отдаляются от пещеры и углубляются в каньон. Благодаря отсутствию солнца здесь весьма прохладно. Ветер, бродящий меж отвесных стен, поднимает песок в воздух, так что куфии они не думают снимать, потому голос южанина звучит приглушённо. Но Юнги всё равно прекрасно разбирает каждое его слово. — Думаю, меня сочтут болтуном и фантазёром, — усмехается он. — Хотя, конечно, мне бы хотелось поделиться. С Сокджином и Тэхёном так точно. — Они же твои друзья. Они поверят, — уверенно замечает Чимин. — Если, конечно, ты обычно не рассказываешь им такого рода небылицы. Юнги посмеивается. Он с теплом вспоминает товарищей, пусть с одним из них судьба его свела совсем недавно. Бакур-Бага часто разлучает их, разводит в разные свои концы, так что порой они не видятся неделями. Юнги уже привычен к этому, так что порой даже не замечает пролетающего в разлуке времени. Наверное, потому что в пустыне оно идёт совершенно иначе. Ещё некоторое время между ним и Чимином сохраняется непринуждённая лёгкость. Каньон этот Юнги знает, потому уверен, что никаких сюрпризов тот в себе не хранит. Разве что кусок скалы решит вдруг отвалиться и рухнуть прямо им на головы. Но камень неподвижен, а тишину здесь по-прежнему нарушают только ветер и их негромкие разговоры. Южанин рассказывает о своей учёбе в Академии, вспоминает о знакомстве со Старшей Сестрой, делится моментами жизни в зелёных землях, заставляя Юнги едва ли не впервые задуматься, каково же это — провести своё детство и юность там, где песок не забивает каждую даже самую крохотную щель? Он никогда не завидовал южанам, да и сейчас не завидует. О Басур-Аради знает очень немного и то лишь по рассказам учёных и купцов. Но любопытство, коварное и непрошенное, щекочет изнутри. Если выйти на южную окраину Урджи — туда, где широкая дорога уходит чуть вниз, спускаясь по каменистому и пустынному склону, то перед взором далеко вперёд раскинется зелёное море древесных крон. Юнги кажется, что даже ветер с Басур-Аради несёт в себе живительную прохладу и свежесть, чего не бывает в пустыне — тут ты лишь наглотаешься песка, если не закроешь лицо платком. Мало кто из пустынников по своей воле хоть раз переступал эту негласную границу. Тех, кто уходил искать лучшей жизни в зелёных землях, презирали и считали предателями наравне с самими южанами. В Урджи было больше терпимых и спокойно относящихся к подобному, хотя бы потому, что люди там, как и ещё в нескольких приграничных деревнях, жили за счёт караванов и любителей сунуться в пустыню с жаждой острых ощущений или в поисках всяких древностей. Жители же более отдалённых деревень, таких, как родная Юнги Гэхэцык-Ара, оставались глубоко закостенелыми в своих убеждениях, рушить которые никто не собирался. В конце концов, в этом жестоком и несправедливом мире каждый сам выбирает свой путь. Юнги понимает, что он слишком увлёкся Чимином и их разговором, что потерял свою хвалёную бдительность, когда Тум взволнованно всхрапывает. Рука сама собой ложится на эфес ятагана, правда, почти тут же соскальзывает. Подобравшийся было пустынной хищной кошкой, Юнги поражённо таращится вперёд, туда, где отвесные стены каньона расходятся немного в стороны, открывая обзор на залитые солнцем барханы. Вернее сказать, они должны были таковыми быть, но вместо этого он видит голубые от лунного света холмы песка и ярко сверкающие на небе звёзды. — Юнги, это что? — Чимин звучит растерянно и немного испуганно. Юнги замечает боковым зрением, как южанин крепче вцепляется в поводья и жмётся к яку, замершему вместе с ними. — Я не знаю, молодой господин, — собственный голос ему кажется чужим. — Я такого ещё никогда не видел. Не ночь над Бакур-Бага, разумеется, а то, как быстро и неожиданно она наступила, будто их путь по каньону длился не пару часов, а целый день. Но Юнги бы мог дать на отсечение ногу, руку и даже голову, что ещё недавно над ними было голубое дневное небо. Тум вдруг снова шумно вздыхает и медленно начинает идти вперёд. Его не останавливает не окрик бакура, не попытки повиснуть на поводьях. Он устремляется к выходу из каньона неспешным ходом, покачивая своей большой головой, вызывая этим тревогу и… снова это непривычное щекотное любопытство. Когда Чимин выбирает быть ближе к мужчине, они переглядываются и решают, что раз уж их як так спокоен, то стоит идти за ним. Если бы впереди поджидала какая-то опасность, то вряд ли Тум оставался бы настолько невозмутимым. Животные слишком чувствительны к подобным вещам. Они выходят из каньона и забирают чуть левее, на ближайший бархан. Замершая в безмолвии волна песка красиво сверкает в свете большой белой луны, словно отражая в себе звёздное небо. Это красиво и в этом не ощущается никакой угрозы, но у Юнги складывается стойкое ощущение, что это совершенно не то место, где они должны находиться. Чимин, вместо яка, держится теперь за его рукав, словно маленький испуганный ребёнок. И Юнги уж точно не в праве одёргивать его или осуждать за подобное. Пусть он сам не испытывает страх, а скорее лишь непонимание и замешательство, это не значит, что его прекрасный южанин не может бояться за двоих. Они не говорят больше. Лишь безмолвно следуют за Тумом, который немного уходит вперёд. И замирает, словно вкопанный, на самой вершине бархана, словно в ожидании своих спутников. Когда Юнги и Чимин добираются до него, бакур чувствует, что его ноги будто увязают в песке — он не в силах шевельнуться. Что говорить — даже дышать ему кажется сейчас чем-то неправильным, настолько открывшееся зрелище поражает его. Чимин над ухом судорожно и восхищённо вздыхает. — Это… как такое возможно? — спрашивает он звенящим шёпотом. — Ты же тоже видишь это, Юнги? — Да, господин, вижу, — отвечает мужчина. — И, признаться честно, подобное со мной происходит впервые. Луна прокладывает серебристую широкую дорожку по бархану вниз. Призрачный путь у самого подножия барханов перетекает в выложенную камнем узкую улицу, уходящую в самую глубь песка. Юнги видит старые стены с облупившейся краской, пустые провалы окон домов, сломанные балки и битый камень. Несомненно, это часть древнего города, одного из тех, которые населяли жители Каддасс-Аради когда-то. — Что это за место? — спрашивает Чимин. — Мы должны выяснить, Юнги. Может быть, это Муат привела нас сюда? Юнги переводит на него взгляд и больше не видит и тени страха в глазах южанина. Только любопытство, как у него самого. Разве что более жадное, горящее так сильно, что невольно откликается и в нём самом. — Считаешь, я могу быть настолько её любимчиком? — негромко хмыкает бакур. — Это ведь ты видел в небе сокола, — поддевает его с хитрой улыбкой Чимин и вдруг берёт за руку, сжимая крепко. — Идём. Кажется, Бакур-Бага, в самом деле, благоволит мне, если хочет раскрыть какую-то тайну. Не будем упускать такую возможность! Юнги думает, что он понимает пустыню. Как отказать этому пылкому юноше с чистым сердцем и помыслами? И если перед Чимином не устояла пустыня, то у него, простого смертного, вовсе не было шансов. Они ступают плечом к плечу на лунную тропу, по-прежнему крепко держась за руки. Позади них грузно выдыхает Тум, тревожа песок своими неторопливыми шагами.