Сказания Харир-Аради

Солнце ещё даже не встало из-за горизонта, а вокруг такой шум и суматоха, будто ночное пиршество в караване продолжается до сих пор. Чимин трёт тяжёлые ото сна веки в попытках разглядеть в полумраке шатра бакура. Его тёплое присутствие теперь далеко, не на одной с ним циновке. И то оказывается правдой, когда Чимин разглядывает бакура, уже рассовывающего кинжалы по ремешкам и поясу. — Проснулся? — спрашивает Юнги даже не обернувшись. Точно у него глаза на затылке. Или интуиция на совершенном уровне. — Скоро в дорогу. Я схожу к караван-баши, пополним запасы и можем выдвигаться. — Шумно, — выдыхает Чимин, концентрируясь лишь на том, что вокруг десятки голосов. Даже если они звучат сонно и не особенно громко, это всё равно сбивает с толку после стольких дней скитания в практически мёртвой тишине. — Да, ночевать с караваном далеко не то же самое, что в ущелье или на привале под барханом в одиночестве, — Юнги говорит это, наконец, разворачиваясь к нему лицом. — Как тебе спалось, господин? — Достаточно крепко. Не пойму, какая сила подняла меня так рано, — сам себе удивляется Чимин, прочёсывая бог знает сколько немытые волосы пальцами. Это сейчас и неважно. Всё равно стоит им выйти из шатра, он вновь закутается в куфию. — Думай, что это тебя так Муат зовёт обратно на путь веры, — бакур улыбается и отводит взгляд на сапоги, стоящие у входа в шатёр. Должно быть, думает, что пора идти, но разговор между ними держит его здесь. — Сколько у меня времени, чтобы собраться? — Минут десять и в дорогу, — Юнги поднимается после этих слов, обувается и туго шнурует сапоги. Стоит Юнги выйти из шатра, сдвинув одну из штор, внутрь проникает глубокий и густой аромат пустыни. Чимин его узнаёт. Пока солнце не взошло, пустыня пахнет горячим камнем, мелкой жженой растительностью и совсем немного землёй. Будто в напоминание, что под тоннами песка, под дюнами и погрязшими в сыпучем золоте храмами когда-то была плодоносная земля. Чимин недолго ищет в своей сумке походный дневник, чтобы сделать в нём несколько заметок о вечере с караваном. Он пишет об услышанных легендах, о звуке дарбуки и о том, как огонь плясал вместе с ними. О том, какой вкусной может оказаться самая обыкновенная еда, если делить её с интересными собеседниками посреди огромной пустыни под звёздным небом. Возможно, такого опыта у него уже не будет никогда, но он сможет увековечить эти воспоминания на бумаге. Спустя время он выбирается из шатра на прохладный песок. За дальними дюнами небо светлеет, оттенок из глубокого синего становится молочно-голубым. Караван же точно муравейник в лесах Басур-Аради — люди снуют из стороны в сторону, носят наверняка тяжёлые тюки, переговариваются. Кто-то даже успевает курить на ходу. Огни все уже потушены, а в воздухе стоит запах углей и масла. Остатки дыма в воздухе пекут глаза. Сумрак всё ещё вьётся внутри каравана, прячется между шатрами и оседает на песок ползучим, незаметным ветерком, но совсем скоро он разобьётся об стремительно наступающее утро. Удивительное место и совершенно неповторимая атмосфера. Волшебство раннего утра тает стремительно, словно его и не было, когда Чимин замечает смутно знакомое лицо наёмника. Тот смотрит на него с неясным выражением. Тревога в груди рождается от одного только взгляда и мысли о том, что он явно неугоден этому бакуру настолько, что тот ступил на путь вражды с Юнги. Этот взгляд напоминает ему, что в этих землях он чужой. Воспоминание о вчерашнем вечере вспыхивает с неприятной резкостью: веселье оборвалось, стоило им с Тэхёном уловить неладное там, где сгрудились наёмники. До ушей долетали обрывки фраз — бессвязные, если не знать сути, но и так звучавшие злорадно. Достаточно простого факта его существования, чтобы некоторые бакуры чувствовали к нему отвращение, ненависть или презрение. Иногда всё вместе. Когда он был ребёнком, его это никак не тяготило — он просто об этом не знал, живя свою детскую жизнь в землях Басур-Аради. Немногим позже он узнал о многолетнем расколе между двумя частями ранее одной земли, и лишь тогда он столкнулся с разницей между Басур-Аради и Бакур-Бага и тем, сколько эта разница теперь приносит бед обеим сторонам. Они теперь как зеркальные отражения друг друга: сочно-зелёное и грубо-выжженное, живое и мёртвое. Он знает, что гордость и упрямство обеих сторон — не меньшее проклятье, чем сама Бакур-Бага. Торговые сделки и редкие соглашения давались сквозь скрежет зубов и кипящее, точно масло в чугуне, недовольство. Даже теперь, когда Чимин, учёный и исследователь, говорит о важности культурного наследия общей земли, — всякий раз кажется, что это нужно только ему одному во всей Харир-Аради. Люди обеих земель привыкли к ненависти и уже давно не ищут диалога. Может быть, ненависть, которую питают к его народу, не только людская. Может быть, сама земля, расколотая и израненная, через их сердца ищет возмездия. — Всё хорошо, молодой господин? Юнги появляется из ниоткуда. Или это Чимин так глубоко погрузился в собственные мысли, что совершенно не заметил, куда подевался тот наёмник и как давно вернулся Юнги. — Да. Всё ещё сплю. — Ничего, скоро взойдёт солнце и сон как рукой снимет. Они собирают шатёр, продовольствие водружают на яка, и Чимин сам изъявляет желание поехать верхом. — Привык к Туму, господин? — улыбается Юнги, обматывая поводья вокруг кисти. — К кому? — недоумённо шлёпается в седло Чимин и поправляет лямку сумки. Вдруг воспоминания накатывают на него, точно песчаная буря. Щёки мгновенно теплеют, стоит вспомнить тепло чужих объятий и то ощущение спокойствия и абсолютного доверия, которое он в них получил. Видно, потому сон был крепким, и ничто, даже шум снаружи, его не тревожило. — Точно. Тум. — Возвращаетесь на Бахум-Тали? — в поле зрения появляется Тэхён и сам того не зная спасает Чимина от неловкого диалога. — Да благословит вас Муат на безопасную дорогу. — Да будет так, — вторит ему Юнги. — Было приятно познакомиться, Чимин. Того гляди, наши пути ещё пересекутся. Не зря мы оказались здесь в одно время. — Хочешь сказать, что всё это неслучайно? — Чимин улыбается. Ему начинает нравиться эта особенность бакуров — их мысли полны мифологии, сказок и легенд. Как Юнги говорил ранее, легче дышать, если знаешь, что за твоими детьми присматривает Муат. Так и здесь — возможно, по воле судьбы или ещё кого-то незримого они и правда не раз пересекутся за жизнь. — Абсолютно точно нет. Пускай Бакур-Бага не скупится, и вы найдёте то, что ищете. — И вам хорошего пути, Тэхён. Встретимся в Урджи, — после этих слов Юнги касается ладонью своей груди, а после — его. Они оба провожают взглядом Тэхёна, который возвращается к наёмникам. И тогда Чимин снова замечает бакура с недружелюбным взглядом, только в этот раз он смотрит не на него, а на Юнги. И Чимин видит, как меняется настроение Юнги. Тот мгновенно становится хмурым, его движения — более резкими, будто раздражёнными. — В путь, господин. Пустыня постепенно светлеет, будто распахивает глаза после долгого сна. Дышать становится труднее ещё до того, как солнце касается горизонта: воздух тяжелеет, наполняясь сухим жаром. Чимин кутается в куфию, ровно так, как учил его Юнги. Песок привычно шуршит от размеренного шага яка, унося их всё глубже, к сердцу Бакур-Бага. Туда, куда даже не каждый учёный решится ступить. — Мне кажется, — осторожно нарушает молчание Чимин, — ты чем-то озадачен. Поделишься, что тебя тяготит? — Тот наёмник… Маруф. Нехороший он человек. Что-то подсказывает мне, что я с ним ещё ни раз пересекусь. Чимин передёргивает плечами. Северян, не любящих Чимина и ему подобных южан — тьма. Но чтобы возникала вражда между северянами — о таком он даже не слышал. Возможно, у него были весьма посредственные представления о пустынниках, но всё-таки думалось ему, что дети пустыни все как одна большая семья. — Не думай, будто это из-за тебя. Таким людям неважно с кем враждовать. Однажды его просто оставят в пустыне без воды и хлеба в назидание за недобросовестную службу. — Ты ему этого желаешь? — тихо спрашивает Чимин и отчего-то его голос звучит мягче, чем бы он того хотел. — Нет. Никому не желаю. Но порой исправить может только грубая сила Бакур-Бага. И это я знаю не понаслышке. Чимин поджимает губы и кивает. Ему не знакомы столь жестокие методы воспитания, да и открытую вражду он в последний раз видел очень-очень давно. Это его пугает, ведь стоит перейти дорогу не тому, и спасти тебя может только крепко сжимаемый в руке клинок. Чимин никогда не учился военному искусству и видел клинки лишь в музейных залах, где они сияли безвредным блеском уже прошедших битв. — Тэхён хороший. Мы замечательно провели время. Я был бы рад увидеться с ним в Урджи не единожды, — делится мыслями Чимин. Лицо Юнги светлеет, даже если это скрыто куфией, Чимин абсолютно уверен в этом. — Тэхён вырос, но всё равно остался добрым ребёнком пустыни. Бакур-Бага бережёт его, — говорит Юнги с почти что родительской нежностью в голосе. — Мне радостно, что вы, господин, с ним поладили. — Кажется мне, что с ним сложно не поладить, — Чимин усмехается. — И тот жест, что вы сделали на прощание. Это что-то ритуальное? Не думаю, что замечал подобное раньше. — Это… как поделиться добрыми пожеланиями на прощание с близкими. От сердца к сердцу. Пускай его и бережёт Муат, никогда не знаешь, что приключится в дороге. — И то верно, — соглашается Чимин с мягкой улыбкой на губах. В равной степени бакуры как бывают грубы и жестоки, так и добры и нежны с теми, кого любят. Чимин проникается этим. Юнги кажется ему сплетением контрастов: мягким человеком и жестоким воином, добрым братом и злостным врагом, понятным до основания и на столько же неизведанным существом. Юнги, как и любую древность, нужно долго, скрупулёзно и уважительно изучать, чтобы постичь все его тайны, узнать все мысли и разобраться в самых сложных хитросплетениях его души. К сожалению, Чимину кажется, что у него не выйдет узнать Юнги и даже на малую долю за их путешествие. Хорошо, что одно он знает точно — на Юнги можно положиться. Ему в ладони можно вложить собственную жизнь и ничуть не пожалеть об этом. Дорога тянулась бесконечно. Долгая, выматывающая, пустая. Песок скрипел на зубах, попадая в рот даже через ткани, а ветер приносил обжигающие комья воздуха, и даже Тум, казалось, шагал с той же безразличной усталостью, что и люди. Этот отрезок не запомнился Чимину ничем, кроме зыбкой песчаной глади и неба, которое невозможно было окинуть взглядом целиком, как ни старайся. Ночь, проведённая в песках, отличалась от каравана сильно. Чимин долго не мог уснуть несмотря на обрушившуюся на него за день усталость, а утром уже не вспомнил, когда именно заснул. Возможно, повернувшись на бок и уткнувшись лбом между лопаток северянина. В дороге темы разговоров сменились на личные, куда более сближающие, чем все предыдущие диалоги. Чимин подолгу следил за Юнги — то за его затылком, то за прямой спиной, и в каждом движении пытался уловить собственные чувства. Жар пустыни внутри перемешивался с чем-то хрупким и неоформленным, что дрожало каждый раз, когда их взгляды встречались. Он уже понял: глаза в пустыне — самый главный инструмент общения, когда всё остальное спрятано за несколькими слоями ткани. Юнги всякий раз смотрит цепко, будто проверяя Чимина на стойкость. Еще неделю назад Чимина бы это злило — они же уже обсуждали, что никакой он не нежный южанин, а один обморок — ещё большое великодушие со стороны Бакур-Бага. Но теперь Чимин ощущает приливы благодарности от этих маленьких переглядок. Юнги о нём печётся. В один из дней Юнги тих. Непривычно. Чаще бакур предпочитает разбавить тишину интересной беседой, может заворожить южанина местной легендой, если видит, что тот ничем не занят и скучает. Но в этот раз что-то не то. — Юнги, — позвал Чимин, перехватывая поводья Тума, который, казалось, совершенно не замечал, что они уже были в самом сердце пустыни. — Когда мы были с караваном, нас пустили добродушно, поделились водой и едой. А если бы мы оказались разбойниками? Юнги всем телом напрягается, словно невидимая рука коснулась его плечам. Даже Чимин это замечает. — Ты как чувствуешь, господин, — произносит он низко. — Я как раз об этом и думаю. — Правда, что ли? — Чимин нахмурился, чуть наклонившись вперёд. — И много ты встречал разбойников в своих походах? — К счастью, не очень много. Муат уберегла, — уголок губ Юнги дёрнулся в попытке улыбнуться, но что-то не позволило ему этого сделать. — А ты слышал про ребят из клинков? — Кажется… да, — Чимин помедлил. — Солнечные клинки? Не они ли раньше любили полакомиться проходящими караванами? Слышал, они начинали с продовольственных караванов, а сейчас… нет, давно я про них ничего не слышал. — А теперь, по рассказам торговцев, клинки увлеклись поисками древних сокровищ. Поэтому про них мало что слышно. Что бы они ни искали и ни крали, мародёры остаются мародёрами. Чимин задумывается. Конечно, и в Басур-Аради найдутся люди, которым проще украсть, чем заработать собственным трудом. Подумать только, есть же люди, готовые строить колоссальные планы по поимке других людей с целью наживы… Чимин вздрагивает и едва не запинается о собственную же ногу. — Что случилось, господин? — Юнги резко оборачивается, прищурившись, словно пытается понять, что могло с Чимином случиться. Чимин отводит глаза, смутившись собственного стыда. — Я… мне нужно кое-что тебе сказать. На лицо бакура будто опускается тень. Юнги хмурится. Подобные фразы редко приносят хорошие новости. — Что такое? — Помнишь, мы были в… Джихааде? — Юнги кивает и складывает руки на груди. — Не знаю, что на меня нашло. Страх и непонимание обуяли меня и я… почему-то ничего не сказал. — Что там было, Чимин? — голос Юнги звенит острее стали на его поясе. — Схема пути, думаю… Я не успел рассмотреть. Ветер стёр часть рисунка, но я точно видел храм Муат. Юнги молчит долго, стоит застывшим изваянием. Он уже не смотрит на Чимина, а чертит взглядом горизонт, словно что-то там пытается разглядеть. Чимина сжимает чувство вины. Ему и самому непонятно, зачем он смолчал тогда. Испугался? Наверное. Но страх — не объяснение. Кто ещё сейчас на пути веры, кроме них, о ком бы не знал Юнги? Должно быть, желающие найдутся. — Прости, Юнги, — произносит он едва слышно. Бакур поворачивается к нему лицом, и взгляд его тут же теплеет. — Если увидишь что-то подобное снова — не молчи, хорошо? Кто там был и как давно — неизвестно. Значит, будем двигаться с осторожностью. И я не злюсь на тебя, Чимин. Он касается его плеча и сжимает пальцы. Тепло этого жеста сильнее слов. Чимин благодарно кивает: ссориться посреди песков — значит подписать себе приговор. — А теперь… если что, готов бежать? — Что? — не понял Чимин. Юнги резко хватает его за руку, вырывает поводья и подстёгивает яка. — Видишь вдалеке каньон? Туда. Как можно быстрее! Жаркий воздух полосует горло, точно изогнутые кинжалы, а дыхание сбилось в кашель. Сначала был ускоренный шаг, затем бег. Песок летит из-под копыт Тума, солнце нещадно слепит глаза. «Халуун Муу», — только и успевает подумать Чимин. Сердце дрожит от ужаса, но страх не раскрывается во всю силу — всё уходит в движение, в отчаянный бег от наступающей на пятки смерти. Небо затягивает багровой пеленой за считанные минуты. Ветер поднимает вихри песка, по земле тянется огненная пыль. К счастью, в каньоне находится неглубокая пещера, куда они влетают, задыхаясь. Но самое главное, что живые. Снаружи смертельно опасно. Юнги почуял бурю заранее и, не теряя ни секунды, бросил всего себя на обнаружение укрытия. Он поменял их маршрут в считанные мгновения, и объяснений Чимину, конечно же, не потребовалось. Сейчас там, за пределами пещеры, воет ветер, шуршит песок и ничего не видно дальше расстояния вытянутой руки. Мелкие камушки, поднятые в воздух, врезаются в стенки каньона. Внутри тоже шумно и жутко. Сквозняк достаёт до них, хотя грот, найденный Юнги, оказался достаточно глубоким, чтобы надёжно скрыться от опасности. Чимин ёжится непривычно, садясь на корточки перед только что разведённым костром. Здесь заметно холодает, стоит солнцу скрыться за облаком песка и пыли, погрузившим мир в зыбкий неприветливый сумрак. Вот Чимин и обнимает себя руками, чтобы не озябнуть. Он не лезет с расспросами, а смотрит, как из мешочка в котелок сыпется золотистый булгур. От всполохов костерка по стенам пещеры скачут тени, и Чимин завороженно наблюдает за их танцем. Не приходилось ему ещё пока ни разу бывать в таких местах, особенно когда за стенами бушует Халуун Муу, вполне способная унести их жизни вместе с песком. — Что ты готовишь? — всё же спрашивает он, чтобы завязать диалог между ними. — Традиционное блюдо моей родной деревни. — Это булгур? — Чимин узнал крупу сразу, ведь у них в зелёных землях она тоже есть, а это просто предлог для продолжения диалога. — Да. В прилегающих к границе поселениях его готовят с овощами, оттого вкус получается по-настоящему насыщенным. В «Ржавом кинжале» Джафиз готовит его с приправленными специями баклажанами. Но в моей деревне овощей всегда было недостаточно. Ели, что было. — Расскажешь о своей деревне? Откуда ты? Чимин опускает подбородок на колени. Из котелка слышится постепенно нарастающее шипение — булгур обжаривается в масле и пристает к керамическим стенкам. Юнги старательно помешивает его, а после выуживает из сумки бурдюк с водой. — Я родом из очень маленькой деревушки. В Гэхэцык-Ара я родился и вырос. — Я о ней, к своему стыду, не слышал, — признается Чимин. Юнги лишь хмыкает понимающе. — Запустевающее место, с каждым годом выживать там всё труднее. Деревня находится далеко от границы, а о влиянии пустыни на жизнь простых людей ты и сам уже знаешь. Бакур накрывает котелок крышечкой, оставляя крупу томиться до готовности. Сам он откидывается спиной на сумки позади себя, вытягивая одну ногу ближе к углям. Чимин, сидящий на корточках крайне неудобно, однако не шевелится, чтобы не сбить ненароком настрой мужчины на рассказ о себе. Во мраке пещеры видно немногое, но мягкие всполохи света на лице бакура напоминают Чимину о реальности происходящего. Южанин засматривается, видя как тени от ресниц рисуют более глубокий, вдумчивый взгляд. Там он видит и тоску, и уверенность. На этом лице есть целая история жизни, тысячи прожитых дней и сотни выборов, приведших к тому, что они сейчас здесь. — Мои родители всё ещё там. Они всю жизнь провели в Гэхэцык-Ара, и кости свои хотят оставить там же. — По его тону можно понять, что Юнги недоволен подобным исходом. Кажется, он желает родителям лучшей жизни, но сказать им об этом прямо, возможно, не решается. Чимин кивает сам себе. У каждого человека своя судьба, и равно как родителям не стоит вмешиваться в решения детей, так и детям нужно научиться принимать родительские устои. — А тебе захотелось найти место для жизни попросторнее? — предполагает Чимин с мягкой улыбкой. — Сначала захотелось денег, — улыбается Юнги, переведя взгляд с котелка на Чимина. — Но когда бедность перестала быть моим постоянным спутником, когда денег стало хватать и на то, чтобы отправить родителям, и самому прокормиться, появилась нужда в знаниях. Мир огромен, и он куда больше, чем вся Бакур-Бага или даже Харир-Аради. Общение с торговцами, учёными и путешественниками — мой шанс увидеть мир, пускай и в пределах привычных земель. Чимин кивает, завороженно слушая. Юнги не умеет читать как раз потому, что большая часть его жизни была занята выживанием. Родители бы не поняли, если бы он отказался помогать по хозяйству, а пошёл читать книжку. Когда стоит выбор между тем, чтобы поесть или выучить алфавит, то это и не выбор вовсе. Несмотря на это, в Юнги жило стремление к большему. И принимать судьбу в единственно первозданном виде он отказывался. Оттого у них с Юнги намного больше общего, чем он думал изначально. Однако бакур, к его разочарованию, вдруг решает встать на ноги и прервать их задушевный разговор. — Думаю, мы тут надолго. Вставай, господин, расстелем циновки. Это не занимает много времени, но Чимин благодарно вздыхает, когда встаёт на ноги и разминает их после продолжительного неудобного сидения. Под голову они подкладывают сумки, но камень всё равно неприятно давит на копчик даже через циновку. В каком-то смысле, спать и отдыхать в песках удобнее как раз из-за этого фактора. Возможно, для сна здесь стоит подложить ещё тканей и одежды, чтобы ночлег был хоть сколько-то комфортным и не сказался на самочувствии в дальнейшей дороге. Булгур доходит. Юнги снимает горячий котелок с огня и приоткрывает крышечку, из-под которой валит густой и ароматный пар. Чимин ёрзает в предвкушении, и когда ему подставляют целый котелок, зачерпнув себе лишь ложку каши на крышку, то он тушуется. Ему не нужно так много, но бакур решил иначе. Юнги дует на кашу и отправляет целую ложку в рот, пока Чимин осторожничает и предпочитает подождать, чтобы еда подостыла. — А ты? Что на самом деле привело тебя сюда, какая сила? — интересуется бакур буднично, но даёт понять: он уже давно понял, что мотивы Чимина всё ещё не были им озвучены, как бы тот ни старался их маскировать под самые разные предлоги. И снова Чимин смущённо улыбается. Тяга к более близкому знакомству есть, очевидно, не у него одного. Пустыннику тоже интересно узнать о нём побольше — от этого понимания становится необъяснимо приятно и тепло внутри. Трепет — вот, что кроется в его груди. — Причина у нас схожая — знания. Я был осведомлён, что моя семья, в частности дедушка, владели свитком, в котором скрыта тайна местонахождения Книги Жриц. Помеха лишь в том, что свитков два, но в нашем архиве имелся только один. Второй был всё ещё где-то в храмах Муат. Поэтому, чтобы найти книгу, нужны оба свитка. Именно поэтому я уверен, что книга всё ещё где-то здесь, в песках. Разве что какой-нибудь путник не наткнулся на неё случайно. В общем, лишь имея на руках оба свитка, мы понимаем, куда двигаться дальше. Мои родители пробовали искать свиток, но ты прав — здешний климат не для каждого. Юнги понятливо кивает, сосредоточенно жуя кашу. Чимин же пробует булгур на вкус и удивляется, что пища, приготовленная в столь ограниченных условиях, может быть настолько вкусной. Он уминает сразу несколько ложек, едва не теряя нить разговора. — Не думал, однако, что эта книга так уж популярна среди южан. Обычно, о ней слагают легенды одни лишь разбойники. Чимин хмыкает. — О Книге Жриц мне рассказала приятельница из Сестринства. Обычные жители города, не связанные со Старшими Сёстрами, Академией и семью влиятельными семьями Басур-Аради, едва ли слышали о ней. Юнги удивлённо поднимает голову. — Ты знаком со Старшей Сестрой лично? Я удивлён. — Сестры обучаются со всеми учёными в одной Академии, так что в этом нет ничего необычного, — улыбается Чимин, продолжая есть. — Говорят, Сестринство произошло от древних жриц богини Муат. Тебе что-то известно об этом? — Юнги смотрит на него с живым интересом, и Чимин несколько смущается такого азарта. — Сестра говорила об этом вскользь. Мне стоит удивляться, что ты знаешь про Сестринство? — Стоит ли удивляться, что я знаю о них, если они берут своё начало от жриц богини, которую мы чтим по сей день? — Юнги улыбается уголками губ. — Правда, многие здесь считают их ведьмами, но… это всё-таки правда, что брак, благословлённый Сёстрами, будет поцелован самими небесами? Бакур наклоняется к южанину, задаёт вопрос шёпотом, словно эти слова — страшный запрет. А Чимин широко улыбается, склоняя голову набок. Он не может привыкнуть к этой стороне Юнги — детское любопытство и совершенно искреннее желание узнать что-то новое до искр из глазах. — Правда. В Басур-Аради в каждой из семи влиятельных семей есть благословлённая Сестрой пара. А ты охоч до городских легенд, Юнги? — У нас и своих хватает, и то верно, но красивые легенды, вроде этой, мне нравятся вне зависимости от того, какому народу они принадлежат. Чимин понимающе поджимает губы. Его бакур уже признался, что общение с новыми людьми для него — способ знакомства и сближения с миром. А Чимину не жалко ничуть. Если Юнги попросит, он расскажет ещё очень-очень многое: об обычаях южан, о градоустройстве, о растениях, которые растут снаружи и которые можно вырастить дома. Расскажет о традициях и привычках в еде и даже всё, что знает о семи влиятельных семьях. Делиться знаниями и опытом с жаждущим их умом — сплошное удовольствие. Особенно, учитывая, что обычно северяне не стремятся сближаться с культурой южан ни физически, ни вот так, легендами да рассказами. — Полагаю, Книга Жриц так важна для нашей истории, потому что это буквально подтверждение связи Сестринства со жрицами богини Муат. Юнги, ты представляешь? Мы когда-то были одним народом. У нас были одни божества, одни традиции и одни обряды. И сейчас это стремительно стирается временем, словно наши народы изначально были по разные стороны. Мне же хочется сохранить этот факт в истории. Чимин в порыве отставляет котелок с едой в сторону и разворачивается к бакуру лицом. Мужчина тоже обращает на него горящий взгляд. — И пускай Каддасс-Аради и Басур-Аради сейчас — два разительно отличных друг от друга мира, наша история едина. Мне бы не хотелось, чтобы люди забывали об этом. Представь, как было бы здорово, если бы Книга Жриц оказалась в музее! Тогда бы все желающие могли прикоснуться к многовековой истории, познакомиться с нашими корнями и давними традициями. Осознать, что все мы — братья и сёстры. Дети одной страны и одной богини. Юнги смотрит на него с улыбкой, но того же азарта Чимин в нём не чувствует. Это сбивает с него былой пыл. — А ты… знаешь, как выглядит Книга Жриц? — тихо уточняет Юнги. Чимин во время разговора даже не заметил как близко они друг к другу сидят. — Не представляю даже. Старшая Сестра только говорила, что это объёмная работа, включающая в себя описания сотен древних обрядов, молитв и описаний божеств, населяющих небесные чертоги. — Она из золота, Чимин. Я слышал от торговцев, что книга столь тяжела и ценна именно из-за своего переплёта. По чистому золоту выгравированы соколиные крылья, принадлежащие Великой Муат, и силуэт самой богини. Не тебе одному она приглянулась. Охотники за сокровищами и расхитители гробниц давно мечтают найти её и обогатиться. — Тогда нам стоит поторопиться, — испуганно вздыхает Чимин и подается вперёд, выражая свою готовность рыть носом песок, лишь бы добраться до артефакта первым. Юнги улыбается и мягко касается кончиками пальцев тыльной стороны ладони южанина. — Книгу никто не видел с самого бедствия, о ней лишь ходят легенды. Поэтому не спеши, юный господин, никто её не найдет раньше нас, раз за столько лет ни один человек так и не подержал это древнее писание в руках. Но я разделяю твою готовность. Чимин смотрит заворожено и кивает чуть заторможенно. Чужие горячие пальцы всё ещё на его ладони, и ему внезапно хочется повернуть руку и коснуться пальцами в ответ. Он обмирает весь, не зная, как поступить будет правильнее. — Нам нужно найти книгу, иначе… — он хочет сказать, что история будет утеряна, если книга попадёт в недобросовестные, жадные руки. Но воздух застревает в горле, когда бакур на его слова заинтересовано приподнимает брови. Всё его лицо выражает интерес и озабоченность их поисками. — Иначе родители прихлопнут меня, как муху. Он усмехается, когда Юнги озадаченно моргает. — Я… не говорил тебе. Но на самом деле дедушка не дарил мне свиток, я утащил его из семейного архива без спроса, а после долгих бессмысленных споров сбежал тайно в Урджи, где нашёл тебя и теперь мы… тут. В пустыне. Мне конец, — он сначала неловко улыбается, когда говорит это, а затем губы растягиваются в широкой улыбке. Однако в словах его лишь правда. Родители уже наверняка с ног сбились искать без вести пропавшего сына. — Ты… зачем ты говорил, что свиток достался лично тебе от дедушки? — Юнги выглядит ошарашенным и не без причины. Кто знает этих богатых родителей? Вдруг его потом в похищении обвинят? — Отчасти это правда. Только достался он не лично мне, а моей семье. Поэтому, фактически, я обокрал своих родителей, — Чимин прикусывает губу и вжимает голову в плечи. — Значит, молодой господин не такой уж и неженка, каким хотел казаться. Ты умеешь быть наглым, если борешься за то, что для тебя важно. — Вся моя жизнь, Юнги, — улыбка сходит с лица Чимина, — это охота за знаниями. Я никогда не хотел быть комнатным растением, чего так жаждали мои родители. Мне всегда хотелось вот этого. Он обводит рукой воздух, показывая на всё, что их окружает. На пустыню, опасную бурю, небольшую, но глубокую пещеру, походный котелок и напарника, горящего той же идеей, разделяющего с ним приключения. — Я впечатлен, стоит признать, — Юнги улыбается и первым разрывает касание их рук. Но Чимин не успевает расстроиться этому, ведь бакур берёт его ладонь в свою. Чимин задерживает дыхание, смотря прямо в блестящие глаза напротив. Но вздрагивает, когда ветер воет вдруг сильнее прежнего, вновь напоминая о себе. — Клянусь, что буду рядом до последнего. Ради такого дела не стыдно и жизнь отдать. Буду защищать тебя, маленький учёный из Басур-Аради. Чимин опускает лицо, чувствуя, как теплеют щёки. И пускай здесь достаточно темно, и костёр почти потух, смотреть в глаза Юнги кажется сейчас невероятной пыткой. Испытанием на храбрость. — Надеюсь, обойдётся без жертвоприношения и кровопролития, — Чимин мягко усмехается и обхватывает его ладонь в ответ. Он смотрит на их сцепленные руки и не понимает, каким образом и когда вдруг стал так сильно нуждается в этом? Сердце натужно бьётся, стучит громче обычного. Но Чимину так хорошо и так приятно от этого незамысловатого касания. — Кстати, о родителях. Они наверняка видели твоё стремление выпорхнуть из дома и потому испугались. Насмотрелись в пустыне на всякое, а знать, что любимое чадо может подвергнуться опасности, ужасно тяжело. Возможно, они хотели уберечь тебя от бед. — Ты никогда их не видел, но говоришь так, словно понимаешь. — Чимин вздыхает. Его родители боятся не только пустыни, и вполне обосновано. Порой, люди бывают куда хуже зыбучих песков и пустынных змей. — Понимаю. Я сам ушёл из дома в шестнадцать. Меня тоже держали до последнего, оберегали так, наверно. Но денег не хватало, пришлось брать всё в свои руки. Они до сих пор не могут смириться с моей жизнью наёмника, но уже не спорят, не ругаются. — Вы часто общаетесь? — Чимин сжимает чужие пальцы крепче. Его всего тянет провести большим пальцем по бархатной ладони, но смелости позорно не хватает. — Не так уж. Иногда получается передать им весточку и даже деньги. Ответы получаю редко, в основном на день рождения. Люди пустыни твердолобы, они итак с трудом подстроились под окружающие обстоятельства, чтобы не покидать родной дом, потому менять свои взгляды для них ещё более трудно. Я их не виню. Чимин кивает. В душе они оба боятся, что родители отвернутся от них. Несмотря на то, что и мама, и папа — оба учёные-археологи и исследователи, не раз путешествовавшие с караванами за пределы Басур-Аради, в отношении своего ребёнка они до противного категоричны. Возможно, Юнги прав, и это банальная родительская нелепая опека. А возможно, они такие же убеждённые и упёртые, как жители пустыни, и потому от своего не отступятся. Но ясно это будет лишь по возвращении Чимина домой. А когда это случится — одной богине известно. Чимин коротко улыбается, когда в голове мелькает образ местного божества. Кажется, он привыкает к пустыне и образу мысли бакуров. Ветер достаёт до них в пещере и колышет волосы. Угли трещат, от них разлетаются искры. Чимин вздрагивает, сильнее цепляясь за руку Юнги. Ему кажется, что он слышит женское пение. Ни слов, ни языка он не разбирает, лишь мотив. Баюкающий, но оттого сильнее пугающий. — Юнги… — шепчет Чимин. — Тише, господин. Пугает она тебя? — бакур улыбается мягко и первым ведёт большим пальцем по ладони. Гладит, успокаивает Чимина. А тот уже от чувств разнообразных вне себя. — А тебя — нет? Чего ты такой спокойный? Неужто часто встречаешься с местным проклятьем? — ворчит южанин. Ему от сплетения ладоней хорошо, но в груди всё равно беспокойно. Его бы обычная буря ввела в тревогу, а здесь — целая мифическая героиня, уносящая жизни путников и караванов сотнями. А их здесь всего двое в крошечной пещерке посреди огромной пустыни. Сейчас Чимину кажется, что они тут — одни во всём мире, маленькие и беззащитные. И никого у них больше нет кроме друг друга. — Не бойся, господин. Пока мы тут и не высовываем носа наружу, ничего нам не будет, — Юнги же легко гладит пальцы, скользит выше и греет предплечье широкой ладонью. — Хочешь чаю? — Не откажусь, пожалуй, — вздыхает Чимин. Бакур кивает, медлит, продлевает прикосновние, но наступает момент, когда вернуться к костру и добавить ему огня необходимо. Юнги раздувает угли до новых всполохов огня. В медный чайничек наливает воду из бурдюка и ставит греться. Чимин достаёт из сумки свою одежду и стелет на циновку, чтобы было мягче. Накидку складывает в несколько раз и делает из неё достаточно удобную подушку. Когда вода вскипает, Юнги добавляет в чайник горсточку ароматного чая, перед этим поднеся ладонь к носу. В этот миг склонённое над огнём тело человека, наслаждающегося ароматом, совсем не похоже на тело воина, привыкшего к выживанию и сражениям. Чимин чует постепенно разрастающийся аромат напитка и заметно расслабляется. Им ещё долго предстоит любоваться стенами пещеры, так почему бы не делать это, потягивая горячий чай? — Отдыхай, юный господин. Пока я рядом, с тобой ничего не случится, будь уверен, — негромко говорит Юнги, когда чай выпит, а снаружи всё ещё шуршит песок, подгоняемый ветром. Чимин лежит совсем близко к бедру бакура, недавно придвинув свою циновку к его. Сон одолевает постепенно, перед этим Чимину чудится, будто его волос касаются. Нежно, осторожно. Сон догоняет его в этот же миг. Сон, в котором они с Юнги оказываются на зелёной стороне Харир-Аради, будто всегда там и были. Босые ноги Юнги касаются прохладной воды озера Чимээгуй Ус, где ранее он бывал только с отцом, и всё кажется таким правильным. Кожа Юнги бледнее, его волосы длиннее, а смех — громче. Чимин смотрит на него, пока тот о чём-то болтает, и не слышит ни слова. Только любуется образом, представшим перед ним. Сердце обливается горячим, на лице сама собой расплывается улыбка. И в этом чувстве нет ничего отталкивающего, пугающего или чужого.