Будь моим морфием

      Пасмурная погода за окном не сулит ничего хорошего, как и все в этой жизни. Вокруг только тлен, боль и безысходность. «Очень похоже на то, что называют депрессией,» - думаю я, но отгоняю эти мысли потому, что не хочу надоедать другим людям жалобами на свое существование. На душе уже нет тех кошек, которые скребут плоть и разрывают ее до кровоточащего состояния. Но есть раны, которые пульсируют болью, будто выталкивая ее наружу. Туда, где ей самое место: в тлен и безысходность. Но легче от этого не становится. В эпицентре ран, оставленных пресловутыми кошками, рождается все новая и новая боль, которая хлещет, пуще прежнего. Видимо, эти самые кошки испугались того, что живет глубже оставленных ими ран. И именно оно делает меня такой. Я похожа на призрак самой же себя, но это не тот призрак, который ищет пути избавления. Это некая материя, которая блуждает в поиске успокоения или чего-то, что уменьшит ноющее ощущение от того, что меня покидает жизнь.       В глазах уже давно нет того блеска, за который меня любили раньше. Я будто лежащая на прилавке мертвая рыба, на которую смотрят и морщатся. И – что естественно – обходят стороной. А я смотрю на людей сквозь мутную пелену и пытаюсь кричать, просить о помощи. Пытаюсь – потому что знаю, что не услышат. Несмотря на то, что эта мутная пелена все еще пропускает свет, со звуком существуют явные проблемы. Ну, или это я снова не хочу навязываться людям со своей тоской и грустью.       Мои раны не затягиваются и не заживают - они становятся все глубже, хотя кошек уже давно нет. Нет никого и ничего, кроме пожирающей меня пустоты. Это даже не черная дыра, потому что в черной дыре хотя бы ничего, кроме темноты, нет. Это болото из зловонной гниющей боли, которая пульсирует. Но рассказать о ней некому. Просто потому, что даже не хочется.       Мало того, что я изнываю от фантомной боли, мне еще и холодно. Открытые двери и окна впускают в дом осенний воздух, пропахший гниющей листвой и сыростью. Я лежу на полу, потому что споткнулась о коврик у дивана и упала. Я просто упала и лежу. Странно, правда? Нормальный человек уже давно бы поднялся. Но я никогда не была нормальной. Странная, нелюдимая, помешанная, мрачная – это не все прилагательные, которыми меня называли даже близкие люди, которые меня любили. Ужасно? Нет, я привыкла. Я лежу потому, что мне хочется заморозить мою боль. Может быть, тогда мне станет легче? «Навряд ли,» - думаю я и приподнимаю уголок губ.       В моей руке зажато письмо от Армина, которое пришло еще три дня назад. Я откладывала его прочтение до тех пор, пока не буду готова. Как оказалось, я никогда не буду готова. Потому что боль все еще со мной. И вряд ли когда-нибудь меня покинет.       Я убила его. Я. Его. Убила. Отрубила голову. Смотрела в его глаза и думала о том, что люблю его. И убила. Плакала, когда прощалась с ним, но продолжала заносить клинок. Целовала еще теплые губы уже после того, как убила.       Это ужасное слово будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь: убила. Именно оно выливает на мои раны тонны кислоты, которая разъедает каждую клеточку так медленно и мучительно, что я схожу с ума. Именно это слово делает мою жизнь бессмысленной и никчемной.       Слезы закончились примерно через полтора года. Организм перестал вырабатывать их. Даже сидя у его могилы, я не могла проронить и одной соленой капли, как бы сильно ни старалась выдавить их из себя. Я разговаривала с ним каждый день, гладила холодный шершавый камень, на котором сама старательно выбивала буквы его имени, но не могла плакать. Не знаю, как он смотрит на это с высоты обретенной свободы. Возможно, он злится, потому что я должна плакать всю оставшуюся жизнь. А возможно он доволен, потому что нельзя столько плакать. В любом случае я верю в то, что он следит за мной.       Армин написал, что приплывет первым кораблем. Мы не виделись три года, за это время многое изменилось. Он часто писал мне, когда узнал адрес. Я же ограничивалась десятком слов и парой вопросов о самочувствии. Интереса к его жизни у меня не было так же, как и к своей.       От меня несет чем-то тухлым и кислым. Надо бы помыться. Раз письмо пришло три дня назад, значит, скорее всего Армин прибудет в ближайшее время. Нельзя, чтобы он увидел меня в таком состоянии.       Я переворачиваюсь на живот и прячу лицо в согнутых руках. Слез так и нет, хотя я чувствую, как ком в горле становится все больше. Тихий хнык вырывается из груди, зубы скрипят от силы сжатия челюстей, но эта боль никак не перебивает той, которая разрастается под ребрами. Я бы сказала, что у меня болит душа, но вряд ли она есть у убийц.       Устало переставляя ноги, я бреду по дому и закрываю ставни. Дверь оставляю открытой. Всегда. Никто ко мне не приходит. Возможно, потому, что боятся, ну, или им просто не хочется наблюдать за живым трупом. Да, именно так от меня и пахнет. Нужно срочно принять ванну.       Теплая вода никак не помогает. Она смывает грязь, пот и неприятный запах, но ноющие царапины под кожей обезболить не в силах даже самый сильный анестетик. Я уже перестала стирать до ссадин кожу на груди, потому что это тоже не помогает. Бесконечная пылающая боль – мой пожизненный спутник.       Я ложусь в чистую постель. Прохладные простыни обволакивают мою чистую кожу, а запах свежести проникает в легкие. Это чувство приятно моей физической оболочке, но унять боль это не поможет. Закрываю глаза и вижу его помутненный взгляд. Пытаюсь заплакать и попросить прощения, но не получается. От этого еще больнее, будто по ссадине провели наждачной бумагой. «Ты когда-нибудь меня отпустишь?» - спрашиваю я у пустоты, и сама себе отвечаю.       Меня будит не стук открывшихся ставней, не завывание ветра и не сквозняк, а аккуратное прикосновение к волосам. Я не открываю глаза, наслаждаясь минутой спокойствия, и вдыхаю аромат свежей листвы и соленого морского воздуха.       - Армин, - тихо шепчу и улыбаюсь, кажется, впервые за многие годы.       - Почему дверь не закрыла?       - Тебя ждала.       - А если бы это был не я?       Тихо хмыкаю и утыкаюсь носом в мягкую прохладную ладонь. Чувствую, как матрас прогибается под тяжестью его тела рядом со мной, и рука сама обвивается вокруг его тонкой талии. За то время, что мы не виделись, он стал более твердым, что ли. Но вокруг него все так же витает аромат морской соли и свежей зеленой листвы.       - Я не один.       - Не хочу никого видеть.       - Я знаю, - он целует мою макушку. Хорошо, что вчера я вымыла голову. – Поэтому попросил их подождать, пока я не уговорю тебя хотя бы выйти и поздороваться.       Бормочу что-то непонятное даже себе, когда цепляюсь за его рубашку, чтобы прижаться ближе. Пытаюсь заплакать хотя бы от счастья, но царапины на уровне груди ноют от прикосновения к ним. Даже прохлада и чистота, исходящие от Армина, не могут сделать боль менее чувствительной.       - Мне обязательно вставать? Ты можешь сказать им, что я парализована?       - Дурочка, - еще один поцелуй в макушку. – Вряд ли они поверят.       - Ладно. Дай мне еще пять минут на объятия, и я встану.       Молчание не напрягает, только не с Армином. Он все такой же открытый и добрый, тот самый, которого я помню. Блеск в голубых глазах не погас, как и желание жить и исследовать новое. Из него вырос настоящий мужчина. Энни повезло.       - Как ты здесь?       - Не хочу об этом говорить.       - Я знаю. Просто спросил для приличия. Я скучал.       - Я тоже.       Простые разговоры односложными предложениями расслабляют, мои плечи немного опускаются, а шея перестает гудеть от напряжения. Я смотрю на него сквозь мутную пелену и чувствую, что он ее не видит. В его глазах я все та же Микаса, борец за справедливость. Как жаль, что даже ему я не могу рассказать о том, что тону в зловонном болоте, затягивающем меня в пучину ненависти к себе.       Мне требуется гораздо больше, чем пять минут, чтобы отпустить его и подняться с постели. Из-за двери доносится шум возни и знакомые мужские голоса. А я думала, что не вспомню их. За то время, которое провела в тишине, я даже забыла, как звучит мой собственный голос. И тем не менее я хорошо различаю низкий бархатистый голос Кирштейна и высокий, с нотками писка Спрингера. Приподнимаю уголок губ и опускаю голову, когда подхожу к шкафу, чтобы достать оттуда брюки и теплый длинный свитер крупной вязки. Натягиваю на заледеневшие ноги шерстяные носки и снова иду к Армину. Он обнимает меня за плечи и подводит к двери.       - Все хорошо, я рядом.       Раньше так говорила ему я. Я киваю и придвигаюсь ближе, опуская голову на плечо. Чувствую еще один поцелуй в макушку и обнимаю себя дрожащими ладонями. Мне не страшно, что меня увидят такой. Я боюсь показать им то, что изранено и кровоточит у меня внутри.       Когда взгляд фокусируется на прибывших в мой дом гостях, я выдавливаю из себя подобие улыбки. Жан возмужал. Он всегда был высоким и мускулистым, а сейчас к этому прибавилась еще и красота. Смотреть на него очень приятно: ему даже легкая небритость идет. Конни все такой же… Конни. Только волосы немного отрасли. По ореховым глазам видно, что блеск в них когда-то уже был потухшим. И все же он смог вновь зажечь его. Мне бы его упорство и стремление к лучшему. Энни тихо сидит в углу дивана, на ее губах играет еле заметная улыбка, наполненная пониманием и некой жалостью, в которой я не нуждаюсь. Райнер раскрывает руки, безмолвно приглашая в свои крепкие мужские объятия. Зря Хистория не рассмотрела его в качестве пары. Такой большой и надежный. И красивый.       Я медленно перетекаю из рук Армина к Райнеру. Он теплый и пахнет ржаным хлебом. Прикрываю глаза, наслаждаясь запахом. Затем Жан с ароматом выпечки и ванили, и Конни, спрятавший за пазухой свежескошенную траву. Приятно почувствовать что-то, не похожее на ароматы разложения и сырости. Но боль от этого меньше не становится. Они молчат, будто боятся нарушить хрупкую тишину, которой пропитана каждая клеточка этого дома. Удивительно, что мои голосовые связки еще не атрофировались за такой промежуток времени без разговоров.       - Чаю? – отрешенно предлагаю я.       Они кивают и улыбаются. Я приподнимаю уголок губ и бреду на кухню, таща за собой вереницу живых тел. Стульев на всех не хватает, и – все так же молча – мы решаем перейти в гостиную, где стоит диван, два кресла и пара мягких пуфиков, с которых я вчера стирала внушительный слой пыли.       - Как доплыли? – спрашиваю я, смочив горло теплотой ромашкового чая.       - Конни укачало, - Жан получает весомый удар в плечо и прыскает в кулак.       - Это все морепродукты. Понятия не имею, за что их так любила Саша.       Упоминание убитой подруги заставляет вздрогнуть, но даже это не вызывает слез. Только царапины начинают ныть и кровоточить сильнее.       - Я думала, что ты так же, как и она, ешь все, что лезет в рот, - разряжаю я обстановку. Все равно боль останется, бессмысленно избегать определенных тем для разговора.       - Вот он и ест все, что лезет в рот. А потом его укачивает, - приятный голос Энни с легкой хрипотцой заливается в уши, и на секунду мне кажется, что боль становится меньше. Но это всего лишь фантом.       Я сдержанно улыбаюсь и отпиваю еще глоток. Никто не видит, как мне больно. Никто не чувствует разрывающей нутро мучительной агонии, которая никак не отпустит мою душу. Мне хочется выдрать ее с корнем и растоптать так, чтобы не осталось ни кусочка, который я могла бы увидеть. Чтобы под ступнями хлюпала гниющая влага, а глаза слезились от раздражения. Но я не могу.       - Когда возвращаетесь? – спрашиваю я. Мои пальцы дрожат от холода и нервозности, и тепло керамики не спасает их от неизбежно мучительных ледяных колючек.       Мои гости опускают головы и переглядываются, пока я жду ответа хоть от кого-нибудь из них. Все молчат, но мне будто все равно. Я спросила только для приличия.       - Микаса, - Жан поднимает голову, между его бровей рисуется глубокая морщинка, и на мгновение мозг выдает воспоминание о серо-синих глазах. – Мы приехали за тобой. И не уедем, пока ты не согласишься поехать с нами.