Будь моим морфием

      Слова Жана бьют наотмашь по щеке. Я? Уехать с Парадиза? Бросить Эрена и мои попытки вымолить у него прощения, чтобы хоть немного облегчить боль? Невозможно.        - Я никуда не поеду.        - Значит, мы тоже остаемся. Здесь. В твоем доме.        - Вы здесь не останетесь. Это мой дом.        - Если ты вышвырнешь нас отсюда, - тихо говорит Конни, и его голос приобретает угрожающие нотки, - мы вернемся. Будем сидеть под забором, питаться падалью и мусором. Будем терпеть побои и погодные условия. Ты нужна нам, Микаса. А мы нужны тебе.        - Зачем я там? Где я буду жить?        - У меня, - Жан снова смотрит на меня своими карамельно-карими глазами, морщинка между бровей слегка разглаживается, но не исчезает полностью. – Я заберу тебя к себе.        - Это бред, Жан. Я не буду с тобой жить. Я не поеду. Армин, хоть ты скажи…        - Не скажу, потому что это моя идея, - смотрю на него как на предателя и сжимаю кулаки в желании наброситься и ударить. – Я же вижу, как тебе здесь плохо. И если ты начнешь отрицать это, я сам тебя ударю. Разожми кулаки, Микаса.        Я подчиняюсь, но губы сами по себе сжимаются в тонкую полоску. На секунду фантомная душевная боль заглушается физической. На языке ощущается привкус крови от прокушенной изнутри щеки.        - Вы все сбрендили. Понятно? Я никуда не поеду.        Я вскакиваю и бегу на улицу. Холодный ветер забирается под свитер, а неприятная влага пропитывает носки, которые моментально становятся тяжелыми. Хочу снять их, чтобы ступни почувствовали склизкую жухлую траву, а между пальцев проступила темная грязь. Я никуда не поеду. Слезы упрямо не желают течь из глаз, но ком в горле разрывается криком отчаяния. Короткие ногти скребут стену сгнившего сарая, в котором когда-то хранилась садовая утварь.        Чувствую, что я не одна в своем отчаянии, и оборачиваюсь, натыкаясь на взгляд карамельно-карих глаз. Широкие ладони Жана сжимаются и разжимаются, не то от холода, не то от нервозности. Боюсь с ним заговорить, потому что он точно слышал, как я кричала.        - Микаса…        Его голос – низкий и глубокий – бьет точно в цель, по ранам, которые давно должны были затянуться, но все еще кровоточат и напоминают о себе пульсирующей болью. Я вижу в его глазах то же, что видела тогда, когда он нажимал спусковой механизм бомбы. Он не хочет терять, не хочет отпускать. А я не хочу дарить надежду. Ему – на будущее. Себе – на избавление от боли. Он не сможет.        - Нет, Жан.        - Я люблю тебя, Микаса.        - Я знаю.        - Я сделаю все, чтобы ты перестала страдать. Я даже готов на то, что между нами ничего не будет. Только поедем в Марли, пожалуйста.        - Я не могу.        - Тебя ничего не держит здесь, кроме твоих мыслей.        Это не так. Моя боль прибила меня к этому месту огромными тяжелыми гвоздями, которые заржавели. И выдергивать их из плоти теперь еще больнее. Мои раны непрерывно пульсируют и гниют, и обработать их никак нельзя. Если оторвать меня отсюда, раны станут еще глубже, а боль превратится в бесконечный круговорот ада.        - Я… не могу, Жан.        - Пожалуйста.        Его дрожь передается мне через ладонь, к которой притрагиваются его холодные пальцы. Сжать их у меня нет ни желания, ни сил, и он делает это за нас двоих. Аккуратно обнимает меня и поворачивает лицом к себе. Снова запах выпечки и его широкая твердая грудь, в которую я утыкаюсь носом. Дрожащая ладонь гладит мои волосы, и мне становится немного спокойнее. Я закрываю глаза и представляю запах яблок. Зелень зрачков Эрена, отражающих пустоту. Он не хочет, чтобы я уезжала, но и не желает, чтобы я оставалась.        Снова чувствую себя никчемной и бесполезной. Слезы так и не текут. Возможно, это пугает тех, кто видит меня, но я к этому уже привыкла так же, как и к боли. 

***

      Нос теплохода рассекает водную гладь, потемневшую от непогоды, которую принесла с собой осень. Я попросила немного уединения и ушла от сопровождающих меня подальше. Моросящий дождик невесомо опускается на мои ладони, а ветер треплет волосы, путая их так, что расчесывать потом придется долго и мучительно. Я кутаюсь в пальто и смотрю в мутную даль. Помню свои ощущение от первой встречи с морем. Тогда погода выдалась ясная и солнечная, вода манила чистотой и голубизной, а легкий ветерок рождал внутри веру в лучшее. До тех пор, пока Эрен не сказал о том, что за морем живет наш враг.        Сегодня море совсем не такое дружелюбное, как тогда. Я списываю это на погоду, мне проще думать об этом, нежели о том, что я снова бросила его одного. Вымаливать прощение можно из любой точки мира, но мне все же кажется, что это получается лучше, когда я гляжу на его надгробный камень.        - Замерзла? – спрашивает Жан, когда я возвращаюсь в каюту.        Я киваю и обнимаю себя за плечи, что никак не спасает положение. Мокрые от дождя рукава пальто охлаждают еще сильнее, и мои зубы стучат друг о друга, издавая неприятный звук. Жан подходит и с улыбкой снимает с меня верхнюю одежду, заменяя ее теплым покрывалом. Усаживает рядом с собой и обнимает. Жан теплый. Могла бы я быть с ним? Возможно. Станет ли мне от этого легче? Нет, не станет. И все же я отвечаю на его объятие и прижимаюсь к нему чуть сильнее, чтобы его тепло согрело меня снаружи. Ведь внутри я всегда холодна, словно мертвец. 

*** 

      Жизнь с Жаном не была такой уж монотонной, как мне казалось тогда, когда я представляла ее себе. Он дал мне время привыкнуть, и только потом постепенно стал выводить в свет. Показывать достопримечательности, рассказывать о своей работе и устраивать встречи с друзьями. Армин и Энни часто заходили к нему, их дома разделял всего один квартал. И я довольно быстро привыкла к тому, что теперь не одна.        Боль не становилась меньше, но и не мучила меня ноющим ощущением, которое только усиливалось со временем. Раны как будто залепили пластырем, но не промыли и не обработали. Они все еще кровоточили.  Когда мне снились кошмары, я представляла, что сдираю пластырь с раны, потому что становилось нестерпимо больно. Затем я успокаивалась, глядя на огни ночного города за окном, и наклеивала новый пластырь поверх пульсации и кровоточащего пореза.        Я так и не смогла заплакать. Ни разу соленые капли не оставляли дорожки на моих щеках даже от холодного ветра, дующего с моря. В глазах всё как будто окончательно пересохло, и каждый раз, когда смотрела на себя в зеркало, я ждала, что увижу трещины на поверхности зрачка.        Жан был внимателен к деталям. Он не задавал лишних вопросов, когда я приходила к нему ночью и грела холодные руки о его теплую кожу. Он терпеливо ждал каждый мой ответ на свой вопрос. А когда моих губ касалась редкая улыбка, в его глазах загорались огни счастья. Мне даже показалось, что мы с ним сможем вот так прожить вместе до старости. Он обнимал, когда по вечерам я двигалась к нему ближе и читала, удобно устроив голову на его бедрах. Его попытки быть ближе я расценивала, как что-то обычное, повседневное. Он не стал моим обезболивающим, но старательно делал все, чтобы мне стало легче.        - Здесь принято праздновать Рождество, - говорит он однажды за ужином, пока я ковыряю вилкой зажаренный шампиньон – так он назвал эти белые грибы без вкуса и запаха.        - Что это?        - Я сам до сих пор не понял, - его широкая ладонь зарывается в волосы на затылке, а на губах играет смущенная улыбка. Я люблю наблюдать за тем, как он проходится языком по ровным белым зубам, и вспоминать, как Эрен называл его лошадиной мордой. – Каждый дом украшается елкой и разноцветными гирляндами. Все дарят друг другу подарки, которые кладут в красный носок. Готовят много вкусностей и ходят друг к другу в гости. Это весело, но если ты не хочешь…        - Я бы посмотрела, - я насаживаю на вилку несчастный гриб и смыкаю зубы на ней так, что Жан слегка морщится от тихого звенящего звука. Жую медленно, растягивая ощущение образования слюны. – Когда они его празднуют?        - Двадцать пятого декабря. Точнее, в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое.        - В ночь?        - Да. Считается, что все подарки появляются именно ночью, как по волшебству. Позовем кого-нибудь или отпразднуем вдвоем?        - Давай позовем ребят, уверена, что им понравится идея встретить этот праздник вместе.        Жан кивает и довольно улыбается, пока я отыскиваю в овощном рагу грибы, такие же безвкусные, как мое существование.        Через пару дней нам доставляют высокую ель, которая дивно пахнет, особенно, когда ветки отходят от мороза. Я закрываю глаза и вдыхаю аромат хвои, пока Жан устанавливает дерево на подставку, а потом ищет коробку с украшениями. Мы вместе наряжаем елку – странно, что он называет так ель, - и через пару часов наш дом преображается. Яркие разноцветные огни фонариков озорно сверкают, выглядывая из-под веток, освещая стеклянные шары. Я заворожена зрелищем, и даже улыбаюсь, пока Жан наблюдает за мной со стороны. Он вешает на дверь гостиной два красных носка и пишет на их отворотах наши имена. Выглядит нелепо, но мне нравится.        Мы готовим праздничный ужин, и когда я даю Жану попробовать соус, он пачкает в нем свой нос. Я тихо смеюсь и вытираю его кончик подушечкой пальца. Жан перехватывает мое запястье и подносит мою руку ко рту, а затем облизывает палец.        - Вкусно, - тихо шепчет он и аккуратно целует меня в щеку.        Я привыкла к такому проявлению чувств, поэтому ласково улыбаюсь ему, как ребенку. Знаю, что он видит во мне любимую женщину, но не могу ответить ему взаимностью, потому что он – не Эрен. Я успела привыкнуть к тому, что наша жизнь похожа на семейную, но Жан - не тот человек, которому мне бы хотелось подарить что-то большее. Он теплый и нежный, терпеливый и аккуратный. Я прихожу к нему по ночам, когда мне холодно и когда меня мучают кошмары. Он обнимает меня и окутывает спокойствием. Но он – не Эрен. Мои раны все еще болят и кровоточат под тем пластырем, которым я их заклеиваю. Зловонный запах гниющей плоти внутри меня никуда не делся. Там я все еще мертва.        В доме стоит приятный гул голосов, который не вызывает дискомфорта. Я рада видеть каждого, что можно прочитать по моим глазам за мутной пеленой. Они не горят живым блеском, но тлеющий огонек мимолетного счастья видит даже Конни, которого очень сложно заставить разглядеть что-то, кроме еды.        - Как тебе живется с Жаном? – спрашивает Конни, сверля меня взглядом ореховых глаз. От него всегда пахнет свежескошенной травой, будто он носит ее за пазухой, что невозможно, особенно зимой.        - Комфортно, - уклончиво отвечаю я и присаживаюсь рядом с ним на диван.        Близость Конни меня успокаивает так же, как и близость Жана. Я уверена, что смогла бы жить и с ним, и вряд ли бы что-то поменялось. Закрываю глаза, когда вдыхаю его аромат, и делаю маленький глоток глинтвейна – так Жан назвал кипяченое вино с фруктами и приправами.        - Не достает?        - Это я его достаю.        - Я про другое. Не прикидывайся, что не понимаешь.        - Все хорошо, Конни.        - И почему мне кажется, что ты меня обманываешь?        Я утыкаюсь лбом в его острое плечо, чтобы спрятать улыбку. С виду простак, Конни совсем не так уж и банален. Случившееся с его семьей и все, что произошло после смерти Саши, оставило свой отпечаток на его жизни. Он по-прежнему одинок, хотя вокруг него вьются девушки. По крайней мере, так рассказывает Жан.        - Мне тоже снятся кошмары, - тихо говорит он, наклонив голову чуть ближе. – Я уже привык просыпаться в слезах.        Как бы я хотела заплакать. Проснуться в слезах с ощущением легкости. И пусть боль останется, пусть это скребущее ощущение заполняет собой все мое существование. Я просто хочу плакать.        - Эй, - шепчу я в изгиб его шеи, и он вздрагивает. – Мы справимся.        Когда стрелки часов переваливают за полночь, а голоса становятся громче из-за выпитого спиртного, мне становится душно. Я сижу в кресле, подвернув под себя ноги, и наблюдаю за происходящим, будто я невидимка. Мои пальцы сжимают кружку с уже остывшим глинтвейном, который все еще чудесен на вкус, а уголок губ чуть приподнят. Жан спорит с Армином об одном из новых указов, который он готовит на подпись, доказывая, что пара пунктов там явно лишняя. Энни внимает доводам каждого из них, чтобы потом сложить все сказанное в одну картину. Конни почти дремлет на диване: он никогда не любил долгие ночные посиделки.        Я делаю несколько попыток глубоко вдохнуть – попытки проваливаются. И, сделав вывод, что мне нужен свежий воздух, тихо поднимаюсь с кресла и иду к двери. Накидываю теплое пальто и обуваюсь. Жан купил мне новый алый шарф. Пусть он не пахнет воспоминаниями, все же лучше накинуть его на голову, чтобы уши не отвалились по дороге.        Тишина улиц оглушает, и кажется, что я слышу падение снежинок, опускающихся на мягкий белый покров. С высоты фонарей, освещающих улицу, каждая снежинка кажется парящей молекулой. Их движения плавные и монотонные. Как моя жизнь. Не могу сказать, что мне плохо живется: гораздо лучше, чем могло бы. И все же пустота ничем не перекрывается, а тоска накатывает волной, как по расписанию.        Ладонь опускается на грудь, когда у меня все же получается сделать глубокий вдох. Я закрываю глаза, наслаждаясь ощущением прохлады в легких, и улыбаюсь. Ноги сами ведут меня к каменным ступенькам, которые спускаются к вымощенной булыжником набережной. Здесь тихо и спокойно для того, чтобы мое одиночество наконец-то нашло себе пристанище. Чтобы моя боль знала, что я ее чувствую.        Я двигаюсь почти беззвучно, лишь падение снежинок нарушает оглушающую тишину. Волны одна за другой разбиваются о каменные выступы, рассыпая брызги, которые скоро станут солеными льдинками. Шум моря приятен моему слуху, и я закрываю глаза. А когда открываю, чувствую, что все мои ссадины и порезы ковыряют острым ножом, который держит беспалая ладонь.        Синие крапинки в серых зрачках на мгновение загораются, но тут же гаснут, когда видят в моих глазах осознание.        - Капитан, - шепчу я, и он меня слышит.