STW A-137: Проект Тобирама

Если вы увидите ошибочки отметьте в ПБ. Заранее спасибо ;) — Он что, правда вырубился после того, как ты рассказал ему о мире? — голос был тихим, почти шепчущим, с интонацией искреннего недоумения. — Полагаю, моя речь и переданная информация оказались для него слишком ошеломляющей, — откликнулся второй голос — ровный, металлически отточенный, будто каждая фраза была заранее выстроена. — Его показатели пульса и артериального давления резко выросли. Вероятно, этот человек испытывает трудности с восприятием подобных данных. — Не бери всё на себя, Тора-сан, — хмыкнул первый, с детским запалом и улыбкой в голосе. — Может, он просто… ну, придурок какой-то. Даттебайо. Голоса размывались, словно доносились сквозь плотную пелену сна. Он медленно приходил в себя — не сразу, неохотно, будто кто-то тащил его обратно из чёрной, вязкой воды. Первое, что он почувствовал — тепло. Настоящее, ласковое, тёплое — не как раньше, пронизывающий ветер и каменная гладь, а что-то мягкое, обволакивающее. Под пальцами ощущалась ткань — плотная, но приятная на ощупь. Возможно, одеяло. Возможно, больничное. Во рту было сухо. Где-то вдалеке грохотал гром — глухой, раскатистый, словно дыхание гиганта. Время от времени слышались щелчки и негромкое жужжание. Воздух был насыщен странным ароматом: медицинский спирт, очищенный воздух и… Он втянул носом. Рамен. Этот запах невозможно спутать. Пряности, лапша, бульон — густой, домашний, дразнящий. Где-то в районе желудка сдавленно заурчало. Громко. Позорно. Чёрт. — Тора-сан! — радостный вскрик разрезал воздух. — Смотри! Он проснулся! — Намикадзе-кун, тебе не стоит так громко говорить. У путешественника может разболеться голова, — Чьи-то прохладные, удивительно аккуратные руки приподняли ему голову и поднесли воду. Глоток обжёг горло прохладой, но позволил ему прийти в себя. Он с трудом выдохнул, приоткрывая глаза. — Как вы себя чувствуете? — Эй, Тора-сан, я же просил — зови меня просто Наруто! — мальчишка тут же встрял, звуча чересчур бодро — Чертовски плохо, — буркнул он в ответ, морщась. Голос этого мальца раздражал, а вот то, что называло себя Тобирамой, — пугало до дрожи. В нём было что-то глубоко неправильное, изломанное, будто сам факт его существования противоречил природе. Кажется, после второго обморока он немного успокоился — по крайней мере, теперь мог связно мыслить. Но вера в реальность происходящего не приходила. Всё это казалось или плодом безумия, или зловещим мороком. Как будто Сенджу — демон в человеческом обличье — провернул над ним нечто запретное, и теперь он застрял в кошмаре. Или умер. И это — его ад. А может… он просто сошёл с ума. Проклятие Учиха. — Ваши показатели в норме, но, вероятно, болит голова. Сейчас я принесу вам еду. Только сперва отрегулирую кушетку, чтобы вам было удобно сидеть, — спокойно сказал он. Мадара вздрогнул, когда спинка ложа с лёгким гудением приподнялась на сорок пять градусов. Теперь, сидя полулёжа, он смог окинуть комнату взглядом. Помещение казалось чужим, почти враждебным в своей стерильной технологичности. Высокие, непонятные конструкции испещряли зелёные светящиеся линии, у стен громоздились длинные столы, уставленные аппаратурой, пробирками и странными предметами. Вдоль одной из стен тянулись ряды шкафов со свитками. Всё выглядело как странное слияние лаборатории и святилища. Рядом стоял мальчишка с яркими, золотистыми волосами, уставившийся на него с каким-то детским интересом. А в нескольких шагах — он. Тот самый… Тобирама. Или что-то, что носило его облик, приближалось с подносом. Что за чертовщина?.. — Где я? Вопрос сорвался с его губ резко и неожиданно, словно сам сознательный разум не успел среагировать. Существо с лицом, напоминавшим Тобираму, и странный мальчишка молча переглянулись между собой. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шорохом и едва уловимым гудением приборов. В этот момент перед ним поставили поднос с едой — на серебристой тарелке лежали аккуратно разложенные порции риса, салатов и рамен, излучающий приятное тепло. Голос, холодный и механический, прорезал воздух, отдаваясь эхом в просторной, но суровой лабораторной комнате: — Как я уже сообщал, вы находитесь на Стене — массивном укреплении, охраняющем Центр Конохи. Я — биотехнический андроид под именем «Тобирама». Это измерение Лямбда 1.12.35 — одна из многочисленных ветвей реальности. В этом мире Божественное Древо Жизни, которое мы называем паразитическим сосудом чакры клана Ооцуцуки, уничтожило более половины флоры и фауны, поглотив почти всю доступную чакру. Я предполагал, что как путешественник вы вернётесь в своё измерение в течение нескольких минут. Наш мир — место катаклизмов, притягивающее подобных вам существ из других измерений. Однако ваш приход затянулся — это аномалия, не предусмотренная протоколом. В целях вашей безопасности и сохранения физического и психического состояния рекомендую оставаться в лаборатории моего создателя до тех пор, пока мы не найдём способ обеспечить ваше возвращение домой. Он посмотрел вокруг — стены были покрыты панелями с ярко светящимися фонарями и витиеватыми символами чакры, а через большие окна за стеклом виднелись далёкие руины — тёмные, покрытые мраком и туманом. Он нахмурился, недоумевая. — Я не совсем понимаю, Сенджу… Ты хочешь сказать, что я оказался в другом мире? Это какая-то шутка? Или опять твои дурацкие эксперименты, демон? — Эй, не смей оскорблять Тору-сан, даттебайо! — резко перебил его мальчишка, очень дерзко и настойчиво. — Он говорит тебе правду! По его протоколам он просто не может врать таким, как вы! Глупый старик! — Наруто-кун, прошу воздержаться от оскорблений. Человеческий мозг — крайне хрупкий и сложный механизм, он не может сразу воспринять всю правду, особенно если раньше с таким не сталкивался. Это вполне нормально. Когда надоедливый мальчишка замолк, существо с лицом Тобирамы вновь повернулось к нему, словно тщательно сканируя каждую черту его лица. Его жуткие глаза, кружащие по часовой стрелки и напоминающие холодные металлические линзы, не отрывались от собеседника. — Похоже, вы меня неправильно поняли, — произнёс он с холодной точностью. — Я не Тобирама Сенджу и не какое-то мифическое существо. Я — разум моего создателя, что постоянно развивается. Моё тело лишь напоминает человеческое, но на самом деле оно создано из особого полимерного и металлического сплава. Внутри меня нет ни органов, ни крови — лишь сложные механизмы, протоки, клапаны и другие технические компоненты, которые обеспечивают мою работу. В своём роде я — искусственный интеллект, лишённый души и чакры. Но об этом я расскажу позже. Сначала позвольте узнать ваше имя, господин путешественник. — Мадара Учиха, глава клана Учиха. Если это действительно другое измерение, как ты говоришь, то ты, наверное, должен знать обо мне… верно? …эм… кем бы ты ни был. Осознавать, что вместо привычной битвы на границе с Кумой он оказался в странном, чуждом месте, разговаривая с чем-то, что создал Тобирама и что по внешности было очень похоже на него, самовлюблённый индюк, казалось совершенно ненормальным. Но когда речь заходила о белом демоне, чувство нормальности окончательно исчезало. Он искренне был испуган и раздражён, не зная, что делать. Для него сражения, баталии с кланами, конфликты с даймё или с Сенджу — всё это было куда проще, чем принять, что сейчас он не в своём мире. Тьфу. Кажется, он опять отвлёкся, не заметив странных взглядов этих двоих. — Не хочу вас расстраивать, Учиха-доно, — начал Тобирама, внимательно изучая его с головы до ног, — но в нашем мире никогда не существовало ни такого шиноби, ни такого клана. Тем не менее, я тщательно проанализировал вас: ваши искусные доспехи, печати на свитках и одежде, аристократическую осанку и манеру держаться. Все это указывают на высокий статус. По показателям чакры, которые я смог зафиксировать своими сенсорами, вы обладаете невероятной мощью. Ваши руки и движения говорят о том, что вы — искусный боец, воевода, а возможно, и выдающийся стратег. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Он замер как статуя. Мгновение — и всё, что только что слышал, рухнуло внутри него, как осыпающаяся каменная глыба. Внутри — будто что-то оборвалось. Ни мысль, ни чувство не могли пробиться сквозь грохот внезапной пустоты. Подождите... Что? Он не сразу понял, что дыхание сбилось — оно стало рваным, неестественным. Как после долгого бега. Сердце колотилось в груди с такой силой, будто хотело вырваться наружу. Что значит… в этом мире нет его? Нет Учих? Нет клана? Он не услышал остального. Его мозг попросту отказался воспринимать дальнейшую информацию. Всё, что прозвучало из уст существа, говорящего голосом Тобирамы, исчезло в белом шуме. Он слышал только звон — тонкий, почти тянущий за виски, — как будто кто-то медленно срывал струны с лютни внутри его черепа. Это какая-то дурацкая шутка. Это иллюзия. Гендзюцу. Проклятие. Сенджу снова играет в своих богов. Этот проклятый демон. Этот ходячий труп с лицом самодовольного индюка. Он пошатнулся. Пальцы дрожали. Воздуха не хватало. Плечи сжались, как у зверя, загнанного в угол. Его глаза метались по комнате, не замечая, куда смотрят — в этом месте не было ничего знакомого, ничего родного. Нет Учиха. Эти два слова снова всплыли, будто клеймо, выжженное на внутреннем зрении. Нет крови Индры. Нет наследия. Нет братьев. Нет смысла. — Эй, Тора-сан… кажется, ты его сломал… — пробормотал мальчишка с дикими жёлтыми волосами. Мадару затошнило. Это сон. Это сон. Это не может быть правдой. Он не заметил, как его спина непроизвольно отклонилась назад, а плечи дрогнули, будто под тяжестью навалившегося воздуха. Поднос с едой чуть съехал на коленях, ложка звякнула о край металлической поверхности. Всё вокруг расплывалось, словно мир потерял фокус. — Наруто-кун, выйди, пожалуйста. Я разберусь. Быстро, прошу тебя. Всё происходило будто в тумане. Чьи-то руки — холодные, почти ледяные, но удивительно аккуратные — взяли его сжатые кулаки, стараясь не испугать. Вторая ладонь легла на его спину, медленно и размеренно двигаясь вверх-вниз. Эти движения были почти машинальными, но в них была некая ритмичная, спокойная забота. До ушей донеслись слова — ровные, убаюкивающие, словно мелодия, пробивающаяся сквозь гудящий рой пчёл в его голове. — Учиха-доно… всё хорошо. Всё в порядке. Вы в порядке. Пожалуйста, слушайте мой голос. Только его. Отвечайте мне, ладно? Сколько предметов вы ощущаете? Назовите их. Сейчас. Мадару трясло. Он зажмурил глаза, сжав зубы так, что в висках зазвенело. Его сознание, напуганное и разорванное, пыталось найти опору. Он не хотел отвечать. Не мог. Потому что этот голос — голос убийцы брата, врага, чудовища — не имел права звучать так спокойно, так по-человечески. Но… в нём не было души. Не было той ярости, что он всегда чувствовал при взгляде на настоящего Тобираму Сенджу. Он не чувствовал от него той угрозы. Только… тревожную, странную пустоту. И всё же — эти механические нотки, этот холод металла и странная ласковость, не похожая на подделку — заставили его сознание слегка вынырнуть из хаоса. Язык был тяжёлым, словно оловянным, губы онемели. — Гхм… Плотную ткань… поднос с горячей едой… твои холодные руки… мягкую постель… кулон… — он замолчал на секунду, — подарок моего отоуто… — Хорошо, прекрасно. Вы молодец, Учиха-доно. Вы здесь. Вы не один. А теперь скажите, сколько звуков вы слышите — Странный писк… нгх… — Да, всё верно. Продолжайте, — тот говорил ровно, но с тёплой нотой, будто подталкивал мягко, не торопя. — Странный писк, твой голос… такой непонятный, шум за окном… ветер, наверно… отдалённые звуки грома… и как стучит ногой тот мальчишка… — слова выходили с трудом, обрывисто, но всё же звучали. Напряжение медленно сходило с его плеч. Сперва он почти не ощущал своего тела, но теперь пальцы уже не дрожали так сильно, звон в ушах начал стихать, а дыхание стало чуть ровнее. Глаза, до этого сжаты в судорожном протесте, начали отпускать хватку. Веки дрогнули, и тяжесть, тянущая к земле, наконец отступила. — Отлично, вы так славно справляетесь. Теперь, Учиха-доно, скажите — сколько предметов вы видите? Я верю, вы справитесь, — он был почти ласковым, почти… по-человечески заботливым. Это должно было злить его. Должно было вызывать ярость. Этот голос — в обёртке заботы, но из уст чего-то, что носит лицо Тобирамы Сенджу. И всё же, злость не пришла. Лишь странная тяжесть в груди, как после долгого бега. Мадара моргнул — один раз, затем другой, медленно, будто боялся, что реальность снова исказится. Глаза его сначала были затуманены, в них плавал страх, всё ещё дрожали ресницы, как листья при первом дуновении ветра после бури. Он сделал вдох — глубже, чем до этого, ноздри слегка подрагивали, в груди ещё бушевал остаточный хаос. Но голос… этот ровный, чужой, неестественно спокойный голос… цеплялся за сознание, как тонкая нить, не позволяющая окончательно упасть в бездну. Он медленно повернул голову, как будто она была налита свинцом. Зрачки блуждали, цеплялись за знакомое. Полуопущенный поднос с едой, стоящий у него на коленях — пар от риса всё ещё поднимался, чуть дрожа. Он ощущал жар через ткань, и в этом было что-то заземляющее. Рядом — ложка, примитивная, чужая, простая. Он сжал её пальцами, чтобы убедиться, что она реальная. — Поднос… — выдохнул он, почти беззвучно. — …еда… ложка… — голос становился ниже, плотнее. Он скользнул взглядом левее. — …твоя рука… окно… — глаза дрогнули, и он заметил, как за занавесками мерцает слабый свет. — …занавеска… Каждое слово будто прибивало его обратно к этой комнате, словно гвозди в дощатый пол, вбиваемые по одному. Он уже не был где-то там, в том пекле паники, где всё кричит и рвёт изнутри. — …металлический стул… кушетка… мои доспехи… — он коснулся ладонью своей груди, нащупывая знакомые изгибы брони, её тяжесть — родная, как второй слой кожи. Пауза. Глубокая. Почти напряжённая. Затем он поднял взгляд — прямо в эти странные, холодные, вращающиеся глаза. Красный блеск линз с иероглифами, казавшийся бездушным… и всё же, в нём не было враждебности. Лишь пустота, научная наблюдательность, не жестокость… и, пугающе, понимание. — …и ты, — выдохнул он. Тихо, но с силой, будто признавая очевидное, даже если это резало его гордость. Существо, называвшее себя Тобирама, не пошевелилось, не выказало ни насмешки, ни удовлетворения. Оно просто кивнуло. Почти по-человечески. — Превосходно, — сказал он, с той же интонацией, как врач, удовлетворённый тем, что пациент начинает дышать ровнее. — Значит, вы уже почти вернулись к стабильному состоянию. Не переживайте. Я буду рядом. Вы в безопасности. Мадара чуть склонил голову, не отводя взгляда, тяжело дыша. Это не было согласием. Не было благодарностью. Это был жест признания реальности — без силы, без сопротивления. Он просто… кивнул. Тихо. Почти по-детски. — Это… правда?.. Всё это место… твои слова… они… настоящие? Шепот был почти неслышим, но «Тобирама» услышал. Его реакция не изменилась — ни тени иронии, ни колебаний. — Мне жаль, что вы вынуждены в этом сомневаться. Но да — с абсолютной вероятностью. Всё это реально, Учиха-доно. И я сделаю всё, что в моих возможностях, чтобы вернуть вас домой. Это моя основная директива. Меня создали не для войны, а для помощи — людям, шиноби, цивилизации. Я — константа. Оплот. Точка равновесия. Мадара вновь зажмурился. На краткий миг — просто отключиться от этого безумного мира. Голос Тобирамы был слишком спокоен. Слишком похож… и в то же время — не его. Мягкий, уравновешенный, без ненависти. Без презрения, которую он помнил за тем беловолосым демоном. — Мне… сложно в это поверить. Особенно тебе. У тебя… лицо человека, который… принес мне только боль… — его голос хрипел. Сухой. Сломанный. — Но почему-то… мне кажется, ты не лжёшь. Он… никогда не умел врать. Ни словом, ни взглядом. Мадара медленно поднял глаза, потирая виски, будто пытаясь разогнать боль. — Но… как мне тебя звать? — выдохнул он. — Я не могу звать тебя Тобирамой или Сенджу. Это… слишком. Именно в этот момент дверь распахнулась. Почти взорвалась. В комнату ворвался знакомый вихрь — юношеский, шумный, сияющий всеми оттенками раздражающей энергии. Светлые, цвета расплавленного золота волосы. Глаза — ослепительно-синие, как утреннее небо. — Я зову его Тора-сан! — выпалил мальчишка, закинув руки за голову с такой беззаботной дерзостью, что Мадара чуть не зашипел от раздражения. — Думаю, тебе тоже стоит так его называть, глупый старик! — Ты… — Мадара нахмурился, сжал кулак. — Невоспитанный… — Фу! Глупый старий, даттебайо! — выпалил мальчишка, показав язык и даже как будто подпрыгнув на месте. «Тобирама» безмолвно вздохнул — едва заметное движение плеч, не более. Как будто был к подобному привык. Но Мадара… Мадара будто снова оказался в эпицентре урагана — только теперь не из крови и чакры, а из нелепости и непредсказуемости. И всё же — где-то в этом хаосе было… что-то живое. Что-то, что он когда-то потерял. — Думаю… если вам будет так комфортнее, — мягко отозвался тот, кого звать Тобирама он не мог, — то зовите меня Торой. Это имя дал мне Наруто-кун. Он сын действующего Хокаге — Намикадзе Минато, и его супруги Узумаки Кушины. «Сын Хокаге?.. — Мадара машинально отметил. — Он сказал Узумаки? Значит, в этом мире есть Узумаки, но нет Учиха» Тора неспешно отодвинулся от него, не делая резких движений. Словно и вправду чувствовал, насколько хрупкой сейчас была психика Учихи. Плавно протянул ладонь, указывая на поднос с едой, что стоял на коленях Мадары, будто служил якорем в этом чужом, странном месте. — Пожалуйста, поешьте. Вам нужно восстановить силы. После этого, я проведу вам экскурсию по комплексу внутри «Стены». Расскажу всё подробнее. Но сперва — я должен отвести Наруто-куна его охране. АНБУ. Молодой господин задержался тут гораздо дольше положенного. Живот снова сдался и жалобно заурчал. Мадара вздрогнул и… покраснел. Он ненавидел такие реакции тела. Как будто оно напоминало, что он — всего лишь человек, уязвимый и голодный. Он кивнул. Запоздало, туго. Он видел, как надулся этот Наруто, когда Тора нежно, почти по-отцовски, повёл его к выходу. Краткое касание плеча, лёгкий кивок, как будто между ними было немое понимание, выработанное годами. И вновь — этот холод в висках. Эта невозможность признать, что нечто, что выглядит как Тобирама, может быть… человечным. «Он сказал, что сделан из металла. Что не имеет души. Но… он вёл себя как человек. Как…» Нет. Прекрати. Мозг гудел, как под куполом чакры. Словно в черепе звучал вой тысяч голосов, но ни один не давал ответа. Он перевёл взгляд на поднос. Еда больше не казалась ему угрозой. Она… пахла. Удивительно приятно. Простая, но тёплая. Реальная. Он взял ложку. Медленно. Как будто совершал священный ритуал. Ощутил, как еда касается языка. Плотная. Солоноватая. Слегка острая. Она напоминала домашнюю. Из той жизни, которая теперь казалась сном. И впервые за всё время он позволил себе закрыть глаза и… просто есть. Медленно. Беззвучно. Кулон на шее — подарок брата, единственное, что осталось — чуть нагрелся от тела, будто сам излучал тепло. Он сжал его пальцами. И подумал: Я хочу домой. Господи, как же я хочу домой…