STW A-137: Проект Тобирама

Если вы увидите ошибочки отметьте в ПБ. Заранее спасибо ;) Четыре недели спустя… Потребовалось больше времени, чем он хотел бы признать, чтобы осознать: это действительно другой мир. Здесь всё было не так. Небо, воздух, незнакомая архитектура, чужая природа и странные конструкции, которые Тора называл технологиями. Сам Тора и впрямь внешне напоминал Тобираму Сенджу, но его поведение… вот что значит бездушная вежливость. Он точно знал, какие эмоции показывать, и когда — особенно в ответ на вспышки Мадары. Когда тот злился, паниковал или в отчаянии сворачивался в калачик, Тора реагировал правильно. Словно по инструкции. Он кормил его строго по расписанию, следил за состоянием, делал пометки — и постоянно повторял вместе с тем громким мальчишкой Намикадзе: «Я — машина без души. Андроид. Разум создателя. Моя обязанность — помогать людям». И всё это — в одном и том же, безучастном тоне. Мадара сжимал зубы. Раздражало. Но все же… Он даже начал скучать по Демону Сенджу. Тот, по крайней мере, выражал чувства. Пусть и мудак, но не молчаливый механизм.Хотелось — до ломоты — снова увидеть своих. Потрепать вихрастого Кагами, поворчать вечно хмурой Сатоми, поговорить с Хикаку — не просто о войне, а по-человечески, о клане, о будущем. Потом, как прежде, подняться в башню Хокаге, пожурить Хашираму за его наивность. А потом — непременно — нагрянуть к его белолицему брату, кричать, спорить, дышать яростью. Он жил этим. Жил ненавистью. Но здесь... всё становилось другим. Мысли путались, чувства угасали, или, наоборот, пробуждались — новые, чужие, но странно родные. Ненависть к Сенджу, та, что была как пепел в лёгких, больше не жгла. Она притуплялась, растворялась в тишине этого мира. Возможно, дело было в Тора-сане. В этой «машине», которая оказалась куда человечнее многих. Он знал, когда говорить, а когда просто быть рядом. Он не давил, не требовал. Садился рядом — утром, ночью, как будто по велению сердца — и говорил. Чтобы Мадара не сошёл с ума. Или чтобы почувствовал, что он не один. Он рассказывал о своём создателе. О том, как устроен этот мир. О паразитическом Древе, о кланах, о деревнях, которых Мадара не знал. А потом, как-то сам собой, Мадара начал говорить. Не из долга, не из привычки. А просто потому, что хотелось быть услышанным. Иногда по ночам, когда звёзды были слишком чужими, а тишина — слишком настоящей, воспоминания приходили без стука. Они несли с собой тепло голосов, которых больше не было рядом. Лиц, которые давно стерлись бы из памяти, если бы он не держал их в себе. Он вспоминал, как сидел рядом с Тора-саном, опустив взгляд, и говорил: «Знаешь, Тора-сан… я ненавижу Тобираму Сенджу» «Я скучаю по брату» «Я построил деревню, но, кажется, люди просто не терпят меня» «Неужели я настолько жалок? Я подвёл свой клан, Тора-сан?» Тора тогда не перебивал. Он просто сидел рядом, позволяя словам литься. «Но знаешь… я упрям, как и они. Меня всегда радовали дети. Особенно Кагами» «Он как обезьянка, любопытный до жути. Ты бы ему понравился» «Я скучаю по той деревне, Тора-сан. Как бы одиноко мне ни было тогда… я скучаю по клану. По Хикаку. По Кагами. По Хашираме… И даже по демону Сенджу. Что со мной?» И каждый раз Тора-сан находил слова. Спокойно, почти машинально, но в этой простоте было что-то живое. Нечто, от чего хотелось верить. «Спасибо, что поделился со мной, Мадара-сан. Ты молодец. Мы справимся. Мы найдём выход. И ты вернёшься домой. Поверь» Эти слова — особенно одно короткое «мы» — оставались с ним дольше всего. Грели. Будто он и правда был не один. Будто груз, что он нёс, больше не лежал только на его плечах. И тогда он позволял себе сделать вдох. Настоящий. Спустя пару дней он наконец решился действовать. Хватит топтаться в собственных мыслях — пора было понять, как вернуться домой, как помочь Тора-сану… и, возможно, себе самому. Именно тогда Тора протянул ему тонкий, аккуратно переплетённый дневник. Дневник своего создателя. Бумага была слегка пожелтевшей, а почерк — удивительно живым, будто написанным совсем недавно. Мадара провёл пальцем по строчкам, не сразу решаясь читать. И в этот момент, неожиданно и ярко, как вспышка света в темноте, его охватила память. Лунный кролик. Он вспомнил воина — фигуру из далёкого детства, будто из сна. Того, кто спас его тогда, от воров в глухом лесу. Сражался он свирепо, но элегантно, словно плясал на ветру, будто сама луна вела его в танце. Мадара тогда не мог отвести глаз. В детском сердце, наполненном страхом и удивлением, вдруг зародилось первое трепетное восхищение. Словно сама память тихо прошептала из глубин сердца и интуиции: Вспомни.

***

Сегодня он проснулся раньше обычного. На удивление, солнце наконец выбралось из-за плотных, тяжёлых туч, словно стряхнуло с себя остатки грозы и многодневную хмурость. Воздух был свежим, почти прозрачным. Стоило воспользоваться моментом — сделать несколько лёгких като, размять тело, а потом отправиться в купальни… хотя Тора-сан с упрямой уверенностью называл это «душем». У него был ещё целый час до прихода того паренька, который с четырёх утра и до восьми нёс дежурство на Стене, а потом, по какой-то своей внутренней программе, шёл будить его и заботиться, как… как какая-то чересчур исполнительная женушка. Ха. Боже, он что, правда представил Демона Сенджу в роли жены? Б-р-р... жуть какая. Что удивительно, Торе не нужен был сон — только короткая «подзарядка» на полтора часа. Он мог работать почти сутки напролёт и никогда не уставал, и именно это вызывало у него неловкость. Внутри словно звенел звонкий колокольчик — хотелось остановить его, позаботиться, но он лишь повторял: «Я не человек». А грубый мальчишка Намикадзе всегда смеялся в такие минуты. Этот Наруто бесил — постоянно огрызался, кричал, что уши у него вяли, и мчался, как торнадо, оставляя за собой тяжёлые вздохи телохранителей-шиноби, кажется, Хатаке и Майто. Но эти двое оказались преданными молодыми людьми. Услышав имена «жёлтого демона» и Тору-сана, они, словно связаны кровью своих кланов, поклялись хранить молчание о его присутствии. Видимо, чтобы не разжигать еще больший хаос в это неспокойное время, когда каждый лишний звук мог обернуться бедой. Ведь таких, как он, могли и вовсе не выпустить — заставить остаться здесь, навсегда. Он едва успел искупаться, как в нос ударил густой, манящий аромат. Кэнтин дзиру — густой, овощной суп с тофу и корнеплодами, нежный сливочный запах красной рыбы и, конечно, тонкий оттенок свежесваренного риса. Всё было именно так, как он предвидел: Тора аккуратно укладывал на стол блюдо и наполнял пиалу чаем с лёгким, цветочным ароматом. Затем заметил его. — Доброе утро, Мадара-сан! — улыбнулся он. — Вижу, вы проснулись раньше. Сегодня довольно хорошая погода, думаю, после завтрака можно будет прогуляться по Стене. Ветра наконец отпустили. Весна нынче суровая, но с каждым днём становится теплее. — А… да, спасибо, Тора-сан, — ответил Мадара, всё ещё испытывая лёгкое смущение от такой заботы. Но, увидев, как красиво разложена еда и почувствовав её приятный аромат, он поспешно сел за стол. Что бы там ни было, Тора умел готовить так, что вкус буквально таял во рту — настоящая нежность, словно от заботливой жены. Он скосил глаза на парня, когда тот накладывал чашку риса, улыбнулся и сел рядом. Линии, что соединяли его лицо, иногда пугали Мадара — не слишком ли это резко? Но, как говорил красноглазый «андроид», он даже не чувствовал этого. Точно! Он собрался спросить… — Я хотел спросить… — начал он, помедлив, словно выжидая момент. — Я слишком долго варился в собственных мыслях, но всё же... Существуют ли какие-нибудь записи, которые мог оставить Сенджу этого мира?Всё это… указания, знания, конструкции. Неужели он передал тебе их просто так? Я не могу поверить, что всё это — импровизация. Он может быть ненавистным, может быть слишком умным… но не до такой степени. Особенно если, как ты говорил, этот мир почти зеркален нашему с самого начала. Тора, до этого молча наблюдавший за ним, медленно склонил голову. Его взгляд застыл в воздухе, зрачки дрогнули, как будто под толщей сознания вдруг зашевелилось что-то старое, тяжёлое, пылью покрытое. В его глазах — тех самых, светящихся, искусственных — закрутились знаки. Сотни, тысячи мельчайших иероглифов. Бегущие символы глубокой памяти, оживающая на глазах. Молчание длилось несколько долгих секунд, и вдруг — почти резко — он вскинул голову и хлопнул в ладони, будто прозрел. — Да… есть! Дневники Создателя! Мы можем их посмотреть. Удивительно, почему я даже не вспомнил о них раньше. Ведь если бы вы не сказали… странно, очень странно. Что-то в нём изменилось. Резкость исчезла, уступив место тишине. Он выглядел... уязвимым. Так, как будто впервые понял, что внутри него может быть что-то, что от него самого скрыто. Мадара отложил пиалу, слегка наклонился и мягко коснулся его руки — через тонкую ткань перчатки. — Всё хорошо, Тора-сан? Ты выглядишь так, будто… потерял равновесие. Если позволишь так сказать. — Понимаете, я так спроектирован, что не могу забывать. Во мне хранится огромный массив данных, и я помню всё. Абсолютно. Но стоило вам упомянуть место, где был мой Создатель… как только что я вспомнил о дневнике. До этого — ничего. Словно внутри что-то перезагрузилось. Это… странно. Он замолчал, нахмурившись, и будто боролся с чем-то невидимым — не с ошибкой системы, нет. С чем-то, что лежало глубже. Почти... человеческим. — Не беспокойтесь, — продолжил Тора, собравшись. — Я разберусь. После завтрака мы сходим в здание лаборатории. Она была запечатана с момента ухода Создателя. Там мы найдём дневники. Возможно, и ответы. Он замер, затем чуть приподнял голову, как будто уловил неуловимое колебание воздуха. — Мои сенсоры только что зафиксировали приближение. Судя по ритму — это АНБУ. Скорее всего... Наруто-кун. — Тц, — Мадара чуть откинулся на спинку сиденья, раздражённо приподняв бровь. — Опять этот шумный мальчишка… Когда за Торой закрылась дверь, он ещё несколько мгновений сидел неподвижно. Тепло от пищи постепенно остывало, но его руки не двигались. Он смотрел в одну точку, будто пытался разглядеть в ней нечто ускользающее. «С момента ухода Сенджу...» — слова, произнесённые Тора-саном почти вскользь, эхом отозвались в голове. Уход. Не смерть. Это не просто оговорка. Не просто фигура речи. Раньше он говорил иначе. И Намикадзе тоже. Они оба утверждали, что Тобирама погиб. А теперь — ушёл. Он ведь слышал это ясно, не мог придумать. Эта заминка, странная, почти неестественная пауза... Она словно отразилась в самом теле Торы. Словно на долю секунды его система перестроилась. Он провёл рукой по лицу, словно хотел стряхнуть наваждение. Если бы не было ещё и дневников. Почему он не вспомнил о них сразу? Как можно забыть то, что должно храниться в сердце системы, созданной по образу одного из самых дотошных умов в истории? У Тора — не мозг, у него архив. Библиотека, выстроенная по принципу идеальной логики. А значит… …если он не вспомнил — значит, не мог. Либо кто-то сознательно внёс блок. Либо сам Тобирама запретил доступ. Зачем? Он на секунду прикрыл глаза. Вариантов слишком много. Может, дневники не просто личные записи, а ключ. К чему-то большему. К чему-то, что было бы опасно знать — и ему, и Торе. Он подумал о структуре искусственного разума, о том, как выстраивается память на уровне самосознания. Если Тора — не просто машина, а зеркало сознания Тобирама… тогда можно предположить, что его поведение и ошибки — тоже часть личности. То есть, не сбой, а отражение... воли? Но если это так — Тобирама не хотел, чтобы Тора помнил о дневниках. До определённого момента. До его появления? Он почувствовал холод под кожей. А если всё это — часть плана? Если его привод сюда был предусмотрен? Подстроен? Он резко взглянул на дверь, за которой скрылся Тора. Казалось, воздух в комнате стал плотнее. Шаринган... Мог ли он действовать на него? Считать слои сознания, даже если они иного происхождения? Ведь разум — это всё ещё разум, не важно, создан ли он природой или руками человека. Он сжал кулак, будто пытаясь нащупать опору. Всё, что он знал — зыбко. Кланов нет. Истории нет. Но почему тогда есть память? Его собственная, чужая, изломанная и переброшенная в другой мир. Здесь всё было слишком правильно. Слишком чисто. И одновременно — слишком удобно.