Засов

      Ян видит его издалека, ещё с лестницы Нижнего замка: Индржих стоит у коновязи и что-то тихо объясняет конюху, одной рукой рассеянно наглаживая гриву того недоразумения, которое Гануш пожаловал ему вместо лошади. Ей-богу, Ян бы оскорбился, что награда за спасение его, паныча, жизни столь скромна, — но Индржих всегда смотрит на свою кобылу с таким благоговением в глазах, что Яну становится скорее смешно, чем обидно. Будто маленький мальчик, которому подарили его первый деревянный меч. Как на него теперь злиться? Ян бы и рад вспомнить, как это получалось у него раньше, но не может.       Пока он скатывается по лестнице, перескакивая по две ступени за раз, Индржих успевает распрощаться с конюхом и отойти к выделенной ему под Пиркштайном комнатушке. Снимает перчатки, бросает на порог, окунает ладони в бадью. Фырча и отплёвываясь, плещет водой в лицо — и чуть не давится, когда Ян с разбегу хлопает его по плечу сзади.       — Ну наконец-то явился!       Индржих зачем-то потирает плечо, где только что была рука паныча, — он вроде бил несильно, хоть и ощутимо, — и тут же улыбается в ответ:       — И тебе привет, пан.       — Где ж ты был без малого тридцать дней? — с жадным любопытством спрашивает Ян. Прислоняется плечом к стене, скрещивает на груди руки. — Не то чтобы я скучал, конечно, друг мой, — но на хорошую историю надеюсь!       — Так не скучал, что аж дни считал, — фыркает с лукавой улыбкой Индржих.       — Виновен, виновен… Боже милостивый, что у тебя с лицом? — спохватывается вдруг Ян. Индржих, нахмурясь, ощупывает пальцами челюсть, щёку, лоб — и непонимающе заламывает брови. — Весь заросший, как лишайная псина! Уж не решил ли ты уйти в монастырь? А ну, наклоняй свою дурную башку, не дай господи там тонзура!       Индржих смеётся в голос, откидывая лохматую голову и сверкая зубами из-под неровных клочковатых усов. Борода у него тоже на редкость идиотская, лезет пятнами — Яну нестерпимо хочется за неё дёрнуть.       Он стоит смирно, с ухмылкой ждёт, пока Индржих отсмеётся.       — Пан, не поверишь, — щуря глаза в широченной улыбке, говорит наконец Индржих. — Вот правда, не поверишь, где я был эти тридцать дней.

***

      Про Сазавский монастырь Ян слушает с большим удовольствием. История и правда оказывается что надо, а уж под хорошее вино Ян бы увлечённо слушал вообще что угодно, хоть пересказ жития унылых бессребренников Космы и Дамиана.       Смотреть, как приглашённый по приказу паныча в купальни цирюльник постепенно избавляет голову и лицо Индржиха от избытка шерсти, тоже приятно. Ян с удовлетворением замечает вновь открывшиеся взгляду кончики ушей, вновь обнажившиеся губы, вновь проглядывающийся подбородок. Чем больше в Яне вина, тем больше ему нравится то, что он видит. К моменту, когда цирюльник откланивается, жизнь в глазах Яна вообще на диво хороша, и Индржих, чёрт бы с ним, тоже — хотя бы за компанию.       Клара уже второй раз подливает горячей воды в бадью, в которой нежится с кружкой вина Ян, когда Индржих наконец встаёт с колченогого табурета и со стоном разминает затёкшие ноги.       — Иди сюда, — нетерпеливо командует Ян, — я посмотрю поближе.       Индржих вздыхает, но слушается. Стригли и брили его уже в одних подкатанных брэ, поэтому раздеваться нет нужды. Сцапав со стола наполненную согретым вином кружку, он перелезает через бортик бадьи, опускается в тёплую воду, покорно терпит, пока Ян рассматривает его посвежевшее лицо вблизи, нагло командуя повернуть голову то влево, то вправо. Всё равно Индржих слушается только в половине случаев, приказами Ян может сыпать сколь угодно щедро.       — Красота, — наконец довольно заключает Ян. Вдосталь насладившись смешно расширившимися глазами Индржиха, вкрадчиво добавляет: — Если упиться дешёвым вином, потушить лучины и спиной развернуть — особенно.       Клара хихикает, Индржих, тут же расслабившись, отмахивается от него рукой с кружкой — вино хлещет через край, пахучими кляксами расплёскивается по дощатому полу.       — Не представляю всё-таки, друг мой, как бы жил в монастыре я, — вздыхает Ян.       — Недолго, но насыщенно?       — Ха, курва, ха. — Индржих прав, и Ян это знает. — Без вина, без костей, без жареных перепёлок и без мыльщиц… Бр-р!       Индржих согласно угукает, прячет улыбку в кружке. Кажется, он твёрдо намерен догнать Яна в его приятном, дурманящем опьянении как можно скорее. И кто такой Ян, чтобы его судить? После трёх недель в монастыре! Без вина, костей, перепёлок и мыльщиц!       Повторив это мысленно, Ян содрогается ещё раз: его чрезмерно живое воображение рисует безрадостные, серые и полные бесполезной работы дни слишком ярко. Поёжившись в воде, Ян отхлёбывает из кружки и принимается рассуждать вслух:       — Допустим, без вина я бы ещё прожил…       — …пару дней, — бормочет себе под нос Индржих.       — Без костей — тем более, всё равно мне в них не везёт. Глядишь, мне б даже на пользу пошло.       — А месяц без вина тебе на пользу б не пошёл?       Ян отхлёбывает ещё, широко улыбается:       — Ты не представляешь, какой дрянной у меня делается характер без регулярных возлияний.       — Что, — притворно ахает Индржих, — может быть ещё дряннее нынешнего?!       — Я тебя точно когда-нибудь отправлю в колодки, — веселится Ян, тыкает в его сторону кружкой. — Если не за оскорбление шляхтича, так за то, какими преступно отвратительными клочьями у тебя растёт борода.       Индржих давится вином от смеха. Ян с улыбкой лезет было в свою кружку, обнаруживает, что в ней пусто, и не глядя протягивает Кларе.       — Что там дальше… А, перепёлки! Это вообще смешно: если подвалы со снедью там действительно толком не запираются, то я не понимаю, в чём проблема и почему там каждую ночь не выстраивается очередь из крайне упитанных и довольных жизнью монахов.       — Проблема в том, что в подвале перепёлок тоже нет, — хмыкает Индржих, откинув голову на край бадьи. — Или в том, что если уставщики начнут замечать упитанных послушников в каких-то подозрительных количествах, то замки на подвальных дверях появятся довольно быстро.       Ян легкомысленно машет рукой. На полпути в ней появляется кружка со свежим вином, и Ян напоминает себе оставить Кларе лишний грош, когда они будут уходить. Или уползать, если вечер пройдёт достаточно хорошо.       — Всё равно с отсутствием вкусной еды смириться как-то можно, я так считаю. Если, конечно, не мести при каждом удобном случае со стола всё до последней луковицы, как некоторые.       — Понятия не имею, почему в монастырь тогда поехал я, а не ты, пан. Тебя послушать, так ты хоть сейчас готов…       — В том и дело, что ты меня не слушаешь! — всплёскивает свободной рукой Ян. — Я не готов, и не из-за перепелов, выпивки и костей — а сугубо из-за мыльщиц! Слабость плоти во мне… хм, сильна. Слабость сильна. Это имеет смысл?       Пока Ян раздумывает над этим философским — после третьей-то кружки вина — вопросом, Индржих что-то согласно мычит себе под нос и сползает в бадье ещё ниже, прикрыв глаза. Ян великодушно прерывает ход своей мысли, всерьёз опасаясь, что если с Индржихом не разговаривать, то он, утомлённый долгой дорогой и разморенный горячей водой да вином, уснёт прямо в бадье.       — Тридцать дней без бабы. Это же кошмар, пытка, геенна…       — Я не уверен, но, по-моему, это богохульство, — сонно бормочет Индржих.       — Месяц без женщины?       — Сравнение месяца без женщины с адом. — Индржих зевает, протягивает Кларе опустевшую кружку. — Живут же там как-то люди, в монастырях. Да и в деревнях, знаешь, тоже…       Ян фыркает:       — Расска-а-азывай. Бывал я в этих ваших деревнях: ни одного сеновала, чтоб он не ёбанный-переёбанный был, не видел. Вот тебе, Индро, сколько лет?       Индржих, подумав, осторожно отвечает:       — Двадцать один. — Забирает у Клары наполненную кружку, кивает мыльщице в знак благодарности и тихо-тихо добавляет: — Вроде бы.       — Скольких девок ты за последние лет… получается, пять-шесть завалил на своём скалицком сеновале?       Индржих молча болтает кружкой, вдруг крайне заинтересованный переливами вина в свете лучин. Сонливость с него как ветром сдувает.       — Трёх, — наконец отвечает он, ощутимо каменея в плечах.       Ян прищуривается. Захмелевшим взглядом цепляет медленно краснеющие кончики ушей, опущенный взгляд, угрюмую линию губ.       Индржих ему врёт. И как всегда — плохо.       — Ах ты курвин сын, — сообразив наконец, в чём дело, с искренним возмущением выдыхает Ян. — И ты молчал?!       Индржих зажмуривается так, словно сейчас наяву претворяется какой-то его страшный кошмар. Надо отдать ему должное, он пытается врать дальше, почти непринуждённо пожимает плечами:       — Не возьму в толк, пан, о чём т…       — О том, что ты, курва драная, ни разу с девкой не был и всё это время молчал! Клара!       — Пан Ян, — в голос стонет Индржих, — я тебя прошу, только не надо…       — Ты мне ещё поуказывай, что надо, а что нет, — огрызается Ян и вручает подошедшей к нему Кларе кружку с вином, чтобы бодро потереть руки. Живой ум его разгоняется, продираясь через лёгкий хмельной туман, идеи лезут в голову одна другой быстрей. — Комнату нам… а хотя нет, кровать и тут есть, пускай не бог весть какая. Тогда девку. Жденку или ту, высокую, Анету. Правда, у ней один глаз косой и заячья губа — но дарёной мыльщице в зубы не смотрят, да, Индро?       Вдоволь насмеявшись над Индржихом, спрятавшим горящее лицо в ладонях, Ян берёт руку Клары в свои и уже чуть серьёзнее добавляет:       — Позови Ленку.       — Занята, мой пан, — склоняясь в извинительном полупоклоне, с сожалением говорит Клара.       — Так а мне-то какое дело? — с лёгким раздражением отмахивается Ян. — Выпни с неё очередного козопаса, а начнёт выделываться — так и скажи: пан Птачек послал, велел всякому, кто препятствовать будет, в жопу кочергу пих… Хотя нет, стой! Нехорошо. Мыться ей ещё после козопаса. И кочергу жалко. — Подумав немного, Ян вскидывает на терпеливо ждущую Клару горящий взгляд: — А Марта как, свободна?       — Свободна, мой пан.       — Пан Ян… — снова пытается подать голос Индржих. Наивный. Но это Ян скоро исправит.       — Отлично! Беги за ней, предупреди, что у нас за дело. Вина и ягод ещё, сыра с хлебом тоже.       Когда Клара проходит мимо его стороны бадьи, отчаявшийся Индржих тянется к ней через бортик:       — Клара, ну хоть ты!..       — Прости, Индро, — смеётся она, ловко увиливает из его рук, — если пан Ян что велит — мы люди подневольные.       — Тебе бы, Индро, поучиться, — заявляет довольный Ян и шлёт в спину Кларе воздушный поцелуй. Индржих ругается так грязно, что всё оставшееся время до прихода Марты Ян сидит молча: он искренне впечатлён.

***

      Когда Марта присаживается рядом с Индржихом на кровать, он ощутимо напрягается. Как по Яну, так было б от чего: Марта ладная, маленькая и округлая в самых нужных местах. Но когда она проводит пальчиком не по ладони Индржиха, а по его бедру, медленно подбираясь к паху, даже Ян видит, как Индржих сжимается изнутри, подбирается испуганным зверьком.       — Ебёна матерь, Индро! — рявкает Ян, со скрещенными на груди руками присевший на край уже остывающей бадьи. — Перед тобой красивая девка или драный половец в женском платье?       Марта прикрывает улыбку ладошкой. Индржих хмуро на неё косится, извиняется и подходит к своему пану.       — Послушай, — не дав ему открыть рта, тихо говорит Ян, на сей раз без улыбки. — Если ты правда не хочешь, скажи. Насильничать тебя я не собираюсь. Шутки шутками, а…       — Я хочу. Вроде бы. Я не знаю! — Пока Индржих собирается с мыслями, Ян терпеливо ждёт. Молча — чем, видимо, пугает Индржиха ещё больше. — Наверное, всё-таки хочу.       — Так в чём тогда дело?       — Не при тебе же мне её…       — Ты за кого меня принимаешь? — прищуривается Ян. — Как только я выйду за порог, ты тут же перетрухаешь и сунешь ей все свои гроши, чтоб она мне соврала, или пообещаешь достать её козу с дерева!       — Какую ещё… чего?! Козу с дерева? — переспрашивает явно опешивший Индржих.       — А что, ты обычно по каким-то более осмысленным делам тут носишься? Про ужицкую проповедь тебе напомнить? Или про ратаевского палача? Или…       — Ну я при тебе не могу, уйти ты отказываешься, — уже явно раздражённый, огрызается Индржих. — Получается, тупик.       — Получается, ты идёшь сейчас со мной на эту кровать, молчишь и смотришь. Ты молодой, здоровый как бык парень — рано или поздно захочешь и втянешься. — Глядя на вмиг сбледнувшего с лица Индржиха, Ян ободряюще хлопает его по плечу и разворачивается к кровати. Задумчиво добавляет: — Я бы втянулся.       Не обращая больше на Индржиха никакого внимания, Ян бодро марширует к кровати. Марта улыбается ему так же, как всегда: очаровательно и в меру дерзко.       Ян шутливо подаёт ей руку и помогает встать с постели. Через голову стягивает с неё платье и, не удержавшись, тут же прикипает ладонями к талии, к мягким бёдрам. Чувствуя её руки на своих плечах, Ян опускает её спиной на кровать, придерживает под лопатками и ягодицами.       Уже почти коснувшись её губ своими, Ян громко спрашивает:       — Тебе там всё видно?       Индржих отвечает не сразу.       — Да, — тоном «нет, но пошёл ты на хер» говорит наконец он. Ян на миг оборачивается и окидывает взглядом его так и торчащую у бадьи фигуру, насупленное лицо, скрещенные на голой груди руки.       — Хорошо. Тогда смотри и мотай на… а хотя не на что. — Ян поворачивается к улыбающейся Марте и доверительно сообщает ей прямо в рот: — Сбрили.       И целует её смеющиеся губы.       Поцелуй напитывается жаром и звоном быстро: Ян сам не успевает сообразить, как его рука ныряет Марте между ног и оглаживает её там. Девушка тихонько мычит ему в губы, доверчиво разводит колени, и Яну приходится силой давить в себе желание навалиться на неё сверху, прижать всем своим телом к кровати. Вместо этого он скатывается вбок, не отнимая пальцев от Марты, и бесстыдно просит:       — Раздвинь ещё шире, красавица. Хочу, чтобы ему было видно всё.       Индржих у него за спиной фыркает. Как будто на шаг ближе прежнего — или Яну кажется?       Он не проверяет. Ещё раз целует Марту в губы, потом накрывает ртом её маленький подбородок, щёку, ухо; языком кружит по полупрозрачной, усыпанной веснушками шее. Совсем слегка прикусывает беззащитное горло, зубами сжимает запертый внутри тихий стон.       Марта ёрзает под ним, сводя брови, и Ян, чертыхнувшись на выдохе, отнимает руку от её бёдер. Суёт в рот пальцы, смачивая слюной, возвращает руку обратно ей между ног — Марта округляет губы в беззвучном, чудесном «о-о».       Ян слышит, как скрипит кровать, и только потом краем глаза видит придвигающегося к Марте с другой стороны Индржиха. Мельком смотрит: чуть потемневший, сосредоточенный взгляд Индржиха направлен Марте между ног, на кружащие там пальцы Яна, сильные, умелые, в нужных местах грубоватые.       Руки Марты тянутся к брэ Яна. Он со смешком подцепляет кончик её носа своим, чмокает в губы:       — Думаешь, пора? — мотает головой в сторону молчащего Индржиха. — Не сбежит?       Марта окидывает Индржиха одним-единственным взглядом.       — Нет. Не сбежит.       Ян выдыхает ей в шею: «Тогда давай», — и приподнимает бёдра, позволяя девушке стянуть с него брэ. На Индржиха Ян не смотрит, но, судя по звукам, он остаётся на месте, даже когда Марта отбрасывает брэ на пол, а Ян вновь приникает к её боку, уже полностью голый. Полутвёрдый член, стоит Яну потереться о её покатое бедро, твердеет окончательно.       Хорошо.       Когда Ян, вновь спустившись поцелуями по шее и груди Марты, мягко прихватывает ртом её сосок, то чувствует, как она выгибается, — не только вверх, но и вбок. Слышит у себя над головой голос Марты, на выдохе, почти умоляющий:       — Иди к нам, Индро. Пожалуйста.       «И как я сам не догадался? — с ухмылкой думает Ян, благодарно прикусывает сосок Марты зубами, ладонью оглаживая её поджимающийся живот. — Безотказный способ: найди бедную девушку, заставь попросить о чём-то Индро — и он с крыши Пиркштайна спрыгнет, но сделает».       Ян различает шорох одежды, шелест сминаемой простыни. Благоразумно не поднимает взгляда, уткнувшись лбом Марте в рёбра. И всё равно срывается, услышав громкий, почти удивлённый стон. Низкий. Мужской. Индржиха.       Вскинув голову, Ян видит — впервые так близко, — как губы Марты обхватывают член другого мужчины. Подняв глаза на Индржиха, пристроившегося чуть сбоку и упирающегося рукой в стену за кроватью, она сжимает во рту розовую, крупную головку, пропускает глубже, и глубже, и глубже…       Ян отводит взгляд. Снова припадает к груди Марты, широко и мокро лижет её сосок. Но уши зажать не может и потому слышит, как от гортанного стона Марты у Индро перехватывает дыхание. Как он начинает дышать быстрее, как скребёт короткими ногтями по деревянной стене…       На ум приходит тревожная мысль. Даже две.       — Я вас прерву.       Оставив на груди Марты последний поцелуй, Ян касается руки Индржиха, привлекая его внимание. Тот дёргается, смотрит через плечо шальным взглядом, но с кровати не падает, не орёт и даже не отшатывается.       Отлично.       — В сторону. Потом ей между ног, — командует Ян, укладываясь на спину посреди кровати. Глядя на Марту, хлопает себя по груди. Девушка устраивается между его разведёнными бёдрами, откидывается спиной ему на грудь, расставляет ноги.       — Индржих, — тихонько зовёт своего пажа Ян. Индржих переводит чуть затуманенный взгляд с живота и груди Марты на лицо Яна. — Две вещи. Слушаешь?       Индржих кивает.       — Во-первых, раз нас тут двое… хм, крупных мужчин на одну, — Ян коротко целует Марту в висок, — маленькую девушку, я думаю, понятно, что мы будем с тобой друг на друга смотреть, иногда случайно касаться. Так?       Индржих молчит.       — Это нормально, — сглотнув, продолжает Ян. Он почему-то начинает нервничать сам — чувство незнакомое, странное, неуместное… особенно в постели. И особенно рядом с Индржихом. — И между нами всё тоже будет нормально, да? Без подозрений, обвинений, лишних надумываний. Да?       В виске глухо, тихо стучит: «Скажи да. Скажи мне да».       — Да, — еле слышно говорит Индржих, глядя Яну в глаза. У Яна отлегает от сердца, на губы так и просится улыбка. — Во-вторых?       — Во-вторых, первые разы не отличаются… хм, продолжительностью, — с ухмылкой мурлычет Ян. И, тоже неотрывно глядя Индржиху в глаза, заканчивает: — Если почувствуешь, что близко, — скажи мне, я на время заберу её у тебя.       Зрачки у Индржиха — как две бездонные пропасти. Жрут радужку, жрут отсветы лучин. Он тяжело сглатывает и едва заметно кивает.       — Хорошо… — выдыхает Ян.       Он ведёт рукой поперёк живота Марты, гладит и сминает кожу, трогает пальцами, опаляет дыханием её плечо. Ладонь замирает над её пупком, пальцы направлены вниз, к кучерявому лобку.       — Индро, ты хочешь попробовать Марту ртом?       Индржих смотрит сперва на Марту, потом на Яна. Открывает было рот…       — Я помогу, — невесть зачем добавляет Ян.       И тогда Индржих медленно кивает.       Ян смотрит. Смотрит и не может отвести взгляда. Когда лохматая, встрёпанная голова Индржиха опускается Марте между бёдер, он, сам того не осознавая, перехватывает девушку крепче, прижимает к своей груди.       — Вот там, — тихо говорит Ян, кладя подбородок Марте на плечо, чтобы видеть Индржиха чуть лучше. — Смотри, Индро.       Его опытные, чуткие пальцы на ощупь находят нужное: скользят по лобку Марты, оглаживают курчавый русый пушок, медленно стекают ниже. Цепляя кончиками пальцев влажный, вязкий жар у неё между ног, Ян ласково гладит девушку там, чуть надавливает. Марта со стоном откидывает голову ему на плечо, мягкая и тёплая в его руках, у него на груди.       Ян видит только бешеные, голодные глаза Индржиха, его внимательный взгляд, направленный Марте между ног.       Сладко, тягуче улыбнувшись, Ян скользит пальцами выше, нажимает совсем легко, едва ощутимо трёт подушечками. Чуть повернув голову, целует Марту в шею, щупает губами её пульс — на вкус как вино и похоть.       — Тут хорошо? — шёпотом спрашивает он. Марта, зажмурившись, рвано кивает. Не прекращая пятнать её шею и плечо поцелуями, Ян вновь искоса смотрит вниз, на Индржиха. Чуть громче, уже для него, говорит: — Видишь, где мои пальцы? Там ей хорошо. Прижмись к ней там губами, погладь языком, поцелуй, как в губы, — ты сам поймёшь, если ей понравится.       Индржих вскидывает на него взгляд, и на миг Ян замирает прямо посреди очередного поцелуя. Чувствуя под губами заполошно трепещущую венку у Марты на горле, он смотрит в почти чёрные глаза Индржиха.       Взгляд нечитаемый. Тяжёлый от страсти, вина, возбуждения, внутреннего жара.       А затем Индржих, безмолвно кивнув, послушно склоняется Марте между ног, и Ян закусывает губу, задерживает дыхание. Разводит пальцы для него, раскрывает нежные складки, обнажает Марту.       Когда Индржих губами прижимается к ней, когда Ян чувствует меж своих пальцев его горячий, мокрый язык, Марта стонет — слава богу, достаточно громко, чтобы заглушить стон Яна. Позорный, тихий и изломанный.       Чувствуя, как невольно напрягаются его собственные бёдра, сжимающие Марту с боков, Ян всё же находит в себе силы усмехнуться и легонько, игриво прикусить мочку её уха:       — Не надо только твоих обычных спектаклей, хорошо? Как мы научим моего милого друга чему-то, если ты не будешь честна?       — П-правда… — запинаясь, бормочет Марта. — Правда хорошо, мой пан.       Яну тоже.       Мягкие, неопытные губы Индржиха ласкают Марту, вырывая из неё стон за стоном; его не в меру длинный язык то и дело цепляет пальцы Яна. Паныч свободной рукой приподнимает её налитую, округлую грудь, перекатывает пальцами твёрдый сосок. Марта вскидывает бёдра — несильно, но ощутимо; её мягкие, нежные ягодицы прижимаются к стоящему колом члену Яна.       — Аккуратнее, красавица, — дрожащим выдохом шепчет Ян. Легонько щиплет девушку за сосок, языком слизывает стон с её нижней губы. — Мы же не хотим сломать моему пажу нос?       — Всё хорошо, — хрипло говорит Индржих снизу, на мгновение поднимает голову, чтобы поцеловать изнанку девичьего бедра. Ян видит его мокрый подбородок. Ян видит, как его рот оставляет на бледной коже влажный след, смешивает и смазывает в единый отпечаток слюну, пот, горячие соки. У Яна сводит живот сладкой судорогой, почти больно.       Он прижимает разведённые, мокрые пальцы крепче, коротко трёт вверх-вниз, второй ладонью вновь приобнимает грудь Марты.       — Тогда продолжай, — говорит он, с трудом проталкивая слова через пересохшее горло.       Индржих вновь накрывает ртом его пальцы, зажатую между ними напряжённую, мокрую от слюны и желания плоть. Постанывая и вздыхая, девушка сама движется ему навстречу, ягодицами ласкает член Яна, выгибается на нём, под его ладонью у неё на груди.       Ян чувствует пальцами язык Индржиха. Слышит звуки — хлюпающие, вязкие, — с которыми он вбирает в рот плоть. Грудью чувствует, как Марта дрожит, как у неё внутри рождается очередной вибрирующий стон, как он выкручивает и изламывает её, бьёт под колени, стискивает низ живота напряжением.       — Хорошо, — не узнавая собственного голоса, потемневшего и потяжелевшего, говорит Ян. Он смотрит на Индржиха, на его прикрытые глаза. — Чувствуешь, как ей хорошо?       Индржих согласно мычит — Марту выгибает у Яна на груди.       — Хорошо… Ей очень хорошо. — Ян облизывает пересохшие губы, целует Марту в плечо. — И это с ней делаешь ты, Индро.       Яну кажется, что на миг Индржих жмурится чуть крепче. Яну кажется, он слышит тихий, задушенный стон.       — Ну же, посмотри, что ты с ней делаешь. Открой глаза, Индро, посмотри на Марту. Посмотри, как ей с нами — с тобой — хорошо.       Индржих открывает глаза и смотрит. На Яна.       Продолжая оглаживать Марту языком, прихватывать губами набухший комочек плоти между пальцев Яна, вбирать его в рот снова и снова — он вскидывает глаза и смотрит на своего пана.       — Умница, — одними губами шепчет ему Ян, — умница. Хороший мальчик.       Индржих вдруг жмурится и отстраняется, тяжело дыша. Ян замечает, что он торопливо направляет руку себе между ног, но что именно он делает, — не видит.       — В чём дело? — придерживая Марту и рассеянно продолжая гладить её пальцами там, где до этого был язык Индро, спрашивает Ян. Ещё не обеспокоенный, но уже близко к этому.       Жадно хватая воздух раскрытым ртом, Индржих поднимает голову. Снова встречается с ним взглядами.       — Ты сказал говорить, если будет… близко. Я говорю.       Ян на миг прикрывает глаза. У него самого сейчас от этого признания, от понимания — разноцветные круги под веками.       Ему почти хватило одной похвалы. Ох, Индро…       Кончиками пальцев размазывая горячую от дыхания Индржиха слюну у Марты между ног, Ян второй рукой перехватывает девушку поперёк талии и мягким рывком поднимает выше. Стискивает зубы, когда она, расслабленная и податливая, проезжается по его твёрдому члену.       Теперь он не видит Индржиха из-за плеча Марты, и в голове немного проясняется. Ян не уверен, что ему это нравится. Откинув голову на подушки, он смотрит в потолок и говорит:       — Я могу начать, показать тебе, как надо. А могу просто ласкать её пальцами, пока ты не будешь готов продолжить. Выбирай.       У Яна есть третий вариант: самому стечь по кровати вниз и прижаться ртом к месту, где был рот Индржиха; повторить движения его языка; смешать его слюну со своей; собрать её на пальцы и слизать. Ян сам не знает, почему этого не делает.       Зато точно знает, что лукавит. Зачем ему показывать Индржиху, «как надо»? Даже малые дети, даже животные знают как. Разогреть женщину пальцами и ртом — тут да, ещё можно притвориться, что без его объяснений Индржих не разобрался бы или разбирался бы долго. Но уж не разобраться, куда пихают член девке между ног…       Почему он молчит?       — Индро?..       Молчание. Ян почти уже готов ссадить Марту с себя и закончить вечер, когда наконец слышит негромкий голос Индржиха:       — Начинай.       Ян выдыхает через нос и больше не медлит. Направляет ноги Марты так, чтобы те оказались у него по бокам, подбирает собственные колени вверх, чуть сползает на кровати. Велев Марте приподняться, пропускает руку между их телами. Коротко ныряет пальцами в тугой, мокрый жар у девушки между ног, потом, выпуская воздух через стиснутые зубы, смазывает этими же пальцами свой член.       Направляя себя в Марту, раздвигая тесноту у неё внутри напряжённой, набухшей головкой, Ян слушает тяжёлое дыхание Индржиха. Оглаживает её податливый живот, мягкие бока — и только чудом успевает прикусить язык и не шикнуть на неё раздражённо, когда она стоном заглушает чужое дыхание.       В ней жарко и туго. В ней мокро. В ней был язык Индржиха.       Ян со стоном откидывает голову назад и толкается в Марту резче. Подкидывает бёдра раз, другой, находит размеренный и плавный темп. Придерживая девушку за талию, он вбивается в неё уверенными, отточенными движениями; в голове наконец-то — блаженная тишина, никакого дыхания, никаких потемневших глаз.       А потом Ян чувствует… что-то. Членом, на очередном толчке. Марта сверху дышит плотнее, срывается в короткие стоны, запрокидывает голову. В принципе, Ян понимает, что увидит, ещё до того как смещается чуть в сторону и выглядывает из-за её плеча.       Индржих трогает её пальцами прямо над местом, где в неё размашисто входит член Яна. Не веря глазам, Ян смотрит, как он подносит пальцы к губам, щедро смачивает слюной и возвращает руку туда, где соединяются тела Марты и Яна.       Этот… кузнечий сын поразительно быстро учится, в этом ему не откажешь.       Закусывая очередной позорный скулящий стон, Ян валится назад, на спину, лишь бы ничего не видеть. Но он всё ещё слышит, как Марта вскрикивает от удовольствия, и всё ещё чувствует, как на некоторых, особенно резких толчках пальцы Индржиха соскальзывают и мимолётно мажут по его члену, по влажной и плотной вене на стволе.       Ян слышит протяжное «м-м» и далеко не сразу узнаёт собственный голос. Отрезвляют только боль в закушенной губе и слабый привкус крови во рту: прокусил.       Марта вдруг ойкает, со смехом падает назад, обратно на грудь Яна — и явно ощущается тяжелее обычного.       — Какого… — выдыхает Ян, но затыкается на полуслове. Потому что затылок Марты прямо у него перед носом перехватывает знакомая широкая ладонь, вторая такая же вминается в подушку сбоку от лица Яна. Большой палец случайно цепляет его щёку, тут же отодвигается.       «Он её целует, — запоздало понимает Ян. — Он навалился на неё — на нас — сверху и целует. Её. Не нас».       Мысль какая-то идиотская. Ян, впрочем, на свой счёт не обманывается: он идиот и есть.       Так и придерживая Марту за затылок, Индржих отрывается от её губ, облизывает свои, утыкается носом ей под ухо — прямо над лицом Яна. Целует её там, под розовеющей раковиной, накрывает ртом родинку, языком ведёт ниже по шее, вдоль трепещущей голубоватой венки.       И не отрываясь смотрит Яну в глаза. Так близко.       — Я готов.       — Я догадался, — хрипит Ян. Вообще-то под ними двумя тяжело. Вообще-то Яну на это плевать.       На мгновение мелькает совсем уж позорная мысль: предложить Индржиху взять Марту прямо так, на Яне, пока он сам ещё внутри. Он знает, что Марта выдержит; знал ещё в тот момент, когда просил Клару позвать именно её. Но Ян быстро отметает эту мысль в сторону, морщится: во-первых, Индржих не согласится мучить девушку, во-вторых, Яну тоже не доставляет удовольствия мысль о том, что ей будет по-настоящему больно. Ему нравится красоваться и выделываться в постели — не причинять страдания. Нравится делать так, чтобы мыльщицы потом неделю перешёптывались у него за спиной и сами вызывались уйти с ним в купальню, а не тянули лучины: кому короткая, та с панычем. Ян самолюбив до крайности, порой до слепоты, но истинной беспощадной жестокости в нём нет.       Глядя в тёмные глаза Индржиха, Ян выскальзывает из Марты. Взглядом велит Индржиху отодвинуться, а Марте — вслух — перевернуться. Она охотно слушается, понятливо сползает по его телу вниз, вставая на коленки и вздёргивая вверх задницу.       — Прошу, — улыбается Ян, одну руку кладя на затылок девушке, устроившейся между его раскинутых ног, а второй проводя по её изогнутой спине. От лопаток вниз, дальше, по талии, докуда хватает длины руки — к замершему над ней Индржиху.       Марта времени тоже не теряет: обхватывает член Яна губами, берёт в рот головку, гладит языком, заводит за щёку, обнимая теплом. В ней так хорошо и мокро, что Ян чуть не пропускает момент, когда Индржих наконец отмирает.       Одной рукой придерживая девушку за талию, второй он направляет себя внутрь. Толкается плавно, мягко — и входит почти без сопротивления. По влажному, разгорячённому… по растраханному Яном.       Марта скулит на его члене, давится болезненным выдохом, и Ян понимает, что слишком сильно стиснул кулак, в котором до того сжимал волосы у неё на затылке. Ослабив хватку, он свободной рукой гладит девушку по подбородку, кладёт большой палец ей на щёку, ощущая там, в вязкой тесноте её рта, контур своего члена.       Она ведь хорошенькая. Послушная и сметливая, с приятным смехом и красивым молодым телом. Почему Ян не хочет смотреть на неё сейчас, ублажать её сейчас? Почему он не может заставить себя отвести взгляд от Индржиха, замершего над ней после первого толчка внутрь? Почему Ян смотрит, как вздымается его грудь в неглубоких, судорожных вдохах-выдохах? Почему Ян…       Потому что Индржих смотрит на него из-под полуопущенных век, пьяный от удовольствия, которое испытывает впервые в жизни, и одними губами шепчет: «Хорошо».       Потому что Яну тоже становится хорошо.       Потому что секс, его интимное таинство, его пот и соки, его звуки, его первобытно-звериное наслаждение Ян делит с кем-то другим тоже впервые.       Не с кем-то другим даже, нет. С Индржихом.       Как с ним, Яном Птачеком, хорошо мыльщицам, он уже видел. Как с ним может быть хорошо Индржиху — ещё нет.       Комнату наполняют спёртый воздух, разлитое в нём напряжение, похоть и пары вина. Комнату наполняют звуки: шлепки кожи о кожу, тихие стоны трёх голосов, сплетающихся в музыкальный штрих, — текучее деташе, обрывистое стаккато.       Когда Марта пропускает его член глубоко-глубоко и стонет на нём, сжимая головку мелко вибрирующим горлом, Ян шумно выдыхает ртом. Обмахивает языком губы, ищет взгляд Индржиха своим и находит. Держится за него, цепляется крепко-накрепко, дробит горлом тихое «о» на каждом толчке Индржиха, из-за которого Марта насаживается на член Яна ещё чуточку глубже.       В глазах Индржиха — внимательный, ровный жар. Низкое пламя, расплавленный зрачок.       Ян обнимает голову Марты ладонями, поспешно снимает её со своего члена, потому что ещё один миг, ещё один взгляд — и Ян не удержится. Он ужом выкручивается из-под девушки, встаёт на колени сбоку и, одной рукой наглаживая член, второй прочерчивает линию по её спине, от плеча до изгиба поясницы. Под его пальцами рассыпаются мурашки, теплеют родинки и брызги веснушек. Под его губами, когда он повторяет этот путь ртом, — гладкая кожа и кипуче-жаркий даже на вкус румянец.       Индржих, крепко держащий Марту между талией и бёдрами и до того вбивавшийся в неё широкими толчками, начинает путаться в ритме, когда лицо Яна замирает над ягодицами девушки. Оглаживая рассеянной рукой её напряжённо согнутые ноги, Ян бесстыдно смотрит вниз — Индржих тоже смотрел, пока ласкал Марту пальцами; Ян просто платит тем же.       Он видит, как увитый веной член Индржиха входит в раскрытое, розовое от притока возбуждённой крови лоно. Как на толстом, налитом стволе блестит влага, как она каплями оседает на густых волосах у основания члена. Ян смотрит во все глаза. Смазанно чмокает Марту в ягодицу, чуть прихватывает зубами. Поднимает взгляд на Индржиха — зачем-то, — уже точно зная, что тот смотрит только на него.       Ян медленно переводит взгляд с глаз Индржиха на его приоткрытый рот и облизывается.       Индржих облизывается в ответ — вряд ли сам то осознавая. Но Яну вполне хватает и этого, чтобы решиться.       Он выпрямляется рывком. Одну руку кладёт Марте на затылок и аккуратно, но твёрдо вжимает её в кровать, не давая повернуть голову даже случайно; второй рукой торопливо тянется к Индржиху, обхватывает дрожащими пальцами за загривок, тянет на себя.       И только от того, с какой готовностью, с каким жадным нетерпением Индржих ныряет в поцелуй, Ян кончает.       Это несправедливо. Его рвёт на части, колотит спазмом, выламывает всего между напряжением внизу — и Индржихом сверху. Он не успевает прочувствовать, он не успевает осознать, прикоснуться к себе, он… Перед глазами всё меркнет, дыхание сбивается, кровь пульсирует в жилах бешеным током. Слабо постанывая Индржиху в рот, ловя его горячие губы языком, крепко вцепившись в его мокрый от пота загривок, Ян изливается Марте на ягодицы. Горячие, тянучие капли рассыпаются по её коже, испятнанной краснеющими отпечатками; вязнут на пальцах Индржиха, впившихся в плоть её бёдер.       Ян не может до себя дотронуться: не может отпустить Марту, потому что это опасно, и не может отпустить Индржиха, потому что это выше его сил. Без пальцев, привычно обхватывающих под головкой и уверенно выжимающих семя, оргазм длится дольше, накатывает рваными волнами, удушливым комом стискивает горло, мучает, ошпаривает, длится, длится, длится…       Наконец, коротко и жарко выдохнув, Ян цапает зубами нижнюю губу Индржиха, легонько оттягивает. Проглатывает чужой исступленный полустон-полувздох и приоткрывает глаза, сыто смотрит на Индржиха из-под ресниц. На его залитое румянцем лицо, на мокрый от пота лоб, к которому кольцами липнут волосы. На бешеные, полубезумные глаза. На приоткрытый рот, на судорожно трепещущие крылья носа, со свистом втягивающие разгорячённый, густой, горький от похоти и пота воздух между ними. Индржих тянется к нему всем телом, Ян видит, как у него начинают закатываться глаза, как по крепкому телу сыплется дрожь.       И, понимая, что голова сейчас работает только у него, Ян его останавливает. Сжимает его загривок — на то, чтобы удержать Индржиха на месте, требуется неожиданно много усилий — и оттягивает назад, вынуждая задрать голову. На раскрасневшемся, мокром от пота лице Индржиха боль мешается с наслаждением, кислит обидой. Ян молча кивает вниз, на Марту, послушно отвернувшуюся и только постанывающую в подушку под его рукой. Но кто знает, когда послушание ей изменит?       Ян не уверен, что Индржих понимает. Его пронзительно синие и обычно ясные глаза сейчас так затуманены желанием, что в них не видно ни следа разумной мысли. Что ж… Ян рывком заставляет его запрокинуть голову ещё больше, провожает взглядом чужой кадык, судорожно прокатывающийся под кожей горла, когда Индржих сухо сглатывает. Не удержавшись, быстро наклоняется и коротко, влажно прикусывает его за подбородок. Тихо спрашивает у самого уха:       — Не в неё, ты же знаешь?       Индржих неожиданно громко стонет, давится воздухом, путаясь в словах и звуках: «да», «я», «пан», «Ян», — больше не разобрать. Отпустив его, Ян поспешно кладёт ладонь на талию Марты, плавно тянет прочь от Индржиха. Тот, надо отдать ему должное, и сам почти успевает: быстро ведёт руку вниз, вытаскивает член и с мокрым горловым всхлипом кончает, едва себя коснувшись.       Ян смотрит как заворожённый. Смотрит, как напрягаются и дрожат мышцы чужого живота; как дёргается тяжёлый член в широкой ладони; как густые капли окропляют Марту, жгут её ягодицы и мешаются на её коже с семенем Яна.       Он хочет провести по этой влаге пальцами, смазать, слить воедино. Он хочет слизать эти белёсые струи с Марты языком дочиста. Он хочет спихнуть Марту с кровати и ловить их сам — языком, губами, лицом, щеками; хочет, чтобы они горячили ему рот, оседали на ресницах. Ох, сколько всего он теперь хочет…       Индржих облизывает губы, опуская голову. Почти растерянно смотрит на испачканные ягодицы Марты, почти извиняющимся жестом дотрагивается до краснеющих следов от своих пальцев на её теле…       Тяжело дыша, Ян наконец отнимает онемевшую руку от волос Марты. С усилием приваливается рядом с ней на локоть, проводит ладонью по своему вспотевшему лицу и откидывается на подушку, блаженно жмурясь.       — Ты в порядке? — мягко спрашивает Индржих. Ян лениво приоткрывает глаз, видит, что Индржих обращался к Марте, и вновь его закрывает. Расплавленная, размазанная по кровати жаром девушка что-то бормочет в подушку, Ян слышит усталый, натужный смешок Индржиха. Слышит, как он тяжело оседает на кровати у Марты в ногах; слышит, как он сглатывает: вязко и нервно.       Ага, значит, до него тоже начинает доходить, что они сделали. Вот что разрешение от семени животворящее с мужчиной делает…       Беззвучно усмехнувшись собственным мыслям, Ян косится на Марту, на отводящего виноватый взгляд Индржиха, вновь на Марту. Вздыхает и приказывает мыльщице:       — Уходи.       Она до сих пор пытается перевести дух и, кажется, не слышит. По крайней мере, Ян надеется, что дело в этом: сразу двоих простолюдинов с дурной привычкой нагло игнорировать панские приказы он в одной комнате явно не выдержит.       — Марта, уходи, — уже громче повторяет Ян. На это она наконец реагирует и вскидывает на паныча недоумённый, чуть ли не обиженный взгляд: Ян никогда особо не нежничал с ними после, но и вот так, не дав прийти в себя, ни разу из постели не выгонял.       — Мой пан, я что-то не так…       — Всё так, — почти искренне улыбается Ян. Краем глаза видит, как Индржих рассеянно гладит Марту по голени, как будто даже сейчас по привычке извиняется перед другими за злой язык своего господина. В груди у Яна тяпает тоскливой, давно знакомой болью — и отпускает. — Просто… не знаю, принеси вина. Приведи себя в порядок, распорядись насчёт свежей воды в бадью. Отдохни и возвращайся.       Ян вновь прикрывает глаза, медленно оглаживая пальцами свой живот. Слушает, как Марта встаёт, гремит ручкой ведра, пока обтирается; слышит, как она одевается. Как Индржих — естественно — ещё пару раз спрашивает, всё ли хорошо и не надо ли ей чем-нибудь помочь. Слышит смущённую, искреннюю улыбку в голосе Марты, когда та отказывается.       Хочется вздохнуть. Ян молчит.       Когда за Мартой закрывается дверь, он легко подхватывается с постели и босиком доходит до притворённого окна. Ведёт задумчивыми пальцами по щели между ставнями, шагает к двери. У неё, прикусив губу, оборачивается к Индржиху.       Тот, как и ожидалось, сидит на разворошённой кровати с несчастным видом и явно не знает, куда себя деть. Ковыряет пальцем дырку в простыне, а уши красные, как два маковых цветка.       — Индро, — негромко зовёт Ян. Индржих едва заметно вздрагивает от звука его голоса — как от лёгкой пощёчины. Не больно, а так, унизительно и обидно. — Подойди сюда.       Как ни удивительно, Индржих слушается с первого раза, колеблется всего одно короткое мгновение. Поднявшись и прикрывшись руками, неохотно подходит, глядя куда-то в пол под босыми ногами Яна.       — Посмотри на меня.       Индржих послушно поднимает взгляд. Неужели он теперь всегда будет такой покладистый? Ян ведь умрёт от скуки через неделю!       Он оглаживает взглядом лицо Индро: покрасневшие щёки, дорожки подсыхающего пота на висках, эти идиотские оттопыренные уши, помутневший от стыда и вины взгляд синих глаз. Он ничем не напоминает Индржиха, который несколько минут назад тянулся к Яну, несмотря на удерживающую его руку: требовательно приоткрыв рот, жадно заглядывая в глаза Яна своими.       Почти влюблёнными.       Яну не нравится то, что он видит сейчас. То, что он увидел тогда… Он пока не знает, что об этом думать. И выбирает ближайшие пару минут не думать вообще.       — Смотри, — говорит он и задвигает засов на двери. Индржих, проводивший движение его руки взглядом, сглатывает. У Яна в животе всё поджимается, и он тихо, почти шёпотом говорит: — Можно ещё раз… если хочешь.       Ян — точно хочет. Поцеловать его снова, голодно и мокро — или плавно, почти нежно, вдумчиво. Почувствовать его пальцы в своих волосах, прижаться спиной к двери под его напором, вклинить колено ему между ног — прямиком в мягкое, уязвимое.       Индржих медленно, неуверенно шагает к нему.       Ян хочет растечься под его руками по двери, оглаживая широкую спину ладонями. Перебирать пальцами по рёбрам, по твёрдым бокам, пояснице и поджарой заднице, мягко сжимать в руках ягодицы, наслаждаясь вырывающимся у Индржиха из горла беспомощным всхлипом.       Индржих делает ещё шаг. Если Ян сейчас вдохнёт очень глубоко, его грудь коснётся груди Индржиха, — настолько они близко.       Ян хочет, чтобы Индржих целовал его везде: его губы, щёки, прикрытые веки, виски. Чтобы поцелуи сыпались на Яна тёплым майским дождём, плавились у него на горле, на ключицах. В них было бы столько жадности — и столько боязливо-бесстрашной нежности, что у Яна от одной мысли подгибаются колени.       Индржих поднимает руку и едва ощутимо касается его щеки. Веки сами опускаются, хочется вжаться лицом в эту ладонь и замереть. Вместо этого Ян легонько поворачивает голову, оставляет на пальцах Индржиха невесомый поцелуй…       — Это ведь больше не повторится? — вдруг спрашивает Индржих.       Ян распахивает глаза и искоса смотрит на него. Вопроса он ждал: Индржих далеко не дурак, как бы иногда ни прикидывался. Но вот к такому тону — ни капли горечи, только тихое понимание — он готов не был.       — Я тебя поцелую, — не дождавшись ответа, вполголоса продолжает Индржих, — потом ты откроешь засов, вернётся Марта — и мы будем делать вид, что ничего не было. Ведь так?       Так. Но Ян почему-то не может сказать этого вслух.       Индржих мягко и неторопливо — нежно — оглаживает большим пальцем его губы, цепляет подушечкой нижнюю. Провожает это движение нечитаемым взглядом. И улыбается:       — Тогда нет, я, пожалуй, не хочу «ещё раз». Мне и одного… достаточно.       Индржих опускает руку и отворачивается. Яну почему-то кажется, что он только что надурил сам себя.       — Подожди, — окликает он Индржиха. Кусает губы, но почти сразу улыбается с нарочитой наглостью: — Скажи хоть, было хорошо? Для первого раза?..       Индржих улыбается в ответ:       — Было замечательно.       Он отворачивается снова, на сей раз окончательно, и уходит одеваться. Стискивая в потных пальцах ручку засова, Ян досадливо мотает головой. В грудине, под заполошно стучащим сердцем, слабо колет болью — Ян заученным жестом отмахивается от неё, шикает, и эта боль смиренно утихает, послушной охотничьей гончей укладывается у его ног.       До следующего раза, если он когда-нибудь случится.       Мимолётную надежду на это Ян с привычной наглой ухмылкой запирает на внутренний засов — одновременно с тем, как открывает засов на двери купальни.