люблю

В горле стоял комок невыплаканных слез и тошноты, из-за которого хотелось кричать. Глеб уже привык, что несмотря на всю терапию и улучшения состояния, это будет преследовать его долго на постоянной основе. Потому что не привык говорить и выговариваться, не рассказывал о каких-то мелких проблемах даже специалисту, говоря, мол «мелкое — значит неважное». И успешно игнорировал, что каждая такая капля собиралась в большой комок, застревающий в горле и не дающий вдохнуть полной грудью. Как сегодня. Поэтому Глеб сползал по стене спальни, едва находя в себе силы перебраться на подоконник, бездумно глядя на Москву за окном и затягиваясь нервно. На колонке негромко создает нужную печаль Пип, забытый винстон горчит на языке и оседает смолой в легких, а из окна тянет прохладой, и пусть, что двадцать градусов за окном. Мурашки по плечам бегут периодически, то от холода, то от мерзости на душе. По ощущениям — будто на плечи кинули трехтонное одеяло, а на горло накинули жгучую удавку, не дающую нормально сглотнуть горькую слюну. Новые таблетки еще не успели разогнаться, поэтому его пограничка давала знать о себе ярко — после мании, длившейся почти две недели, его с размаху уебало апатичным дерьмом с умным названием «депрессия». Раньше Глеб так и называл это состояние. Теперь только «дерьмо», только «блядская хуйня» вместо умных терминов. Потому что заебался. Завтра Минский концерт, большой сольник, на котором он должен быть трезв и адекватен. Поэтому алкоголь он даже близко не подпускал к себе, тем более порошок. Просил днем у аудитории посоветовать игрушки в попытке отвлечься, но насоветовали такой хуйни, что впору было выть. Глеб даже сообщения разобрал, некоторые лежали без ответа с декабря. Дела, за которыми можно было укрыть паршивость, закончились, и по-хорошему бы ему упасть на кровать и отключиться, чтобы быть бодрым завтра в самолете, на чеке и на концерте. Но дерьмовая апатичная хуйня не любила, когда её игнорируют, была тем самым «спокойно-догоняющим» для тревожного, избегающего Глеба. Поэтому дождалась, когда тот на секунду замрет у окна, и с размаха влетела пулей в затылок, сжала горло и грудь, сковывая в своих цепях. Сон? Да какой нахуй сон, когда все… никак. Раньше Глеб называл депрессией свои вечные слезы, истерики и желание ныть друзьям, женщинам и подписчикам о своей тяжелой жизни. Теперь он знал, что даже его попытки суицида не были депрессией. Ей было то, когда даже нет сил подумать о суициде. И, к счастью, пожалуй, в случае Глеба это было лишь эпизодом, а не затяжной, многомесячной базой. Да и таблетки, по словам врача, должны были хоть как-то выправить это ебаное, противное состояние. Но пока Глеб мог лишь безмолвно курить в открытое окно, замерзая и завороженно вслушиваясь в знакомые наизусть слова из колонки. Пока стук в дверь не прервал это печальное уединение. У него дежавю. И на подсознании он уже знал, кого увидит за дверью. Знал, что там стоит Серафим, запыхавшийся наверняка после концерта и лестницы, ведь лифт опять сломался. Знал, что в безупречно-голубых глазах будет опаска и осторожность, ведь после концерта так и не поговорили, ведь у одного — новые трек и клип, а второй свалил к родителям и деду с бабулей. Все, что с ними было за два года — тот разговор на кухне, толком ничего не решивший, и концерт, где орали друг другу «никогда» и вспоминали каждую строчку общих песен, почти выкрикивая их залу, а на деле — друг другу. И поэтому совсем не удивился, увидев кудрявого парня за дверью, разглядывая его пустыми черными глазами. И хмыкнул, когда Серафим, расслышав Пипа из комнаты, принюхался на автомате. Возгордился даже на секунду собой, что из меняющих сознание веществ в нем только привычный никотин и утренние таблетки от психиатра. — Проходи, — вместо приветствия бросил Глеб, вновь по привычке забирая сумку из рук, но в этот раз неся её в спальню в слепой надежде, что останется на ночь. Хотя есть ли смысл, если с утра самому Глебу уезжать? Вон, собственная полусобранная сумка стоит рядом. Все равно поставил на пол спальни в безмолвной мольбе, которую безошибочно считал зашедший следом Серафим. Глеб сел на кровать, наблюдая, как Серафим почти сканирует комнату в попытке найти… что-то? Глеб не знал, что здесь можно ожидать увидеть. Нож? Лезвия? Таблетки? Бутылки и порошок? Ничего из этого все равно не было. Только открытая пачка сигарет на подоконнике, работающая колонка и привычный бардак, пусть и достаточно умеренный. Но Серафим наверняка все еще знал его достаточно хорошо, чтобы по одной комнате считать состояние. Пип, сигареты и открытое окно — раньше в этой цепочке обязательно был джин или вино — значит тильтанул. Да и какая разница, если Глеб и без этих знаков своим видом все говорил? Растрепанные волосы, пустой взгляд и пересохшие губы, неосознанно приоткрытые в попытке получить больше воздуха. Серафим тоже очевидно говорить не хотел, хотя и выглядел хорошо. И наверняка концерт прошел хорошо — Глеб не смотрел ни одного видоса, но уж в ком не сомневался, так это в Серафиме. И поэтому даже не удивился, когда он сел рядом, заглядывая в пустые глаза, находя вслепую холодную руку и сжимая в своей горячей. Не выдержав, почувствовав лишь каплю чужого тепла, Глеб как брошенный кот потянулся ближе в попытке вымолить хотя бы еще немного. Не хватало только заскулить в голос и расплакаться, чтобы образ удался на славу. Но нет, кажется, прошло в нем это желание ныть и рыдать от любого не-хорошего состояния. Вместо этого поднырнул под руку парня, бесцеремонно прижимаясь ближе и кладя голову на плечо, обнимая за спину. Удивленный Серафим секунду потупил, может даже две — но потом отмер, обнимая в ответ и притягивая чуть ближе к себе, мягко целуя в щеку. Вернул свой долг с концерта, невольно улыбаясь этой мысли. Слов не находилось, да и искать их никто не планировал. Создалось ощущение, что даже десять лет молчания не смогут убить в них эту способность высекать мысли и желания друг друга с одного вздоха, с одного взгляда. А в груди Глеба разлилось робкое тепло, не вытеснившее раздавливающую апатию, но мягким кружевным покрывальцем падая сверху, заставляя перелезть на колени и прижаться наконец полноценно, поворачивая голову и слепо тыкаясь губами в шею, собирая знакомые духи, которые на Серафиме звучали совсем по-другому. На губах оставалась немного горькая, но все еще яркая и сладкая малина. От самого Глеба эти же духи разили табаком за километр, лишь шлейфом оставаясь сладостью ягоды. И как было иронично, что одни и те же духи на них раскрывались двумя половинками одного целого, с легкими намеками друг на друга. Поэтому знакомый и незнакомый одновременно аромат успокаивал Глеба не хуже крепко сжавшихся на спине рук и ласковых поцелуев в висок. Жар от крепкого, родного и такого знакомого тела заражал и Глеба, согревая холодные руки-ноги, успокаивали ледяные мурашки, плавно и ненавязчиво заменяя их теплой патокой от невыраженного за тот день возбуждения и мягкой усталости. Ощущение, что вместо крови у Глеба по венам потек мед, вынуждая прилипнуть к Серафиму, давая понять, что даже под страхом смерти он не отстанет. А губы прилипли к шее, выводя сначала сухими легкими, а теперь и влажными, почти пошлыми линиями узоры, повторяя знакомые наизусть татуировки. Глеб жадно ловил тихие вздохи над ухом, мягко пальцами руки проводя по пояснице и скользя к ремню строгих, но все равно свободных штанов. Желание делать что-то кроме ленивых касаний, дразнящих, но так ненавязчиво и мягко это делающих, может и было, но вот сил — ни на йоту. Только невесомо провести кончиками пальцев по животу, языком вырисовывая одному ему понятные узоры на шее. Серафим вздыхал на ухо тихо, не перебивая уже не такую давящую печаль голоса Пипа с колонки, а руки сжимал на бедрах несильно, но ощутимо, не давая прерваться на самом интересном. Глеб расстегивал ремень неосознанно, на одной мышечной памяти, едва спуская вместе с бельем штаны ниже, лишь чтобы иметь возможность обхватить основание, размазывая капли смазки по всей длине. Тихий, протяжный стон прямо на ухо подстегивал, вынуждая мягко улыбаться и сжимать чуть сильнее, плавно проводя рукой вверх-вниз. Прикусив мягко основание шеи, Глеб сжал пальцы у самой головки, большим пальцем оглаживая чувствительную уздечку, чувствуя, как пульсирует чужой член в руке, а стоны на ухо стали более хриплыми и надрывными. Пальцы на бедрах сжались до очевидных синяков на утро, но это не останавливало, нет, наоборот — движения руки ускорились, пока упругими толчками сперма не запачкала ладонь, и явно не ожидающий такого развития вечера Серафим не уткнулся носом в плечо в попытке отдышаться. И все еще ни слова. Просто… не нужно. Вместо слов любви Глеб мягко зацеловывал свои же укусы, вытирая руку о покрывало и обнимая крепко за спину, прижимаясь ближе и впитывая жар тела. А вместо хотя бы каких-то объяснений он… молчал. И наслаждался этой тишиной на двоих, пока сам не зашипел от неожиданности, почувствовав надавившую сквозь спортивки руку прямо на собственный напряженный член. Оторвавшись от шеи, всей в метках, Глеб заглянул в синеву чужих глаз, уже открыв рот, чтобы сказать, что не обязательно, и вообще это не было какой-то попыткой выпросить внимание к себе. Просто вот такой способ выразить любовь и тоску по нему. Но Глеб как всегда забыл, что как бы не отличались в большинстве вещей, во многом были одинаковы. Поэтому чужие, но такие знакомые пальцы уже сжимали чувствительную головку, а вместо слов с пересохших губ слетел стон вместо слов. Серафим не церемонился, сразу отдрачивая с силой, прижимаясь к губам поцелуем и мягко прикусывая губы. Глеб невольно выгнулся навстречу, цепляя клыками едва зажившую ранку на чужой нижней губе, изливаясь в его руку за почти стыдные пару минут, обессиленной массой опираясь на Серафима и прикрывая глаза. В теле ватой и металлом разлились усталость и тепло, а в сердце защемило. После пустой гримерки после сольника он почти поверил, что это конец. Не знал ведь, что Серафим до конца стоял наверху со всеми, завороженно разглядывая так сильно изменившегося за эти пару лет парня на сцене. Не знал, что искал малейший повод, чтобы свалить с афтерпати против уговоров Дели и Андрея, не знал, ничего-ничего не знал. А теперь понимал, что выкроил ночь для них. Не для него даже, для них. — Люблю, — прошептал Глеб куда-то в грудь, касаясь мягким поцелуем плеча и прижимаясь ближе к упавшему на спину парню, устало прикрывая глаза. — И я, — отозвался тихо Серафим, прижимая рукой к себе.