Пошел курить и остался там до рассвета

читаю рассказ — страницы смотрят в ответ моими глазами

Гермиона слышит звук ботинок по полу, но даже не думает шевелиться: не гасит сигарету, не устраняет дым, не собирается прятаться. Лишь бросает быстрый взгляд на часы. Уже поздний вечер. — Я дома, — раздаётся уверенное мужское приветствие, и спустя несколько секунд Ричард заглядывает в комнату. — Чего ты здесь сидишь, а не в гостиной? Гермиона поднимает голову, окидывая мужчину равнодушным взглядом, но позволяет себе дёрнуть губами в намёке на улыбку, когда замечает, что тот слегка кривится, почуяв запах табака. Она не винит его — запах действительно отвратительный, но всё равно забавляет. — Захотелось сменить обстановку, — отвечает она негромко, пока Ричард приподнимает брови и улыбается: — Ты только вчера ночевала у Поттера, — напоминает, и Гермиона не испытывает даже грамма вины из-за этой лжи. — Хотя ты так часто у него бываешь, что, возможно, твой собственный дом действительно тебе кажется уже менее привычным? В его голосе нет ни сарказма, ни иронии. Он говорит это с искренней, пусть и немного усталой улыбкой. Именно в этот момент Гермиона понимает, что Ричард ничего не знает о произошедшем. Последние три часа она провела дома с мыслью о том, что ей хочется утешения — прокручивала в голове произошедшее в курилке и эти несколько совершенно нереалистичных минут, забывая почти обо всём другом. Но когда видит лицо Ричарда, понимает, что вообще-то даже рада, что тот не в курсе. Деликатность, — формулирует она самой себе, наконец. При всех заслугах Ричарда, при всей его способности окружить её заботой, защитой и пониманием, ему просто не хватает деликатности. Нежности. Аккуратности?.. Взгляд теряет фокус, и Гермиона не замечает, как задумчиво кусает губу, вспоминая взгляд, которым на неё смотрел Драко. Что это было? — Ты в порядке? — голос вырывает из мыслей. Гермиона выдыхает, потряхивая головой, чтобы вернуться в реальность, и кивает: — Разумеется. А ты? Уокер хмурится, складывая руки на груди: — Я, оказывается, пропустил почти эпохальное событие внутри собственной же больницы, пока был на операции. Чёртов Поттер, извини, конечно, но охренел в конец — просто решил даже не дожидаться меня, а там половина медсестёр чуть в обморок у меня не свалилось. Было подозрение, что нашли одного из организаторов взрыва. Гермиона вспоминает лицо Гарри, который негромко подтвердил её собственное заключение. — Не он? — спрашивает она негромко, чтобы не выдавать себя. — Не он, — кивает Ричард, а потом слегка прищуривается: — Ты не выглядишь удивлённой. Дай угадаю? Поттер, конечно же, тебе всё уже рассказал. Вообще, я бы на его месте был поосторожнее. Однажды его уволят за то, насколько небрежно он распространяет засекреченную информацию. — Ты бы и сам мне рассказал, — подсвечивает Гермиона, слегка разминая затёкшее запястье и перехватывает сигарету пальцами второй руки. — Я в другой позиции, — пожимает он плечами и коротко улыбается. — Покажи мне человека, который смог бы мне что-то сделать. К тому же, это всё равно другое. Никто на полном серьёзе не ожидает, что человек не будет делиться рабочими делами со своей женой и-.. — Я не твоя жена. Ричард часто забывается и называет её так, и Гермиона ни капли не злится и не раздражается, но поправляет его всё равно. — Ты поняла, о чём я, — говорит Ричард уже без улыбки. — Поняла. Мужчина рассматривает её внимательным взглядом, а потом проводит ладонью по лицу, принимаясь устало тереть глаза. — Я приму ванну, — сообщает он. — Не хочешь присоединиться? Гермиона смотрит на него абсолютно пустым взглядом и качает головой: — Не в настроении на ванны. — Ладно, — выдыхает. — Я всё равно недолго. Она провожает его взглядом и ничего больше не говорит. Только подносит сигарету к губам и затягивается снова. Вкус табака и горечь на языке. Как же она ненавидит сигареты. И всё равно продолжает курить. Подумав, Гермиона откидывается спиной в кресле, запрокидывает голову, позволяя волосам свободно спадать вниз, как им самим угодно, и прикрывает глаза. Эмоций в ней словно не осталось. Что, в целом, неудивительно после такой истерики. Гермиона до сих пор удивляется самой себе. Но как только она вернулась домой, коротко обсудив с Гарри и Тео произошедшую ситуацию, договорившись, что она даст все показания завтра, а также выслушав рассуждения друга о необходимом курсе психологической помощи после экстренных ситуаций, эмоции накрыли её такой мощной волной, что Гермиона, не выдержав, так и упала на пол, в голос рыдая возле камина. Она не знает, почему реакция была такая мощная. Вернее, знает, конечно, но недовольна собой всё равно. Но той Гермионе было плевать: она плакала, выпуская наружу пережитый стресс, испуг, страх, отвращение, омерзение. Плакала долго и надрывно, не помня, когда в последний раз разрешала себе такое. Плакала, пока не осталась лишь одна курилка. Вернее... Пока не остался только Драко, стоявший напротив неё с таким взглядом, словно она — единственное, что нужно ему в этой жизни. Гермиона облизывает пересохшие губы и затягивается снова, так и не открывая глаз. Прокручивает произошедшее снова и снова, абсолютно теряясь в собственных мыслях. Что это было? Гермиона не пытается врать самой себе: она хотела его поцеловать. Хотела стереть произошедшее в палате, забыть обо всём, просто прижаться к нему ещё плотнее и поцеловать. И захотела она этого не в тот момент. Захотела раньше. В горле слегка першит из-за сигарет. Он смотрел на неё так, как будто не просто помнил, кем она была, но и знал, кем больше она быть не хотела. Гермиона ведёт языком по кромке зубов, пытаясь найти ответ на вопрос, который не в силах сформулировать. Всевозможные «как», «почему», «когда» сталкиваются в её голове, спорят друг с другом, и Гермиона устало гасит их все. Он бы не отстранился, — думает про себя. Драко позволил бы себя поцеловать и не требовал бы ответов. Гермиона не понимает, откуда знает это. Думает о его губах. Сигарета догорает, почти обжигая пальцы. Ричард даже не спросил её, почему вдруг она курит дома.

***

Гарри встречает её, стоит Гермионе оказаться в Министерстве, легко замечая даже в этом бесконечном потоке спешащих на работу людей. Концентрирует на ней взгляд, серьёзно хмурится, но она не находит в себе лишних сил ему улыбнуться. — Гермиона, — говорит он аккуратно и берёт её за руку, словно боится, что она сломается от этого прикосновения. Гермиона вскидывает бровь, напоминая: — Я в порядке, Гарри. Мы с тобой оба знаем, что сталкивались с вещами и похуже поехавшего с катушек поклонника, так что я буду очень благодарна, если мы попробуем забыть о произошедшем, ладно? Гарри втягивает воздух через нос, и в его глазах она видит лишь несогласие. Но он уважает её просьбу и кивает, предлагая покончить со всем поскорее. Гермиона негромко сглатывает и сама идёт вперед, в сторону комнат для допроса, не оглядываясь. Ей просто надо дать показания, — напоминает самой себе. — И после этого забыть. Забыть. Опять хочется курить. Гермиона напрягает пальцы, судорожно выпрямляя их, но тут же сжимает обратно в кулаки. Гарри идёт за ней и делает вид, что не замечает. Гарри — хороший друг.

***

Тео находит её сам. Присоединяется к ней за столом в опустевшей столовой и садится не напротив, а рядом. Довольно близко. Гермиона поворачивается к нему, вежливо кивая. Тео скользит по ней взглядом — выглядит уставшим и пустым. — Как прошло? — спрашивает внезапно. — Я уверена, что ты можешь запросить папку с моими показаниями, зафиксированными в точности, — усмехается она негромко, но не отстраняется — ни физически, ни ментально. От него приятно пахнет чем-то знакомым. Осознание мелькнёт в её голове только спустя несколько секунд. Наверняка, это мыло в доме Драко. Потому что от него пахнет им же. Логично, что Тео использует его, раз живёт там же. Приятный запах. Свежий. — Я не спрашиваю тебя об этом, — поправляет Тео. — Я спрашиваю, как прошло, потому что хочу узнать, как ты, — смотрит ей в глаза и повторяет: — Так как ты, Гермиона? Она почти озвучивает привычное «лучше всех», но спотыкается на первом же слоге и негромко хмыкает. — Надеюсь, что этого больше никогда не повторится, — признаётся, наконец. Тео дёргает уголком рта в понимающем жесте. — Но, благодаря Гарри, удалось покончить со всем довольно быстро. Уверена, что если бы допрашивал кто-то другой, пришлось бы сидеть там ещё пару часов, а я и так уже никакая. — Иногда я задумываюсь над тем, сколько раз Поттеру высказывали своё недовольство из-за того, насколько он заботится о тебе. — О чём ты? — она хмурится. — Говоришь, словно ему приходится делать это всё время и закрывать на что-то глаза. Тео никак больше не комментирует её слова, лишь пожимая плечами. Гермиона смотрит на него, и всё же поднимает тему, которую так и не подняла с Гарри. — Ты видел кольцо? — Ага, — он косится на неё, на время возвращая себе мягкую улыбку. — Интересно, какое? — Не-а, — говорит Гермиона и даже не врёт. — Зачем тогда спрашиваешь? — Хочу убедиться, что это и правда не он. — Не он, — кивает Тео. — Только его это не спасёт. Гермиона растерянно хмурится. — В смысле? О чём ты? Тео стучит пальцами по столешнице, отбивая какой-то короткий ритм, прежде чем объясняет: — На него спустят всех собак, потому что больше не на кого. Мы так никого и не нашли, так что этому придурку не повезло. Но, если ты не против, я не буду делать вид, что мне его жаль. Гермиона сводит брови сильнее. — Ты серьёзно? — Ага. Более чем. — Но это же неправильно, — пытается спорить она, и тогда Тео ставит локоть и подпирает ладонью голову, смотря на девушку в упор. — А говорила, что переросла. И что больше не читаешь лекции, что правильно, а что — нет. — Обвинять человека в том, чего он не делал, особенно, когда речь идёт о теракте, убившем столько людей — это не про лекции, Тео. Это откровенная дичь, нельзя поступать так с людьми.. — Не переживай, он всё равно долго не протянет, — говорит Нотт спокойно, и Гермиона давится на вдохе. Смотрит на Тео и не может поверить ни собственным глазам, ни собственным ушам. — Кажется, я понимаю теперь, почему Гарри настолько против нашей дружбы. Тео усмехается, приподнимая брови. — Не соответствую высоким моральным идеалам? Но, Гермиона, это всё такая брехня. От того, что я буду считать вещи неправильными, они не перестанут происходить. Не вижу смысла тратить на это свои эмоции. У меня есть пути распорядиться ими лучше. — Как же? — Ну, например, побеспокоиться о друзьях, — в его взгляде что-то мелькает, а затем он поднимает ладонь к её голове и гладит по волосам. Гермиона не знает, почему не отстраняется. Но внезапно сравнивает это прикосновение с другим — ощущает фантомное касание пальцев к затылку, и по спине бегут мурашки. — Прости меня, — просит он неожиданно. — За что? — Это я уговорил тебя помочь нам с допросом. И что попросил тебя идти у него на поводу. Хотя я бы успел оглушить его, если бы не этот Поттерский придурок. Тео хмурится, ругаясь себе под нос, и Гермиона соврёт, если скажет, что не удивлена. — В этом нет твоей вины. Не ты ли говорил, что если делаешь ошибки, пусть они будут твоими собственными? Это был мой выбор, в конце-то концов. Тео кивает, принимая её слова, хоть и не выглядит особенно убеждённым. — Сколько часов психологической помощи тебе назначили? — переводит он тему. Гермиона морщится, прикрывая глаза. — Шесть. Не понимаю, зачем так много. — Кого приставили? — Пока что никого. Сказали, что я могу выбрать между несколькими кандидатурами здесь и в Мунго. Но я пока не изучала их внимательно. — Чего со своим Ричардом не посоветуешься? — Он не в курсе. Тео выглядит по-настоящему удивлённым. — Он не знает, что на тебя было совершенно нападение в палате? Гермиона просто качает головой вместо ответа. — И чем ты себе объясняешь подобную молчанку со своей стороны? Не переживай, я не собираюсь использовать это против тебя, но мне, правда, интересно. — А мне обязательно это чем-то объяснять? Я просто не стала говорить. Гарри не сообщил ему, потому что, видимо, понимал, что я бы этого не хотела. Вот и вся история. Конец. Тео молчит некоторое время, а потом возвращается к предыдущей теме: — А Драко есть среди предложенных вариантов? — Ага, — отвечает она сразу, потому что не заметить его имя в списке было невозможно. Не уточняет, что просидела минут десять, держа его папку в своих руках. — Но я не пойду к нему. Да и он бы точно отказался. Уверена, что его никто не спросил, когда предложили. — Почему думаешь, что отказался бы? — Потому что я уже предлагала залезть ко мне в голову, — говорит и внезапно улыбается. — Чего?.. — сбитый с толку Тео — зрелище довольно забавное. — И он.. отказался? — Ага. И был прав, на самом деле. Я тоже не знаю, чем думала, хотя... Окей, я просто была пьяна, — усмехается. — Хотя он тоже был пьян, но... он просто молодец. — Я оставлю этот допрос на какой-нибудь другой случай, — начинает Тео почти аккуратно, — но ты действительно была готова пустить его в свою голову? — Видимо. ... — Гермиона, я могу спросить? — делает небольшую паузу и продолжает после негромкого мычания в ответ. — Что изменилось между вами так внезапно? Гермиона смотрит в светлые глаза напротив и позволяет себе спокойно улыбнуться: — Спросить ты можешь, Тео. Но ответа на твой вопрос у меня, боюсь, нет. — А хочешь дам? Она вздрагивает, и только тогда вспоминает, что его ладонь всё ещё мягко гладит её по волосам. Гермиона хмурится неосознанно и смотрит на совершенно спокойное лицо Тео напротив, внезапно чего-то очень пугаясь. — Нет. Тео растягивает губы шире и возвращает руку на столешницу. — Ладно, — а потом оглядывается. — Ты уже пообедала? Гермиона молча качает головой, не переставая смотреть на него большими глазами. Тео фыркает и отвлекается на разговоры о еде. У Гермионы почему-то колотится сердце. Она перестаёт слышать его.

***

— Гермиона, — улыбается ей Гарриет вежливой улыбкой, приглашая в свой кабинет, и Гермиона зеркалит её выражение лица, кивая. — Добрый день, Гарриет. — Располагайся, — указывает на кресло. — Хочешь чего-нибудь выпить? Могу предложить тебе воду, чай или, — улыбается чуть теплее, — у меня есть отличный горячий шоколад. Мысль о шоколаде заставляет её дёрнуть уголком рта в намёке на ответную улыбку, но Гермиона просит лишь воду. Гарриет наполняет стакан на три четверти и взмахивает палочкой, позволяя ему спокойно долететь до Гермионы по воздуху, не расплескав ни капли. — Спасибо. Гермиона делает глоток, чуть дольше, чем нужно, будто тянет время. Гарриет не торопит. — Я прочла отчёт, — говорит она спокойно. — Но сегодня мне бы хотелось услышать не формальные подробности, а то, что осталось за ними. — Не уверена, что могу добавить ещё хоть что-то, — говорит Гермиона уставшим голосом. — И, если честно, я даже не уверена, что это всё действительно так уж необходимо. Я в порядке, правда. — Психологическая помощь после подобных ситуаций стала обязательной не просто так, — отзывается Гарриет спокойно, и Гермиона замечает, что ей нравится эта деталь: с ней не разговаривают, как с пациентом. Женщина звучит ровно так же, как и всегда во время их коротких разговоров в больнице. — Давай так, я предлагаю тебе... рассказать не о том, что произошло. Расскажи мне о том, что отозвалось в тебе после. Не по пунктам, не по фактам, не обязательно в хронологическом порядке. Просто как оно внутри. Гермиона едва заметно хмурится, сжимая холодное стекло пальцами чуть крепче, и переводит взгляд куда-то в сторону. — Единственное, о чём я думаю, что должна была справиться с ситуацией лучше, — говорит она с усилием. — Не знаю, зачем я начала переубеждать его в чём-то. Объективно, он не был в состоянии воспринимать реальность такой, какая она есть. Я потеряла контроль и забылась. Позволила себе эмоции. — Я смотрю, ты всё же пытаешься рационализировать, — замечает Гарриет, но принимает правила игры: — Хорошо, в таком случае, я напомню тебе, что у тебя в целом не могло быть контроля в произошедшей ситуации. Ты не можешь контролировать другого человека, его действия и поступки. Никто не может. Гермиона пропускает вторую часть и неожиданно спорит: — Я не пытаюсь рационализировать, но кому помогут эти эмоции? Это лишнее, как ни крути. — Ты считаешь, что в ответ на насилие человеку нельзя испытывать сильные эмоции? Гермиона вздрагивает. Гарриет, разумеется, замечает это и делает короткую пометку. Не первую за эту их короткую беседу. — Вы называете это насилием, — замечает негромко. — А как называешь это ты? Гермиона делает ещё один глоток, выигрывая себе небольшую паузу. Отвечает не сразу. Но, в итоге, признаёт: — Мне было мерзко, — хоть и делает это почти неслышно. — И грязно. Я могу легко воссоздать происходящее в своей голове. И словно чувствую его прикосновение к своим рукам. Видимо, это что-то про брезгливость. Гарриет слегка наклоняется вперёд, мягко: — Это скорее про страх. И про то, что кто-то вторгся в твоё пространство — физическое, эмоциональное, ментальное. Ты имеешь право чувствовать всё, что чувствуешь. Гермиона смотрит на свой стакан дольше положенного и внезапно усмехается. — Поделишься? — предсказуемо просит Гарриет. Гермиона втягивает воздух и отвечает довольно искренне: — Просто вспомнила, как один человек говорил мне что-то подобное. — В контексте этой ситуации? — Нет, — качает головой, но потом останавливается. — Хотя в контексте этой тоже. Но ещё и до этого. — У тебя хороший друг, — улыбается женщина. — Говорит правильные вещи. Здорово, что ты запоминаешь это и, видимо, прислушиваешься. — Он не мой друг, — поправляет неожиданно. Гарриет молчит. Гермиона перехватывает стакан чуть удобнее. — Хотя мы определённо стали довольно близки в последнее время, так что, не знаю, может, и друг, хотя... я не уверена, что мне нравится именно это слово, — Гермиона рассматривает воду, которая начинает слегка покачиваться, и только тогда осознаёт, что её руки дрожат. Подумав, отставляет стакан на небольшой столик рядом. — А какое слово ты бы хотела использовать? Гермиона замирает. Теряется. Ведёт языком по собственным зубам, вдавливая его в острые края. Плечи напрягаются и слегка поджимаются к шее. Она замечает это и опускает их насильно. — А можно я буду просто звать его по имени и не называть как-то ещё? — Конечно, можно, — кивает Гарриет спокойно. — Можно всё, что угодно. Это твоё право. Гермиона смотрит на женщину, напрягая челюсть, и какой-то вопрос собирается у неё внутри. А потом внезапно она озвучивает свои мысли вслух, хотя изначально не собиралась этого делать. Всего на мгновение задумывается, не подмешала ли Гарриет ей в стакан сыворотку правды или что-то подобное, но отметает этот бред в сторону. — Когда я начинаю думать о произошедшем, то пугаюсь и тревожусь, но в конце рисую себе его образ, и это успокаивает меня. Он успокаивает меня. Сам его образ. — Он что-то говорит? — Нет, — качает головой, но исправляется: — Вернее, не всегда. Иногда зовёт по имени и просит... Ты можешь поцеловать меня ещё раз? —.. я представляю, как мы целуемся. Озвучивает вслух, впервые осознавая это до конца. Переводит взгляд на лицо Гарриет, подсознательно ожидая осуждения, но женщина выглядит абсолютно спокойной. — Хотя мы ни разу не целовались, — добавляет Гермиона неуверенно. Быстро облизывает губы, не замечая. — Что ты чувствуешь в этих образах? — спокойно спрашивает Гарриет. — Когда он рядом. Когда целует. Гермиона вздрагивает. — Это я его целую, — исправляет она Гарриет, хотя, наверняка, это не такая уж и важная деталь. Но всё же. — Я сама. Женщина кивает и просто ждёт, пока Гермиона ответит на основной вопрос. Но Гермиона медлит. Не от стыда — от страха сказать неправильно. От невозможности подобрать точные слова. Но отвечает всё же: — Будто... будто всё замедляется. Становится тише. Как под защитным куполом — ты слышишь мир, но не даёшь ему прикасаться. Гарриет кивает. — То есть несмотря на то что кто-то касается тебя настолько близко и интимно, ты защищена. Она закрывает глаза. На долю секунды. Но этой доли хватает, чтобы дыхание стало чуть глубже. — Это нормально? — спрашивает Гермиона почти шёпотом. — Если мы говорим о том, что то, что случилось — это.. Окей, своего рода, насилие, и мне мерзко от этих мыслей, но при этом я успокаиваю себя настолько интимной вещью с другим мужчиной? Не должно ли это быть что-то другое? — А кто решает, «должно» или «не должно»? — мягко отзывается Гарриет. — Всё, что удерживает тебя на плаву, пока ты не можешь идти — имеет право на существование. Это поддержка. Гермиона громко втягивает воздух через нос. Чёртовы плечи опять поджаты. Усилием опускает их вновь. — Вы же знаете, что я в отношениях с Ричардом, — говорит она внезапно, стремясь зачем-то услышать порцию осуждения. — Но я говорю не о нём сейчас. — Знаю, не спорю, — кивает Гарриет. — Но абсолютно всё, что мы обсуждаем с тобой, Гермиона, остаётся здесь. — Но вы же считаете, что это неправильно, верно? — Ты просишь меня осудить себя? — Возможно? — Зачем бы мне это делать? Гермиона хмурится, сбитая с толку, растерянная. — Потому что я не должна этого хотеть. — В твоей речи очень много «должна», Гермиона. Кому ты так отчаянно задолжала, раз всё время оглядываешься на это неоформленное «должна»? Гермиона молчит. Не от нежелания отвечать — от того, что не знает, как. — Не знаю? — осторожно предполагает Гермиона. — Работе? Гарри? Ричарду? Себе?.. Она не знает, почему последнее слово цепляет особенно. Внутри — почти физически — что-то трескается. — Себе, — повторяет она, едва слышно. — Как будто... я нарушаю какую-то данную самой себе клятву. Хотя я даже не помню, чтобы я её давала. Просто знаю, что должна была быть другой. — Какой? — Устойчивой, — отвечает Гермиона быстро, почти раздражённо. — Спокойной. Последовательной. Умной. Этичной. Верной. — Звучит как описание... конструкции. А не живого человека. Гермиона хмыкает, поворачивая голову в сторону шкафа, на котором стоит несколько незнакомых ей книг. — Было бы намного проще быть конструкцией, — говорит с лёгкой усмешкой. — К тому же, конструкции ничего не чувствуют, разве не здорово? Гарриет некоторое время молчит. Позволяет тишине лечь между ними — не как паузе, а как согревающему пространству. — Но ты чувствуешь, — наконец говорит. — Не конструкция. Ты. Потому что ты живая. Потому что ты выбираешь, чувствуешь, ошибаешься, снова выбираешь. И в этом нет предательства. Это называется — быть собой. — Я всегда надеялась, что я лучше, чем это. — Никогда не поздно вернуться к собственным ценностям, Гермиона. — О чём вы? Гарриет неожиданно вытаскивает палочку и взмахивает ей. В воздухе рисуется картинка. — Смотри, это ты, — говорит женщина и рисует жирную точку посередине, и две линии от неё в разные стороны. — А это твой выбор. От ценностей, — указывает на левую, — или к ценностям. Каждый твой выбор имеет только два этих пути. Ты либо делаешь так, как важно тебе, и, по моему опыту, этот путь редко оказывается простым. Либо идёшь против, потому что так легче. Точка подсвечивается, когда Гарриет продолжать объяснять: — Например, ты злишься на человека, и твоей ценностью является доброта. И вот ты в этой точке выбора: чтобы пойти к доброте, тебе требуется достаточно много усилий, контроля, понимания, эмоций, и это может быть больно, но в конце ты чувствуешь себя хорошо, ведь пришла к своей ценности. Но есть другой путь: ты срываешься, находишь самые обидные слова, потому что тебе больно, потому что ты задета, и это идёт у тебя легко и естественно. Но стоит эмоциям улечься, ты чувствуешь себя плохо — не потому что дала слабину, а потому что сделала выбор не в пользу собственных ценностей. Понимаешь? Гермиона внимательно обдумывает услышанное, рассматривая рисунок. — Но вся прелесть жизни заключается в том, что даже если ты ушла сюда, — снова указывает на левый путь, ведущий прочь от ценностей, — ты всё равно оказываешься в такой же новой точке выбора. Она рисует новую жирную точку, и Гермиона смотрит на неё, не отводя взгляда. — И у тебя всегда есть лишь две опции, Гермиона, как далеко бы ты не ушла: К или От. И ты можешь изменить свой путь в любой момент времени. Но для этого тебе надо знать, что вообще является твоими ценностями. Гермиона всё так же пялится на рисунок в воздухе, не понимая, что за каша творится у неё в голове. — Мои ценности, — повторяет немного глупо. — То есть если я чувствую себя плохо, в итоге, значит, выбор был неверным? — Пожалуй, что так, — кивает Гарриет. — Но надо понять, почему. И это самая сложная часть. Что ты нарушила, выбрав не то? Гермиона рисует внутренне целый список из слов: честность, доброта, уважение, искренность... А потом мысленно зачёркивает каждое из слов, потому что чужое лицо, чужие серые глаза, чужие губы, заставляют её хотеть того, что противоречит её ценностям. — Значит ли это, что я должна отказаться от мыслей о нём, и тогда это будет правильным путём? — Не обязательно, — говорит Гарриет, и Гермиона перестаёт понимать хоть что-либо. — Но если я в отношениях с другим, при этом думаю о нём, и хочу поцеловать, то это противоречит тому, что я хочу быть честным человеком? — Это так, если желание поцеловать этого человека не является, на самом деле, твоим путём к тому, чтобы быть честной. Честной с самой собой, Гермиона. Именно поэтому важно понимать, что важно для тебя самой. Чтобы когда ты оказывалась на распутье, то чётко знала, что такое ты сама. Гермиона молчит. Но потом предпринимает попытку к бегству. — А мы разве не должны были обсуждать этого Снормана? Гарриет улыбается ей. На удивление широко и очень тепло. — В этом и вся прелесть, Гермиона, — её ровные белоснежные зубы кажутся ей очень красивыми. — Мы ничего никому не должны. Слова бьют под дых, и Гермиона пялится на Гарриет так, словно та только что призналась в чём-то очень ужасном. Смотрит настолько пристально, что это наверняка неприлично. Но Гермиона не думает об этом. Она вообще не понимает, о чём ей думать. Словно в одно мгновение разучилась. Гарриет склоняет голову и даёт ей столько времени, сколько потребуется. Проходит не меньше десяти минут, прежде чем Гермиона, наконец, формулирует хотя бы одно осознание: — А можно мне всё же горячий шоколад?

***

Слова Гарриет не идут у Гермионы из головы. Она продолжает пытаться понять, что происходит с ней на самом деле, и решает, на всякий случай, игнорировать всех. Получает отгул на работе, не суётся в больницу — испытывая вину только перед Лили, которую не навещает, но отправляет ей с совой одну из своих любимых книг, которую они как-то обсуждали, — не видится даже с Гарри, тем более с Тео. А главное — не видится с Драко. Последнее решение кажется ей самым здравым из всех.

***

Она сумасшедшая. Наверняка. Но вместо того, чтобы зацикливаться на чёртовом психопате и сталкере, Гермиона думает лишь о том, что было до. И о том, что было после. Гарриет предупреждала, что психика может начать вытеснять произошедшее, но Гермиона, в общем-то, не особо против. Она возвращается мыслями к Драко снова и снова, совершенно себя не понимая. Тот вечер у него — что это было? Она видела его интерес. Она видела его взгляд. Она видела его... эмоции. Гермиона хмурится, и рёбра сдавливает. Тогда она прыгает мыслями на сцену в палате Рона. Снова вспоминает его лицо, и его взгляд. И то, как он бросился закрывать её собой. Что это было? Гермиона не понимает, что ей думать. Допускает, что выдаёт желаемое за действительное. И сразу после задаётся вопросом: желаемое?.. Пытается сконцентрироваться на собственном воспоминании о курилке, куда сбежала, но всё смазывается из-за эмоций. Снова возвращается к тем двум вечерам у Драко дома. Ей было хорошо. Было хорошо, когда они сидели втроём, Тео рассказывал истории, и Драко периодически подкалывал его или выдавал, как было на самом деле. Гермиона чувствовала себя так легко и спокойно, как не чувствовала со времён Хогвартса, когда они сидели в гостиной Гриффиндора вместе с Гарри и Роном. Ей было хорошо с ними. Но когда Тео вырубился, и Драко вернулся на кухню один, ей стало... Лучше. Мурашки пробегаются по предплечьям, и Гермиона переводит взгляд, проводя по коже пальцами. То ли пытается побороть это ощущение, то ли прочувствовать. Гермиона прокручивает их разговор в своей голове, о том, как он вёл бы себя, если... Прокручивает несколько раз. Но запрещает себе делать какие-либо выводы. Она, в конце концов, была пьяна. Но ей было хорошо. Так хорошо. Но сейчас ей плохо.

***

А когда Гермионе плохо, она начинает думать о Роне.

***

Гарриет уже опускает взгляд в рабочую записную книжку, когда Гермиона останавливается в дверях и негромко спрашивает: — Можно мне навестить Рона прямо сейчас? Женщина поднимает на неё взгляд, смотрит внимательно, а затем — почти печально —поджимает губы. Но кивает и встаёт из-за рабочего стола, не выглядя удивлённой. — Конечно, — говорит легко. — Я схожу с тобой. Гермиона неуверенно хмурится, кусая губы, и идёт вслед за Гарриет по прекрасно знакомому ей коридору, к не менее знакомой двери. — Он сегодня спокойный, так что, думаю, ты можешь даже посидеть с ним рядом, если захочешь. Мы обновили ему кресло после вашей прошлой встречи, и оно ему очень нравится. — А что случилось с предыдущим? Гарриет бросает на неё взгляд, прежде чем отвечает: — То прогорело до основания. Осознание хватает её за горло жёсткой рукой, и Гермиона не в силах контролировать выражение своего лица. — Мы сможем обойтись без подобных инцидентов в этот раз, Гермиона? — уточняет Гарриет спокойно. — Да, я клянусь. — Не надо клясться, — улыбается женщина, приоткрывая дверь палаты. — Просто постарайся. Не требуй от себя невозможного. А если что — не бойся, я буду рядом.

***

Гермиона возвращается домой, и ощущение мягких рыжих волос между её пальцев остаётся с ней даже спустя несколько часов. Как и взгляд, которым на неё смотрел Рон. В такие моменты верить в то, что друг совсем её не узнаёт, не получается даже у Гарриет.

***

Гермиона лежит в ванной поздним вечером, когда Ричард возвращается домой с работы. Он привычно заглядывает к ней — это всегда его первое действие: найти её. Когда он замечает её обнаженное тело в воде сквозь давно полопавшуюся пену, то его взгляд становится намного более заинтересованным. Ричард подходит ближе и опускается на бортик ванны, улыбаясь ей. Гермиона поднимает на него совершенно пустые глаза. Ричард почему-то этого не замечает и подаётся вперёд, целуя её плечо, непокрытое водой. — Как ты вкусно пахнешь, — замечает он, выпрямляясь, и Гермиона склоняет голову, рассматривая его. — Джинни подарила мне эту пену. Кажется, что-то цветочное, — участвует в разговоре. — Ты и без всяких отдушек прекрасно пахнешь, — говорит Ричард. — Спасибо. — Сложный день? — уточняет Ричард, словно впервые замечая что-то. — Обычный, — пожимает она плечами. Внутренне усмехаясь: выходит, что да, сложный. — Хочешь сделаю тебе массаж? — Я хочу побыть в воде ещё немного. — Я могу сделать и в воде, — улыбается мужчина, и его рука погружается под воду, сжимая её бедро. Ощущение отдаёт чем-то странным: само прикосновение к мышцам действительно приятно, но мысли последних дней окрашивают всё в серые оттенки. Серые, говоришь? Ещё небось, светло-серые. И даже больше: вполне себе конкретный оттенок. — Не надо, — просит она мягко, и Ричард замирает, хоть и не убирает руку. Слегка напрягается, удивленный отказом, и пытается уточнить: — Почему нет? Гермиона не долго думает над ответом. Говорит как есть: — Потому что я не хочу. Ричард приподнимает бровь, и его выражение лица становится нечитаемым. — Понял, — говорит спокойно. Может, даже слишком спокойно. Гермиона отводит взгляд. Смотрит на воду, на подрагивающие от её движений отражение. Ей кажется, что она рассыпается в этих бликах, становится частью поверхности, которой можно коснуться, но нельзя по-настоящему проникнуть внутрь. — Я сделал что-то не то? Её пальцы под водой сжимаются, но он этого не видит. — Нет, — выдыхает. — Вовсе нет. Я просто устала. — Ясно. Ричард кивает, но никуда не уходит. Остаётся сидеть на том же месте и просто смотрит на неё. Гермиона чувствует этот взгляд всей своей кожей, но предпочитает думать, что мурашки пробегают из-за прохладного воздуха. Его рука всё ещё на её бедре. Не напирает, но и не отступает. И внезапно Гермионе думается: так даже хуже. Потому что это не напор. Это ожидание. Непоколебимое, уверенное, словно Ричард знает точно, что рано или поздно она передумает. Что её тело сдастся. Гермиона выпрямляется, из-за чего вода резко плещется в сторону, и его рука скользит к колену. Грудь показывается на поверхности, более не покрытая водой, но она не смущается. Смотрит на него снизу вверх, мокрые волосы покрывают ключицы. — Выйди, пожалуйста. Ричард медлит. Просьба не обманывает его, потому что её интонация больше похожа на приказ, и Гермионе самой не нравится слышать свой голос в такие моменты, но она не в состоянии контролировать это, как следует. Он изучает её лицо, словно пытается что-то там прочитать, и в какой-то момент чуть щурится — почти понимающе. — Что это, Гермиона? — спрашивает. — Проверка? Или наказание? — Это просьба выйти. — И если я не хочу этого делать? Гермиона зеркалит выражение его лица и вскидывает бровь тоже. Ричард снова опускает ладонь на её бедро, только в этот раз чуть сильнее. По непонятным ей причинам, Гермиона всё равно его не боится. Даже в ответ на это очевидное проявление силы. Ричард смотрит ей в глаза и продолжает: — Что плохого в том, что я хочу свою женщину, Гермиона? — ладонь скользит чуть выше, показываясь на поверхности, и жест внезапно становится почти нежным. Даже мнимая угроза окончательно испаряется из его взгляда, и Гермионе хочется нырнуть под воду и утопиться, когда она видит: любовь. Ричард любит её. Плевать, если не ту, кем она является на самом деле. Плевать, если любит как-то по-своему. Гермиона может сказать о нём много плохих вещей, но здесь не врёт: он любит её. Любит. Любит так, как она никогда не любила его в ответ. В очередной раз становится тошно от самой себя. Она выныривает из воды, совершенно не стесняясь собственной наготы, и вылезает из ванны. Обходит мужчину, не сводящего с неё взгляда, и подхватывает полотенце. Оставляет после себя кучу воды и мокрые следы на полу, но ничего с этим не делает. Лишь заматывается в полотенце, фиксируя на груди. Покидает ванную комнату, не оборачиваясь. Ричард, конечно же, следует за ней. Гермиона босиком бредёт в сторону кухни, намереваясь налить себе воды. На удивление, ей даже не холодно, хотя по полу явно ощущается ветерок. Ричард вообще очень любит сквозняки. Она подходит к столешнице, вытаскивая стакан, и набирает себе воды, выпивая его почти залпом. Отставляет его в сторону, но так и остаётся стоять на том же месте. Пока не чувствует, как тёплое тело прижимается к ней со спины. Ричард намного больше, чем она. Выше, шире. Он большой, словно медведь, поймавший её в свои объятия. Гермиона пытается найти сравнения для самой себя тоже, но не может. — Я скучаю по тебе, — шепчет мужчина ей на ухо, и целует в шею, заставляя Гермиону откинуть голову в сторону. Она по-прежнему стоит с закрытыми глазами, но брови слегка сходятся вместе, когда ощутимая горечь появляется в горле. Его руки опускаются к ней на талию, и он сжимает их чуть сильнее, продолжая целовать её шею, но из-за этого узел полотенца, и так не плотный, развязывается, уползая вниз. Гермиона, наконец, открывает глаза и смотрит на саму себя, прижатую бедрами к столешнице, и смотрит на свою голую грудь, и как-то... в целом, смотрит на что-то незримое, когда говорит: — Остановись. Ричард втягивает воздух, но всё же делает шаг назад. Гермиона не спешит оборачиваться. Лишь подхватывает полотенце и поправляет его, просто чтобы не отвлекаться. — Тебе не кажется, что нам нужно поговорить? — говорит мужчина. — Нужно, — соглашается она негромко. Мажет пальцами по гладкой поверхности, пытаясь заякориться на чём-то осязаемом, но собирает свою смелость в кулак и поворачивается, чтобы встретиться с Ричардом лицом к лицу. Мужчина смотрит на неё уставшим взглядом и, подумав, выдвигает стул и садится на него. Гермионе хочется пожалеть его, потому что он, очевидно, устал, и в любой другой ситуации она бы погладила его по волосам и разрешила бы обнять себя, прижавшись к груди, но сейчас это почему-то не работает. — Я думаю, что поживу у Гарри, — говорит она, наконец, и вся атмосфера даже мнимого спокойствия трещит в ту же секунду. — Что?! — резко выпрямляет спину Ричард и смотрит на неё в ужасе. — Нет, Гермиона! Я не-.. — Это моё решение, — пытается остановить она его, контролируя свой голос, но надеяться, что этот разговор пройдёт спокойно, было глупо с самого начала. — Это так не работает! И ты прекрасно это понимаешь! Ты не можешь просто взять и уйти пожить к какому-то парню и ожидать, что я отреагирую на это абсолютно спокойно! Хотя я, чёрт побери, очень стараюсь, и это ты тоже знаешь! — Знаю, — кивает она, соглашаясь еле слышно. Обнимает саму себя за предплечья в этой незримой поддержке. Странное ощущение: словно она борется с самой собой, где одна её часть подталкивает её в спину и подбадривает, пока вторая... Вторая настолько разочарована в ней, что не хочет даже говорить. — Тогда зачем ты так поступаешь со мной, Гермиона? — его голос немного срывается, хотя он всё равно контролирует себя. Если бы мужчина орал, было бы страшно. Но и проще. Но он пытается держать себя в руках и действительно старается. — Прости меня, — просит она искренне. — За что ты извиняешься сейчас?! — За то, что ты полюбил не того человека, за то, что я никогда не дам тебе того, что ты заслуживаешь получить взамен, за то, что я-.. — Нет, Гермиона, перестань, — перебивает он, и всё же встаёт на ноги, подходя к ней. Его лицо искажено, словно каждое слово делает ему больно. — Я не хочу этого слышать, потому что это неправда. Я не знаю, что случилось, что за мысли ты обдумываешь, но ты загнала себя не туда. Не туда, слышишь? Я люблю тебя, Гермиона. Очень люблю, я... Он продолжает говорить, понижая тон, и всего на секунду напоминает Гермионе Роберта Снормана, и его молитву. Она думает о том, насколько они похожи, потому что каждый из мужчин придумал себе свою Гермиону. И свою же Гермиону и боготворит. — Ричард... — Нет, — качает он головой и наклоняется, прижимаясь к её губам. Гермиона отчаянно хмурится, потому что это делает ей очень больно внутри, и делает всё сложнее, и ей так плохо, но он не даёт ей отстраниться. — Ричард, пожалуйста, — пытается она оттолкнуть его, говоря прямо в губы, но он не позволяет: держит её голову и прижимает к себе ближе, целуя настойчивее. — Я люблю тебя, — шепчет он ей в рот, и поцелуй становится глубже. Она чувствует его язык, сталкивающийся с её, пока его ладонь собирает её мокрые волосы на затылке, заставляя откинуть голову назад. Чёртово полотенце снова соскальзывает вниз, и когда мужчина замечает, то вжимает её в себя сильнее. Чувствительная кожа груди трется о ткань его рубашки, и несколько пуговиц впиваются почти болезненно. — Пожалуйста, — шепчет она, снова пытаясь оттолкнуть от себя, уже не только руками, но и телом. Подаётся назад, упирается в столешницу, но Ричард зажмуривается, словно это поможет ему не слышать. — Я не отпущу тебя, — качает он головой, и его объятия становятся почти удушающими. Гермиона не может контролировать свои эмоции. Ей становится так жаль... Она даже не знает, кого. Потому что и его. И себя. И глаза слезятся, так же болезненно. Но когда она сталкивается взглядом с Ричардом, и видит, что его глаза тоже слезятся, становится только хуже. У Гермионы внутри всё связывается в комок, стягивается, крошится. За все годы, проведённые вместе с ним, она ни разу не видела, чтобы он плакал. Ни разу. И именно это ломает её окончательно.  Она издаёт какой-то полустон загнанного в ловушку зверя и поднимает обе ладони к его лицу. Ричард сам склоняется над ней, и ей не приходится даже тянуться. — Я не смогу без тебя, Гермиона, — выдыхает он почти беззвучно. И Гермиона, хоть и продолжает стоять с выпрямленной спиной, внутри опадает. Всё: жалость, вина, отвращение, усталость, сочувствие — слипается в один тягучий сгусток, который уже невозможно ни вынуть, ни проглотить. — Можешь, — кивает она, — ты можешь, Ричард, потому что ты был без меня всё это время. Он моргает. А потом снова качает головой. И тянется вперёд, находя её губы. У Гермионы не получается справляться даже с собственными эмоциями, что уж говорить о том, чтобы справиться с его. Слезы текут из её глаз, когда Гермиона прикрывает глаза и отключается от реальности: переносит руки ему на шею, обнимая, просто потому что ему это нужно. Ричард целует её резче, жестче, двигает бедрами к ней навстречу в неконтролируемом порыве и откидывает повисшее на бедрах полотенце в сторону окончательно. Гермиона успевает сделать всего один глоток воздуха, прежде чем его губы снова сминают её. Ричард — большой, сильный, подавляющий — подхватывает её под бедра, приподнимая, и усаживает на столешницу, резко дёргая собственную рубашку в сторону. Гермиона смотрит на него, смотрит так, как смотрят на человека в последний раз, и пусть мужчина улыбается ей, целуя снова, и пусть она отвечает ему, всё равно знает.. Это конец.

***

Она выползает из кровати, когда Ричард засыпает спустя два часа. Её тело ощущается тяжелым, уставшим, но Гермиона игнорирует это и выскальзывает в сторону ванной комнаты. Умывается, не глядя на собственное отражение в зеркале, и молча прикидывает, какие вещи ей нужно взять с собой. Подзывает свою сумку с заклятием незримого расширения, но кладёт в неё только важное. Только то, без чего действительно не может. Брать что-то ещё кажется почти что... злым. Странное ощущение, словно она ворует саму себя у Ричарда. У Гермионы, кажется, едет крыша. Она возвращается в спальню, так ни разу и не глянув в зеркало, и молча собирает одежду. Ричард, уставший после работы, страстного, почти жесткого и отчаянного секса, а еще после собственных пережитых эмоций, спит, не реагируя ни на что вокруг. Я ужасный человек, — думает она про себя. И принимает это как одну из черт собственной личности. Наверное, это так и есть. Ужасный. Но что теперь делать? Верно.. Одевается она уже в гостиной. Натягивает бельё, брюки, первую попавшуюся водолазку, и окидывает комнату странным взглядом. Молчит. Даже в своей голове. А затем шагает к камину и перемещается по адресу, который может назвать в любое время дня и ночи, точно зная, что ей будут рады.

***

Гарри настолько в шоке, что не говорит ничего в течение пятнадцати минут.

***

Ему приходится отправиться в магазин, потому что в доме не оказывается ни капли алкоголя, а на трезвую голову он воспринимать происходящее просто не может.

***

Гермиона пьет вино — снова пьет, что вообще с ней происходит? — прокручивая в голове события этого вечера, и совершенно внезапно осознаёт неосозноваемую вещь: она снова одна. — Может, это мы сами запрещаем себе быть счастливыми? — озвучивает вслух, заставляя Гарри, резавшего салат, посмотреть на неё. — Интересная мысль. Раскроешь? Гермиона улыбается в ответ на спокойную интонацию друга и чувствует неожиданно много тепла. Он не спорит. Не шутит. Просто готов выслушать. — Мне кажется, что мы с тобой решили, что нам просто нельзя рассчитывать на собственное счастье, — рассуждает она дальше, формулируя мысль сразу по ходу. — Ты запретил себе любить Джинни, потому что виноват перед Роном, а я из-за этого же провела последние годы рядом с человеком, уверенная, что любить самой — вовсе не обязательно. — Ты действительно не обязана любить кого-то, если человек этого не требует, — комментирует Гарри негромко, пряча реакцию в ответ на слова о нём и Джинни. — Нет, ты не понял, — спорит Гермиона. — Я не про то, что меня не надо винить за это, и вся эта хрень. Нет, Гарри! Но ведь любить самому — это... так здорово. А когда ты остаёшься с человеком, которого не любишь, то лишаешь себя возможности любить. Гарри слегка хмурится, пытаясь понять, что она имеет в виду, но затем неуверенно кивает. — Звучит разумно. Гермиона снова хмыкает. — Я тут много думала о своих ценностях, — продолжает, не вдаваясь в подробности. — Неожиданно. — Ага. Так вот, я пришла к выводу, что одной из моих ценностей является возможность открыто любить. Гарри выглядит почти милым в своей растерянности, когда признаётся: — Я не уверен, что понимаю, о чём ты. — Да я тоже, — кивает Гермиона и улыбается чуть шире, сбивая парня с толку окончательно. — Я пока только сформулировала, но ещё не осознала. Но я так понимаю, что это как-то так и работает. — Ты уверена? — с сомнением в голосе. Гермиона качает бокал в руке и громко фыркает: — Нет! И это мне нравится тоже.

***

Уже после, когда они лежат в кровати в полной темноте, Гермионе становится хуже. Вина придавливает её к матрасу похлеще любого тяжелого одеяла, и ей хочется сжаться до крошечных размеров, лишь бы стало легче. Она поджимает колени к груди, и Гарри, оказывается, так и не уснувший тоже, тихо зовёт: — Эй, — и его руки тянутся к ней, приглашая в объятие. Гермиона не раздумывает ни секунды: подаётся вперёд, прижимаясь к нему вплотную и даже позволяя себе обхватить его ногами, на манер нелепого паука. Гарри задушено охает, удивлённый, но не пытается отцепить её от себя. Лишь заключает в собственные объятия и поглаживает по спине сквозь ткань его же футболки. Гермиона очень любит спать в его одежде. Она пахнет чем-то съедобным. Единственный запах, на который она бы поменяла его сейчас — это то мыло. Свежий запах. — Всё будет хорошо, — шепчет он ей на ухо. — Вот увидишь, Гермиона, мы с тобой со всем справимся. Гермиона молчит. Там, на кухне, с бокалом вина в руке она была намного смелее, чем сейчас, в кровати и в абсолютной темноте, в объятиях лучшего друга. Здесь притворяться не выходит. Она чувствует себя слабой и ничтожной — те две вещи, которые сама ненавидит в людях больше всего. — Я люблю тебя, Гарри, — шепчет она ему куда-то в шею. Гермиона слышит в его голосе лёгкую улыбку, и объятие с его стороны становится чуть крепче: — Я тоже люблю тебя, Гермиона. И всегда буду любить, ты же знаешь. Ты — мой самый близкий человек. Гермиона молчит. Задумывается, говорил ли он что-то подобное Джинни. Гонит эту мысль прочь, потому что это другое. Не может даже представить, чтобы Гарри оставил её. Этого просто не может быть. — Честно? — Конечно, — он кивает, и его щетина царапает её щеку, но Гермиона не жалуется. — Я тоже, — шепчет негромко. — Тоже буду всегда рядом для тебя. Ты ведь знаешь это, да? — Знаю, — снова улыбается он, не переставая гладить. Интересно, что все мужчины вокруг неё всё время утешают её таким образом. Гермиона не жалуется. Просто замечает эту деталь. Она отдаёт теплом. — Я не думаю, что когда-либо встречу человека, который будет понимать меня так хорошо. Меня пугает эта мысль. Гарри не отвечает сразу. Гермиона почти перестаёт ждать ответ. — Я думаю, что это не так, — говорит он, наконец. — Просто ты не даёшь себе возможности смотреть по сторонам. Вокруг тебя есть люди, которые видят в тебе то, что вижу я, и даже больше. Ей почему-то становится грустно от этих слов. Они замолкают. Тоска становится почти невыносимой. И становится единственной причиной, по которой Гермиона говорит то, что не собиралась говорить никогда: — Я прыгнула прочь от взрыва, только чтобы спасти Нарциссу. Она замечает, как Гарри застывает, почти переставая дышать. Гермиона чувствует себя виноватой, признаваясь в этом, но это всего лишь ещё одна капля в её и так бескрайнем море. — Что ты имеешь в виду?.. — шепчет он неуверенно. — Я бы не стала прыгать ради самой себя. Осталась бы стоять там. — Гермиона, я... — она слышит, что сердце Гарри начинает биться сильнее, и он пугается. Хватка его пальцев становится почти болезненной, но это ощущение позволяет ей удерживаться в реальности. — Прости, что говорю об этом. Гарри долго молчит.  — Не за что просить прощения, — говорит он наконец. — Спасибо, что... — голос ломается даже в шепоте, — сказала. Гермиона коротко угукает и ничего не говорит. — Кажется, мне стоит поблагодарить Нарциссу не только за собственную спасённую жизнь, а? — нарушает тишину Гарри, и у неё не получается сдержать смешка от неожиданности. Она улыбается, а после и вовсе — начинает посмеиваться, потому что это... какой-то абсурд. — Представляешь, каково слышать её благодарности? — Гермиона старается не думать о том, что женщина почти переломала себе всё в процессе этого падения. — И Драко. Гарри молчит какое-то время, и ей начинает казаться, что парень уснул. Но именно в этот момент он спрашивает: — Что ты думаешь о Драко? Этот вопрос почти её не удивляет. Они ни разу так и не подняли тему того, что Гарри увидел в курилке. Рано или поздно это должно было всплыть. — Он красивый, — говорит она спокойно. — И умный. Подумав, добавляет ещё: — И от него приятно пахнет. Гарри издаёт булькающий звук в ответ на последнее предложение. — Не уверен, что когда-либо его нюхал, — делится он честно, и Гермиона фыркает совсем негромко. — Это скорее хорошо, Гарри. Не надо нюхать Малфоя. Он не поймёт. — А тебя, значит, понял? Гермиона едва заметно хмурится, слыша в этом вопросе намного больше, чем просто чей-то запах. — Может, не будем сейчас об этом? — Хорошо, — не спорит Гарри, и лишь обнимает крепче. Они замолкают снова. Гермиона проваливается в мысли о Драко, пока её лучший друг думает только о ней. — Не оставляй меня, Гермиона, — шепчет Гарри спустя несколько долгих минут, и эти бесконечные параллели с разными мужчинами ей надоели. Гермиона больше не анализирует их. Особенно потому что слова Гарри не вызывают ничего, кроме бесконечной любви в ней самой. — Не оставлю, — обещает она. Гарри не выпускает её из своих объятий, пока она не засыпает. И даже тогда — всю ночь ей снится, что она сидит в сауне. Настолько Гарри теплый.

***

На утро Гарри почти приходится угрожать физической расправой Ричарду, который ищет Гермиону. Он опускает купол на поглощение звуков, пока девушка спит в его спальне, и вынуждено выставляет палочку вперёд, показывая, что он не шутит. Ему приходится убедить Ричарда, что Гермиона ещё может передумать и вернуться к нему, лишь бы он ушёл без опасных для жизни их обоих сцен. Гарри остаётся сидеть на полу в коридоре, опустив руки на согнутые колени и не выпуская палочку из рук, пока не слышит, что девушка проснулась.