Пошел курить и остался там до рассвета

я курю свои мысли или всё-таки мои мысли курят меня

Первая за несколько недель сигарета щекочет горло почти нежно — как будто пытается извиниться за всё, что случилось в Лондоне, — и напоминает тот день, когда Гермиона попробовала закурить впервые. С той лишь разницей, что она не заходится диким кашлем, краснея в процессе, а наоборот — прикрывает глаза и затягивается сильнее. Мир на фоне перестаёт существовать, и она не спешит возвращаться в реальность. Гермиона опирается на резные поручни небольшого балкона и смотрит вдаль. Несмотря на поздний вечер, воздух всё такой же раскалённый. Ветер дует ей прямо в лицо и тут же уносит сигаретный запах прочь. Гермиона медленно расслабляет плечи. Решение Джинни переехать именно в Италию становится ей всё более понятным. Определено, стоило приехать раньше. И по другому поводу. Гермиона затягивается, и в голове становится пусто. Восхитительное ощущение. Ей ужасно хочется задержаться в нём ещё хоть немного. Внизу кто-то ругается на итальянском.

***

Джинни Уизли повзрослела, — решает Гермиона про себя. Она не ведёт себя так, как раньше: не набрасывается с расспросами, допросами, осуждениями, собственным мнением или советами. Она старается держать свои эмоции под контролем, и если на её лице и прорываются шок и растерянность, то лишь потому что вся история более чем заслуживает именно такой реакции. Гермиона смотрит на светлое, усыпанное веснушками лицо, заглядывает в глаза, и ей становится бесконечно спокойно. Особенно когда Джинни хмурится, кусает губы и трёт пальцами переносицу. Мои эмоции валидны, — думает Гермиона про себя. И выдыхает. — В последний раз, когда мы виделись, я допрашивала тебя, не планируешь ли ты выходить замуж за Уокера, — замечает Джинни, устраиваясь на диване и поджимая под себя ноги. — Мерлин, клянусь, я была бы в меньшем шоке, скажи ты мне, что начала встречаться с Гарри. Гермиона усмехается и покачивает головой: — Не могу даже думать о нём в этом ключе. Джинни подпирает голову ладонью и пространственно мычит. Гермиона приподнимает бровь. — Ты хочешь что-то сказать на это? — Лишь то, что да, я знаю, что ты воспринимаешь его как брата, но позволю себе сказать, что это единственная причина, почему эти отношения были бы невозможны. Гермиона медленно округляет глаза, уже готовясь спорить, но Джинни мягко останавливает её: — Я ни на что не намекаю, правда. Просто если бы ты хотела чего-то большего, Гарри дал бы тебе всё, что угодно, лишь бы не потерять. В этом плане ваша дружба оказалась намного прочнее наших с ним отношений. Гермиона сглатывает неприятный комок в горле, искренне не понимая, как они пришли именно к этой теме, и просит: — Мы можем сменить тему? — С радостью, — кивает Джинни. Гермиона заглядывает ей в глаза и подсознательно ищет в них упрёк. Но находит лишь заботу. — Значит, он просто забрал себе чувства моего брата? Кивок вместо ответа. Джинни хмурится, поджимая губы, и медленно выдыхает, пытаясь осознать, как это вообще возможно. Гермиона не торопит её — у неё самой до сих пор не выходит. Длинные пальцы подцепляют шов на диванной обивке, даже не замечая. А затем Джинни уточняет: — И что на это говорит сам Малфой? — Что чувства — его. — Это я поняла, — кивает. — А ещё? — Ничего?.. Джинни хмурится. — То есть ты хочешь сказать, что пока вы обсуждали эту тему, он ни разу не сказал ничего, кроме «это моё»? Гермиона напрягается всем телом и отводит взгляд чуть в сторону. Джинни подаётся вперёд, безошибочно угадывая: — Только не говори мне, что вы даже не обсудили это? — и когда не получает ответа, то тянет, почти обречённо: — Серьезно, Гермиона? Ты просто ушла и... всё? Гермиона мысленно проваливается в тот день и тут же выдёргивает себя почти за шкирку, когда замечает: — Не то чтобы в том состоянии я могла думать хоть о чём-то. А после... — сглатывает, медленно выдыхая. — Я даже не представляю, как просто смотреть ему в глаза теперь. Джинни хмурится. И все её мысли написаны на лице, но девушка берёт себя в руки: — Ладно, — и признаёт: — Здравый смысл в такие моменты не особо к месту, я согласна. К тому же, не мне осуждать тебя, да? Мы с Гарри тоже так ни разу не поговорили нормально. — Ты скучаешь по нему? — внезапный вопрос срывается с губ Гермионы, прежде чем она успевает себя остановить. — Уже меньше, чем раньше. Но... да. Конечно. Я была бы рада забыть о его существовании и не думать о нём никогда больше, но увы. Ещё и напоминания повсюду: как ни возьму газету — везде он. Но чужая боль и тоска не делают Гермионе легче. Она тянется к Джинни и опускает ладонь поверх её. — Я в порядке, — Уизли поднимает взгляд и кривовато улыбается. — Давай лучше вернёмся к тебе? Потому что я всё ещё не до конца тебя понимаю. — Я сама себя не понимаю. Джинни фыркает. — Гермио-о-она, — и даже закатывает глаза. — Давай без этого? Пожалуйста. Не понимаешь? Тогда просто говори, как есть, и будем разбираться вместе. И, кстати! Я даже знаю, как помочь тебе перестать всё анализировать. Джинни бодро подскакивает с дивана и отходит к небольшому шкафу в углу, тут же приоткрывая скрипучую дверцу. Гермиона растерянно хмурится, наблюдая за ней, но замечает в её руках две идентичные бутылки и обречённо выдыхает: — Я сопьюсь к чёртовой матери. — Ты предпочитаешь спиваться с травянистым вкусом или ореховым? — Мне без разницы. — Тогда ореховый, — кивает Джинни, закрывая шкаф, и после короткого взмаха палочки за ней по воздуху следуют два небольших бокала. — Отличный выбор, подруга! Гермиона следит за происходящим молча, но всё же уточняет: — С каких пор у тебя запасы алкоголя дома? — Гермиона, я молодая красивая девушка, но живу одна, одержимая работой, и делаю вид, что моё сердце не разбито, и что я не разругалась со всей моей семьей из-за Рона, и что моя лучшая подруга вспоминает обо мне, не только когда ей становится плохо-.. — Эй, вообще-то-.. — Да, я знаю, — перебивает Джинни, поднимая руку. — Я просто добавила это, чтобы звучало чуть более жалко, не придирайся к словам, ладно? — Я почти уверена, что взрослые люди должны решать проблемы какими-то другими способами. — Что может быть взрослее, чем выпивка? Детям её не продают, ты в курсе? — И что, хоть раз это кому-то действительно помогало? — Да чёрт его знает, — фыркает Джинни чуть громче. — Но как только ты покажешь мне человека, который умеет справляться как-то иначе — дай знать. Я порасспрашиваю его, а потом запущу в него чем-нибудь неприятным, ибо... какого чёрта он такой идеальный? И почти сразу протягивает Гермионе бокал и произносит тост: — За женский алкоголизм! — Не уверена, что хочу за это пить... — Ладно. Тогда... за разбитые сердца, — делает паузу: — которые приводят к женскому алкоголизму! — Джинни, — тянет Гермиона. Та игнорирует замечание и просто пьёт. Отвратительный тост. Не то чтобы это останавливает Гермиону. Она делает почти неприлично большой глоток сразу следом. А вкус и правда приятный. — Пьётся как сироп, — замечает она вслух. Джинни же хмыкает с нескрываемым весельем: — Осторожнее, — предупреждает. — После таких слов люди обычно и напиваются до беспамятства. — Ты преувеличиваешь. — Рада бы... Но Гермиону эти слова особо не трогают. Внутри поднимается приятное тепло, и сладость остаётся на языке. По крайней мере, этот напиток явно не может быть крепким.

***

Вселенная показывает ей, насколько Гермиона Грейнджер бывает не права, спустя несколько часов. Джинни держит в руках её волосы, собирая в импровизированный хвост, пока Гермиону выворачивает наизнанку. Её начинают гладить по спине в успокаивающем мягком темпе, и она очень пытается концентрироваться именно на этом ощущении. Внутренности стягивает в новом спазме, и Гермиону опять тошнит. — Я больше никогда не буду пить, — хрипит она спустя время, когда в ней не остаётся даже желчи. Джинни вытирает её лицо тёплым мокрым полотенцем и устраняет все следы произошедшего так ловко, словно сама не выпила столько же. У Гермионы же нет сил даже, чтобы шевелиться. Волосы лезут в лицо, и она пытается сдуть их, но не выходит. Джинни замечает её попытки и усмехается, помогая их убрать, а затем прищуривается и замечает: — А тебе вот так неплохо, — и Гермиона поначалу вообще не понимает, о чём речь. — Может, тебе подстричься? — Чего? — спрашивает хрипло, поднимая взгляд. Джинни прикусывает губу и пытается скрыть веселье. Хитрый блеск в глазах выдаёт её. — Ну, а что? Многие девушки стригутся, когда расстаются с кем-то, верно? Вот. Ты у нас тоже рассталась. Дважды. — Что-то я не помню, что бы ты стриглась, когда вы с Гарри разошлись, — замечает Гермиона без каких-либо эмоций. Джинни морщит нос: — Ну и посмотри на меня. Разве я хороший пример? Может, в этом всё и дело? — она задумывается буквально на секунду, прежде чем округлить глаза: — Слушай, а давай вместе? — В тебе говорит алкоголь, — напоминает Гермиона, непонятно откуда вытаскивая крупицы рациональности. — Если мы сделаем это, то завтра пожалеем. — Или не пожалеем! — упрямо возражает Джинни и тянется за палочкой. — Ну же, Гермиона. Это всего лишь волосы. Я не предлагаю стричься налысо, но, может, вот так? — она подхватывает длинные темные пряди и приподнимает их чуть выше плечей. — Тебе, правда, хорошо так, ещё и будешь выглядеть на пару лет моложе. — Я не жалуюсь на возраст. Джинни закатывает глаза и подаётся ближе. — Тогда давай ради меня? Я не хочу делать это одна. — Это манипуляция? — Нет, — качает головой, но замирает. — Может, совсем чуть-чуть? Ладно, слушай, разумеется, ты не обязана это делать, но... Это же весело? — Отрезать волосы? — Да, — улыбается Джинни шире, и её глаза почти гипнотизируют своим блеском. Она выглядит настолько по-детски увлечённой, что Гермиона невольно улыбается. — Но это же какой-то детский сад, Джинни... — Именно, — довольно кивает та. — В этом и... смысл? Очевидно, мы не умеем решать взрослые проблемы взрослыми путями, так почему бы не попробовать что-то иное? Вдруг поможет? Новая жизнь, новые волосы! Давай, прекращай думать. Мы делаем это вместе. — Я всё ещё не согласилась-.. — Тогда самое время сделать это сейчас, — и собирает её волосы в небрежный хвост. — Мы пьяны. Это решение глупое и необдуманное, — сообщает ей Гермиона. — Ага. Готова? — Я... — она не успевает договорить. Просто резко выдыхает и кивает. Джинни всегда хорошо удавались любые чары красоты, поэтому нет ничего удивительного в том, что срез выходит настолько ровным. Первый взмах — темные волосы ниже плеч опадают на пол, второй — и рыжие рассыпаются поверх. Джинни первая встаёт на ноги, и лишь этот момент выдаёт, насколько она нетрезва. Её ведёт в сторону, но девушка тут же цепляется за раковину и принимается крутиться перед зеркалом. — Мне нравится, — заключает она, в итоге, и поворачивается к Гермионе. — Давай, посмотрись тоже. И помогает ей подняться. Гермионе вообще-то было очень даже удобно на полу. Джинни встаёт за её спиной, пока девушка смотрится в зеркало. Гермиона даже не сразу замечает стрижку — взгляд цепляется за собственное заплаканное лицо. Оно кажется ей таким жалким, что она отворачивается почти с облегчением. — Ну что? — интересуется Джинни. — Стало легче? Гермиона смотрит на неё, не испытывая каких-либо эмоций по поводу волос, но выдыхает, признаваясь: — Не-а, — и прикрывает глаза. Джинни вздрагивает. И медленно опускает взгляд. Обе молчат.

***

Утром она смотрит на себя в зеркало и даже не сразу понимает, что случилось с её волосами. Голова раскалывается от боли, а в памяти тут же всплывает тёплая улыбка Драко — та, с которой он протянул ей зелье от похмелья, когда она впервые осталась у него на ночёвку. Гермиона прикрывает глаза и даже не пытается себя обманывать: ей отчаянно хочется вернуться в тот день.

***

К полудню становится чуть легче. Она снова ощущает себя хозяйкой своего тела и даже готовит завтрак на двоих. Джинни выползает на кухню спустя сорок минут, привлечённая запахом кофе. Они обмениваются взглядами, замечая длину волос, и одновременно произносят: — Ты тоже? И тут же неверяще фыркают. Вообще не обсуждают произошедшее накануне. По большей части, потому что ничего не помнят.

***

Гермиона и Джинни живут так, будто это их обычный образ жизни. И в какой-то момент младшая Уизли предлагает: — Может, нам стоит съехаться? Будем жить вместе. Зачем тебе Министерство? Зачем Гарри, со мной веселее! — Ага. Только после Гарри я, как правило, не просыпаюсь с новой стрижкой и похмельем. — Слушай, мы не знаем всей правды. Вполне возможно, это вообще была твоя идея! Гермиона приподнимает бровь. Джинни пытается держать лицо, но сдаётся и улыбается: — Ладно, скорее всего... нет. Гермиона лишь хмыкает.

***

А ещё они постоянно говорят о Драко. И даже не потому что Джинни пытается вытянуть из неё подробности, а потому что сама Гермиона думает о нём постоянно. В конце дня единственный вопрос, который остается на языке, звучит так: — Почему мне было так легко ему поверить? Гермиона цепляется за него, убеждая себя, что у этого должны быть причины, но чем дольше думает, тем менее убедителен становится даже внутренний голос.

***

В это же время, Тео не может выкинуть из головы одну деталь, которая казалась ему подозрительной ещё до этого чертового взрыва. До всей этой истории с чужими чувствами, эмоциями и любовью. Тео почти не спит уже несколько суток подряд, когда внезапно выходит на след, задавая себе один и тот же вопрос: — Почему мне настолько не нравится гребаный Ричард Уокер?

***

— Нет, это не любовь, — объясняет Гермиона, когда Джинни возвращается после рабочего дня в издательстве и усаживается с ней в гостиной. Подруга приподнимает бровь, но не спорит. Гермиона хмурится, и её слегка обгоревшую кожу лица — не стоило шататься по городу прямо под палящим солнцем — неприятно стягивает. — Прошло слишком мало времени, чтобы я действительно полюбила его. — Поэтому ты настолько морально разбита самой мыслью о том, что его чувства к тебе ненастоящие? — Это не любовь, — повторяет Гермиона с напором. А затем сдаётся: — Но, возможно, влюблённость. Джинни дёргает уголком губ и откидывает голову на спинку дивана, прикрывая глаза. — Ты так старательно проводишь эту границу, словно думаешь, что я буду тебя осуждать за твой выбор, — замечает она спокойно. — Не понимаю, правда, с чего вдруг мне это делать. Я не утверждаю, что знаю, какой Малфой в отношениях, и-... Мерлин, ладно, думать об этом вслух всё ещё немного дико. — Хороший, — неожиданно говорит Гермиона. Джинни, кажется, слегка теряется именно от этого выбора слова. Не то чтобы Гермиона действительно это анализировала. — И заботливый, — добавляет почти сразу. — Но не так, как Ричард — совсем по-другому. — Понимаю, — кивает Джинни. — Уокер всегда напоминал мне медведя, который, будь его воля, утащил бы тебя в свою нору и облизывал бы вместо лапы. — Джинни, — морщится Гермиона в ответ на такое сравнение, но девушка громко фыркает и не развивает тему. — Ладно-ладно. От себя добавлю, что Малфой красавчик. — И я даже не буду спорить... — выдыхает Гермиона, и мозг тут же подсовывает ей изображение спящего Драко, прикрытого лишь одной простынёй, слегка сбившейся в ногах-.. — У тебя щёки покраснели, — замечает Джинни. Гермиона почти готовится оправдать это солнцем, но неожиданно для себя озвучивает правду: — Я никогда в жизни не получала такого удовольствия от секса. Брови Джинни взлетают вверх, рот приоткрывается. Глаза вспыхивают: — А можно вот об этом немного подробнее? Румянец на щеках становится почти обжигающим, но Гермиона пытается вернуть себя в рациональное русло: — Может, в этом всё дело? Может, я влюбилась, — слово проскальзывает само по себе, — не в него, а просто... в хороший секс? — Если бы тебе был нужен только секс, ты бы сейчас не сидела здесь, — здраво замечает Джинни. — Тебе было бы плевать, чьи там чувства в нём засели, пока это его чле-.. — Джинни! — Гермиона шлёпает её по руке и смущённо отводит взгляд. А Джинни хохочет — громко, искренне. И этот смех почти возвращает желание жить.

***

Когда Гермиона стоит под душем, смывая с себя морскую соль и прокручивая все события последнего месяца, в её голове появляется совершенно уязвляющая мысль: смотри, а, кажется, сбегать — это твоя любимая стратегия. Гермиона так и застывает, не обращая внимания на воду, стекающую по лицу, и просто пялится в светлую плитку ванной комнаты, сводя брови. Нет, — спорит она с самой собой. — Я не сбегала. С Ричардом — может, но с Драко... Это совсем другое. Ну-ну.

***

Спустя пять дней, проведённых у Джинни, Гермиона приходит к выводу, что ей необходимо вернуть хоть какой-то контроль над ситуацией. Она не в состоянии больше прокручивать в голове одни и те же мысли — ей жизненно необходима хоть какая-то новая информация. Именно поэтому Гермиона пишет письмо Гарриет и просит её посоветовать какую-то литературу на тему. Не рассчитывает выдать это за случайный личный интерес, но надеется, что женщина не станет расспрашивать.

***

Ричард Уокер, как выясняет Тео в итоге, не является злодеем. И плевать, насколько он не нравится ему персонально. Нотт откидывает любые причины, связанные напрямую с Гермионой, потому что его неприязнь возникла намного раньше, чем-.. Неважно. Но имя Уокера мелькает в таком количестве инициатив в Министерстве послевоенного времени, что Тео не может выкинуть этот факт из головы. Он хитрит и прикрывается исследованием, вспоминая разговоры с Гермионой про её текущие проекты, пробираясь в архив и пользуясь неопытностью нового архивариуса. Его стол завален папками.

***

Спустя три дня на столе перед Гермионой лежат два тяжелых тома под названием «Легилименция и магическая нейропсихология». Они огромные и, на первый взгляд, необъятные. У Гермионы загораются глаза.

***

«Каждый акт легилименции — это не просто проникновение в чужие воспоминания, но и открытие собственных. Там, где граница размыта, оба разума начинают дышать в одном ритме, и нередко легилимент уносит с собой то, что принадлежало пациенту, а пациент — то, что было личным у легилимента. Нет ничего проще, чем утратить границу "я" и "он", если легилимент перестаёт осознавать собственные цели. В такие моменты пациенту кажется, что его понимают без слов, а легилименту — что он видит собственные чувства в чужих глазах. Оба заблуждаются»

***

У Гермионы не выходит объяснить, почему Джинни, вернувшись с работы, застаёт её ревущей на балконе. Ветра нет, и в воздухе стоит концентрированный запах сигаретного дыма. Как славно, что Джинни и не спрашивает.

***

И пока каждый занят своей личной драмой, Тео Нотт, кажется, докапывается до правды.

***

Слёзы заканчиваются на десятый день. Гермиона понимает, что в ней просто не осталось жалости к самой себе, и тогда она пробует найти что-то хорошее во всём происходящем. — Я закончила отношения с Ричардом благодаря ему, — говорит она уверенным голосом, морально настраиваясь перечислять исключительно факты. — Не решалась очень долго, но после разговора с ним — сделала это. — Мне стоит поинтересоваться, что же такого сказал тебе Малфой, если его слова повлияли на тебя с первого раза, а мои не пробились через твою броню и за несколько лет? Гермиона замирает, и весь её план не копать в чувства трещит по швам. Она смотрит на Джинни, и девушка выдерживает этот взгляд без каких-либо проблем. Более того, она ещё и признаётся: — Ты знаешь, что тема твоих отношений — была одним из наших последних конфликтов с Гарри? Нет. Что?.. Джинни словно слышит её внутренний голос. — Вернее, это всё тянулось к нашему конфликту из-за Рона, и ты можешь не соглашаться со мной и дальше, но если бы не мой брат — ты бы в жизни не сошлась с Ричардом, и я готова поставить всё, что у меня есть, на это. — Причём здесь Рон? — Не он сам, а тот факт, что все решили, что сделать из этого тайну — хорошая идея. Что мы имеем по итогу? Невероятную боль и очень ограниченное число людей, с которыми нам вообще можно говорить о нём. Но это даже не самое страшное-.. Джинни накручивает прядь волос на палец по привычке, забывая, что те теперь намного короче. Гермиона концентрируется на этом движении, не перебивая. — Если тебе интересно моё мнение, то чем больше я слушаю о Малфое из твоих уст, тем очевиднее мне, наконец, становится, почему ты была с Уокером, — она останавливается, подбирая слова. Гермиона вообще не понимает, как это связано. — Во-первых, как я уже и сказала — Ричард в курсе про Рона, причём в курсе больше многих, и, может, ты сама уже и не помнишь, но я — очень даже. Этот мужик стал твоей личной библиотекой, и ты допытывала его миллионом вопросов о том, как это работает. Как по мне, странные темы для первых свиданий, но ладно-... Гермиона вспоминает, о чём они говорили с Драко, и внезапно задумывается, что, может, с ней что-то не так. В целом. — Во-вторых, то, что он, ну, большой и взрослый — очень удобно, когда ты хочешь быть маленькой и хрупкой. Другое дело, что, на мой взгляд, ты вообще-то никогда именно этого не хотела, и это противоречит самой твоей сути, но... Ладно. Джинни повторяет снова, и Гермиона хмурится. — В-третьих, — не унимается она. — Я уверена, что ты специально вошла в отношения именно с человеком, которого не любишь, потому что лишь так не испытывала чувства вины перед Роном. Последние слова звучат словно выстрел в голове. Волосы на руках встают дыбом. Мурашки пробегаются вдоль всего тела. Гермиона смотрит на Джинни так, словно девушка говорит на незнакомом ей языке. — И даже теперь ты пытаешься убедить меня, что твои чувства — не любовь, потому что уверена, что любить тебе нельзя, и что любовь делает тебя уязвимой. И да, в чём-то это, конечно, так — и если что, я про последнее, — уточняет быстро. — Но если я что и поняла про эту жизнь, так это тот простой факт, что если лишить себя всех потенциально пугающих вещей, то... Джинни смотрит куда-то перед собой, и её глаза слегка краснеют. Она растягивает губы в улыбке, прикладывая для этого колоссальные усилия: — То проще было бы сдаться ещё там, в Хогвартсе, — осознание заставляет Гермиону задержать дыхание. — Лечь рядом с Фредом и больше не вставать, потому что... что за херня это вообще вокруг нас, Гермиона? Мы должны были жить свою счастливую жизнь, строить семьи и любить, а в итоге? Рыдаем все, каждый в своём уголке, и уверены, что не заслуживаем счастья. И Джинни не плачет. Просто сидит молча, пока слёзы текут по её щекам. Гермиона тянет её к себе, заключая в объятия, и внезапно — буквально на секунду — задумывается, сколь многое был бы готов сейчас отдать Гарри, чтобы оказаться здесь, на этом самом диване. Джинни Уизли слишком редко показывает кому-то своим слабости.

***

Слова Джинни впервые заставляют Гермиону чётко осознать, почему ей стало настолько страшно столкнуться с правдой касательно Драко. Это происходит, когда они обе уже готовятся ко сну, допивая какой-то успокаивающей травяной чай, который Гермиона купила в лавке на днях. Она ставит чашку на стол и опускает в неё взгляд, когда спрашивает: — Гарри рассказывал тебе про то, как они уничтожили медальон? Джинни приподнимает брови, удивлённая вопросом. — Без подробностей. Гарри не любил говорить со мной о Роне, так что знаю только в общих чертах. Гермиона хмурится, потому что они с ним только и делали, что говорили о друге первые годы после войны. Снова и снова прокручивая каждый эпизод с момента их знакомства, как обезумевшие. Словно эти слова могли создать ощущение его присутствия рядом. В голове всплывает эпизод из Норы: анекдот, падение Гарри; и Гермиона тут же смахивает его прочь. — Магия крестражей питается твоими страхами, — возвращается к теме. — Проникает под кожу и выворачивает наружу всё самое мерзкое, самое скрытое даже от твоих собственных глаз. Показывает все страхи, которых ты стыдишься, и использует их против тебя. Ей кажется, словно она чувствует холод промёрзшего леса даже на фоне летней жары. — Знаешь, что видел Рон, когда пытался уничтожить медальон? Джинни молчит. — Меня, — и снова как выстрел, но голос остаётся спокойным. — Меня, уходящую к другому. Выбирающую его лучшего друга. Гермиона выдыхает и снова опускает взгляд в свой чёртов чай. Но травы, кажется, и правда успокаивают. — Представь, что бы он сказал, узнай, что я выбрала его врага. Ещё и того, кто украл его же воспоминания. Джинни хмурится, хоть Гермиона этого и не видит, а затем спрашивает резко и громко: — Это ты сейчас пытаешься сказать, что Малфой — злодей? — Что? Нет-.. почему? — А что это тогда? Гермиона, мне кажется, тебе пора переставать думать, потому что твой мозг ведёт тебя не туда. Не туда, слышишь? Гермиона вздрагивает, сбитая с толку неожиданной почти что злостью?.. со стороны Джинни. — Теперь ты пытаешься убедить себя, что Малфой — обманщик и злодей, сделавший всё это намеренно, когда, Мерлин, даже я, вообще не проводившая с ним время, не считая нашей переписки по поводу Рона, знаю, что это не так. Он может быть придурком, засранцем, но... Твои истории о ваших разговорах не вяжутся с образом злодея, ясно? Не вяжутся. Гермиона приоткрывает рот. — Я понимаю, что убедить себя в этом — намного приятнее, чем собраться с духом и поговорить, чёрт побери, но это какой-то бред. И да, — резко выдыхает, — если ты действительно хочешь подумать о том, что сказал бы Рон, то вот тебе ответ-.. Джинни сверлит её взглядом, словно гипнотизируя, и Гермионе очень хочется отвернуться, но не выходит. — Ничего. Слово повисает в воздухе, резко разряжая обстановку. И голос Джинни смягчается вместе с ним, когда она повторяет: — Рон ничего не сказал бы тебе, потому что он не скажет больше ничего и никому. Ни тебе, ни своему лучшему другу, ни матери, ни... мне. Нам всем стоило понять это намного раньше, но сейчас — лучше, чем никогда, верно? Джинни втягивает воздух через нос. — Рона, которого мы знали, больше нет, Гермиона. И твой чёртов злодей Малфой — единственный человек из нас всех, кто хоть чем-то действительно делает его существование менее... жалким, — она болезненно морщится, быстро облизывая губы. — Или ты не помнишь, что было до того, как он стал к нему приходить? Помнит. Гермиона помнит. — Пожалуйста, не надо об этом.. — Надо, Гермиона. Потому что ты помнишь о том, что пора отпустить, но совсем забываешь важные вещи. Я помню крики моего брата, помню очень хорошо. Но я знаю, что когда в следующий раз приеду его навестить, криков больше не будет. Потому что гребаный злодей Малфой разрушает к чертям своё сознание, помогая ему-.. — Откуда ты-.. — Я видела твои заметки в книге, — выдыхает Джинни. И на этом их разговор обрывается.

***

«Ошибочно полагать, что наибольшие риски в акте легилименции несёт пациент. Маггл или волшебник без активного магического ядра, утративший способность к самостоятельному формированию магического фона, неизбежно цепляется за любую эмоциональную структуру, предложенную ему извне. Для него легилимент — не просто проводник, но единственный доступный источник причастности и тепла. Легилимент же, сохраняя собственную магию и осознавая искусственность связи, лишён этой иллюзии утешения. Он остаётся свидетелем чужой зависимости и, парадоксальным образом, страдает сильнее, ведь в нём самом поселяется вина за то, что его присутствие стало суррогатом чужой реальности»

***

У Тео получается уговорить собственного начальника проверить его теорию, хотя тот безостановочно хмурится. И чем дольше вчитывается в документ, откопанный Ноттом, тем отчётливее становятся морщины на его и так недобром лице.

***

За два дня до конца отпуска Гермионы Джинни говорит, что планирует скоро приехать тоже. — Так что если ты правда планировала, наконец, обзавестись собственным жильём, то сейчас самое время, — говорит с улыбкой. — Когда тебя ждать? Джинни пожимает плечами, но затем усмехается: — Прежде чем твои волосы отрастут обратно. Судя по количеству отрезанных сантиметров, времени у девушки с запасом. — Хорошо, — кивает Гермиона, тем не менее, и проваливается в мысли о потенциальной квартире. Главное, — решает она, — это купить себе хорошую кровать. Что-то похожее на то, что было у Драко. Потому что Гермиона впервые за последние годы спала так спокойно и крепко. Идеальной жесткости матрас, большая, но мягкая подушка, тонкое летнее одеяло, которое можно обернуть вокруг себя как кокон. Ну да, всё дело именно в этом, — язвит внутренний голос. Гермиона его уже не затыкает. Она начинает думать о Драко так много, что даже забывает думать о Роне. — Планируешь пойти на площадь? — интересуется она у Джинни. — А то она всё ещё может быть перекры-.. — Зачем? — Все твои всегда посещают, когда приезжают. — К чёрту эту площадь, — отмахивается она, и Гермиона неожиданно кивает: — Согласна, я тоже не люблю там бывать. Вечно скатываюсь в тяжелые мысли. — Почему тогда спросила? — Не знаю, — признаётся честно. — Просто вспомнила.

***

Площадь оцепляют и накладывают несколько защитных куполов в рамках дополнительной безопасности. Небольшая группа Авроров вместе с прямым начальником Поттера и самим Избранным, прибывают тоже. Все серьёзные и собранные. У Тео трясутся руки от предвкушения.

***

Гермиона набирает горячую ванну, потому что этот акт самопомощи — как назвал его Драко — действительно работает. И вместе с тем, как она погружается в воду, Теодор Нотт, наконец, переходит к делу. Загораются руны, и люди вокруг, по его команде, закрывают глаза и думают ровно о том, о чём он им велел. Когда Гермиона прикрывает глаза и откидывается на бортике ванны, на площади раздаётся новый взрыв. Волна откидывает Тео на несколько метров назад, прикладывая затылком о твердую брусчатку, но именно боль от разорванной селезёнки становится последним, что он чувствует, прежде чем теряет сознание. В ванной комнате у Гермионы пахнет мыльной пеной и чем-то цитрусовым.