Проклятие ролей

Поначалу Мигель думал, что успешно сольётся с темнотой благодаря своему чёрно-серому окрасу. В самый непредсказуемый момент он обнажит свой верный карманный клинок и вонзит его прямо в солнечное сплетение кому-нибудь из этих доблестных рыцарей без коней. План ему казался надёжнее швейцарских часов. Гиенски притаился во мраке, пристально наблюдая за дебошем: его подданные заметно уступали неистовой мощи гнева мистера Уиззи и Вольфрама. Солевые пули взрывались в мордах, лапах, груди тупоголовых гиен, разрывали им одежду и кожу; изверженный огонь сразу же обездвиживал и не давал возможности снова встать и продолжить мордобой. Ну ничего ― он никогда особо не верил в полезность своих прислуг. Как говорится: «Хочешь сделать что-то хорошо ― сделай это сам». И вот Гиенски уловил этот подходящий миг ― Вольфрам торопливо перезаряжал ружьё, заодно отбиваясь от гиен локтями. И выхватив свой ножик, Мигель вылетел из-за тени и вскинул лезвие над головой. Он был уже буквально перед остолбеневшим лицом Вольфрама, как внезапно увидел ехидный блеск чьих-то ало-жёлтых глаз позади волка. Мигель успел выпалить только тихое «блять» перед тем, как фонтан багряного огня поглотил его в воздухе. Гиенски заорал что есть мочи, рухнув на землю и закатавшись туда-сюда, тщетно стараясь себя потушить. У него едва ли не лопались глаза, а лицо почти прожигало насквозь. Шерсть морды сгорела быстрее тополиного пуха и проступило трещащее, плавящееся мясо. В рот хлынула тёплая кровь, Мигель захлёбывался в ней и хватал себя за пылающее лицо, бьясь головой об асфальт. Его прислужники испуганно заскулили и вновь попрятались то за мусорным баком, то вообще в нём, воняя палёной шкурой и плотью. Тут Вольфрам пригвоздил Гиенски ногой в грудь и вставил прямо в глубь его пасти холодное железное дуло с разъярённым рыком: ― А ТЕПЕРЬ ТЕБЕ НРАВИТСЯ ПО САМЫЕ ГЛАНДЫ БРАТЬ, А?! ПРИЯТНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ, ПРАВДА?! ― он усиленно вталкивал стволы в горло искалеченного бандита. Тот удавливался, непроизвольно извиваясь от асфиксии. ― И СЕЙЧАС Я ПОЗАБОЧУСЬ О ТОМ, ЧТОБЫ ТЫ БОЛЬШЕ НЕ СМОГ НИКОМУ ВСТАВИТЬ СВОЙ МЕРЗКИЙ ХУЙ, ПИДРИЛА ТЫ ОСАТАНЕВШАЯ!!! Волк вызволил ружьё изо рта Гиенски, резко сорвал тому брюки с исподним и, чётко прицелившись, оглушительно выстрелил. Гиены закрыли морды лапами и захлюпали, Уиззи отвернулся и скривился, предощутив эту боль. Раздался очередной болезненный крик. Мигель стал ещё отчаяннее метаться по асфальту, схватившись за простреленную промежность. Кара настигла, finita la commedia. Вольфрам лишь сурово фыркнул, с триумфом передёрнув затвор. ― Обязательно стоило это делать? ― неловко спросил его Уиззи, невольно следя за мучениями Гиенски. ― Обязательно, ― отрезал Вольфрам. Лисы-охранники смущённо переглянулись, опираясь на свои биты как на трости. Резко Гиенски с визгом вскочил на ноги и выбил из рук Вольфрама ружьё. Но он не атаковал или бросился откусывать волчьему морду ― он попросту позорно убежал прочь, увернувшись от лисов, попытавшихся преградить ему путь. Настороженные Уиззи и Вольфрам последовали за обезумившим мафиози, чтобы тот не натворил в отместку ещё больше бед. Но Мигель, хромая и от боли болтаясь из стороны в сторону, нырнул в свой чёрный роскошный Мерседес-Бэнц и уставил свои полные ненависти глаза на своих преследователей. Так его изуродованное лицо выглядело ещё безобразнее и жутче: кровоточащие, свисающие куски погорелой плоти, залитые кровью глаза, — и буквально тоже — дырявые щёки, сквозь которые были видны трухлявые, позолоченные зубы, изорванное в клочья правое ухо... Он был больше похож на сумасшедшего еретика, который чудом спасся от инквизиции. Но следом анафемы осталось та кроваво-мясная каша, которую теперь нельзя толком назвать мордой. Заведя автомобиль, он жёлчно прорычал сквозь оставшиеся клыки: ― Я вам это припомню, дружки-любовники... ― и его машина тут же унеслась в непроглядную мглу. Вдруг истерически завопили подданные Мигеля. Они понеслись вперёд, как испуганное огнём зверьё, повалили Уиззи и Вольфрама ничком и, всей оравой переступив через них, устремились к парковке. Послышался звон выбитого стекла и скрежет металла. Мистер Уиззи поднял отоптанную голову и с вытаращенными глазами закричал: ― Эй! ЭЙ!!! СТОЯТЬ!!! СТОЯТЬ!!! НЕ СМЕЙТЕ!!! СУКИ!!! Гиены-прихвостни беспардонно проникли в его Ситроен и, желая догнать хозяина, ― который на деле плевал на них с высокой колокольни ― как можно быстрее угнали машину. Уиззи выбежал на дорогу возле «Благословения Диониса» и беспомощно проводил свою же машину в ночь, раскинув в стороны руки. И спустя пару секунд почти на весь Чернильный город раздался безнадёжный крик, состоящий из знаменитых трёх букв (или же четырёх по-английски). Вольфрам, медленно подойдя к упавшему на колени Уиззи, обречённо глядевшему в пустоту, попытался мягко его поддержать: ― Я не думаю, что они её себе загребут. Её потом можно будет найти на штрафстоянке… ― ...или на металлоломе, ― хрипло возразил мистер Уиззи, кое-как поднявшись с колен. Перевесив ружьё за спину, Вольфрам замялся, не зная, что ещё можно сказать в утешение. Но тут, к счастью, их минуту памяти Ситроену прервал знакомый звонкий, бойкий голос: ― Ну как, дали им по щам? К ним подбежал Льюис, всё также размахивая своим пушистым хвостом и с любопытством оглядывая их обоих. Вольфрам развёл руками. ― Ну, мы попытались, ― оправдался он. ― Но за тебя мы отомстили. Так что всё хорошо... Даже замечательно. Уиззи оскорблённо упёрся глазами в Вольфрама. Может у них всё замечательно, а у его дражайшего, излюбленного Ситроена, который всё повидал на этом острове с ним, точно нет! Однако волк с его овечьим добродушием предложил сигарному: ― Слушай, а давай мы тебя с твоим возлюбленным подбросим? Да и за такси платить не придётся. Из вредности поколебавшись, Уиззи устало сдался и пробурчал свой адрес. Вольфрам обрадовался ― им оказалось по пути. Услышав оглашённое решение, Льюис с весёлой улыбкой прошмыгнул в фуру Хаулсона, стоящую поодаль, запрыгнув на переднее сидение возле водительского. Вольфрам же устроился к себе за руль и ласково лизнул в щёчку своего парня. Наконец капле успокаивающей романтики нашлось время… Уиззи хотел было пойти следом за ними и забраться в салон, как вдруг позади него кто-то закричал: ― Эй, мистер! Постойте, уважаемый! Уиззи в недоумении обернулся. Это была та курица-хозяйка, рассеянно размахивавшая крыльями для привлечения внимания. Её лисьи охранники выносили из бара к машинам протрезвевших посетителей и тех, кто не пришёл в себя даже сейчас. Хозяйка заведения нелепо засеменила к Уиззи, держа что-то плоское и сверкающее в её перистых пальцах. Остановившись перед ним, она отдышалась и слезливо запричитала: ― Мой Бог, я искренне прошу вашего прощения за то, что произошло с вами и вашим дружочком! Что же это такое делается! Этот бар уже не «Благословение Диониса», а его проклятие! Я уже устала разбираться со всеми штрафами и жалобами и никак не успеваю следить за тем, что здесь творится! Я так виновата, так виновата!.. Так и думала, выкупая это странное место, что добром оно мне не отплатит!.. ― Мэм, успокойтесь! ― холодно прервал её мистер Уиззи. Ещё бабьих истерик сегодня ему лицезреть не хватало. ― Ближе к делу, пожалуйста. ― Да, да, конечно!.. ― смахнув слезинки с век, курица сунула ему эти непонятные переливающиеся штучки прямо в ладони. ― Надеюсь, это хоть как-то искупит мою вину, упаси Господь! Что-то продолжая кудахтать и жалобно лопотать, только уже себе под нос, хозяйка бара заспешила назад к своим сотрудникам. Уиззи взглянул на те финтифлюшки, что она ему дала. Два золотых купона на бесплатные алкогольные напитки в «Благословении Диониса». Правда зачем они ему, если он больше не собирается сюда возвращаться? Но, безусловно, он простит эту несчастную женщину, которой в жизни попросту не улыбалась удача. ― Уиз, ты идёшь? ― окликнул его Вольфрам, высунув морду из машины. Уиззи кивнул ― больше самому себе ― и двинулся к ним, запихнув купоны в карман. Потом надо бы от них избавиться, да побыстрее. С горем пополам залезши в огромную фуру, он сел на заднее сидение и наткнулся на того, ради кого прожёг морду величавому мошеннику и авантюристу всех эпох. Тут уж и про никчёмный Ситроен можно было забыть… Чипс. Свернувшись клубочком, он был завёрнут в замшевый плед, будто младенец в пелёнки. Его разбухшие, исписанные лопнувшими сосудами глаза постоянно слипались: он всеми силами пытался не заснуть, но всё равно изнурённо клевал носом. И, даже будучи в объятиях пледа, весь дрожал, как на морозе. Но самое душераздирающее в нём было несчастное, подавленное лицо. Даже сироты, просящие милостыню у церквей, не выглядят так обездоленно и убито… У Уиззи чуть не лопнули сердечные струны. С обеспокоенным вздохом он кинулся к ковбою с распростёртыми руками, с его языка путано спадали сладостные словечки на испанском. Крепко обняв Бэттигана, Уиззи принялся заботливо целовать тому лицо, заменяя своими любящими касаниями гнусные излизывания Гиенски. Однако Чипс не совсем ожидаемо воспринял телячьи нежности его любимого. Вздрогнув, он поначалу забавно морщил свой носик и слабо ворочался от поцелуев Уиззи. Но когда тот полностью подставил его лицо своим обветренным губам, фишечный отдёрнулся и спрятался под трясущимися ладонями, что-то невнятно промычав в отвращении. Уиззи опешил, но дальше ласкаться не решился. Тоскливо прижав Чипса к себе, он стал поглаживать того по плечам, ещё шепча успокаивающие, милые слова на родном языке. Бэттиган всхлипнул, уткнувшись лицом в грудь Уиззи. Льюис и Вольфрам незаметно наблюдали за ними, одновременно и растроганно, и сострадающе. Вроде бы они все остались при своём, вовремя спасли Чипса и даже справедливо расправились над Мигелем, но… Какого-либо счастья или облегчения не ощущалось. Наоборот, прокрался тревожный страх — что если Бэттиган отныне будет долгое, долгое время бояться прикосновений и любых проявлений любви? Как он будет себя чувствовать в больших, шумных скоплениях людей, в тех же барах или других общественных местах? А если кому-то бессмертному взбредёт в голову попробовать пофлиртовать с ним?.. Не той ценой дался им выигрыш. Совсем не той… Тяжело вздохнув, Вольфрам вполголоса заявил: «Ну-с, поехали», и его неповоротливая, громадная фура с рёвом тронулась с места, поехав по тёмной, пустынной дороге и начав тяжкий путь домой.