Не позволь ускользнуть настоящему

География у островов отменная. В смысле, отменить бы нахер тот период истории, когда местный потухший сколько-то тысячелетий назад вулкан высрал эти кривые куски земли. Блэйд со всеми своими коллегами — кроме Элио, разумеется, тот забаррикадировался отдельно и отгородился проливом, — живут на Стеллар-айленде, крупнейшем острове на архипелаге, только изогнувшемся, как вялый припухший у основания член. Вот и получается, что, чтобы добраться до территории Сэма кратчайшим путём, приходится пересекать два островка поменьше: Сид-айленд и какой-то там ещё, чёрт разберёт, Блэйд уже не помнит. Всё равно контрабандисты называют его сленговым «бородавка». Ну, а почему нет? Тот и впрямь похож на едва-едва отвалившуюся от главного острова папиллому. Короче, местность такая, что если едешь по земле, приходится либо пересекать с десяток мостов разной степени хлипкости, либо хреначить в обход — и всё равно пересекать кучу мостов, потому что речушек и ручьёв на Стелларе навалом. Собственно, потому Блэйд и выбирает гидроцикл. По воде добираться куда приятней, чем застрять колесом беспонтового пикапа на просевшем деревянном перекрытии. Главное, не сунуться случайно в одну из тех рек с порогами и водопадами: мало ли, вдруг накидаешься амфетаминами, не заметишь обрыва, и придётся экстренно отращивать крылья. Взаправду. Не верьте описаниям бывалых наркоманов — на такое ни один эйфоретик не способен. Блэйд проверял. Благо, свою часть острова он уже худо-бедно изучил и навряд ли снова так облажается. А дальше, когда уже выруливаешь на морскую гладь, вообще всё тихо-спокойно становится — плыви да радуйся. Но даже так, с ветерком и свежими брызгами в лицо, получается до жопы долго: Блэйд живёт на самом западе, где повсюду торчат осевшие, сгладившиеся от выветривания горы и полно неисхоженных джунглей, а Сэм, наоборот, вечно торчит на востоке — там, как бы, более ухоженная и цивилизованная часть острова. Самое то для выращивания целых плантаций травы и прочей хрени. Может, поэтому они не так часто общаются — даже с Блэйдовым желанием докапываться до всех подряд к Сэму так просто не подобраться. И учитывая, что раньше встретиться с ним удавалось далеко не каждый раз, мотаться туда-сюда впустую в какой-то момент стало лениво. Так и живут — потенциально лучшие друзьяшки, а по факту — практически никто. И всё равно, ближе Сэма у него на всём архипелаге никого нет. Во всяком случае, теперь. В любой другой день от таких мыслей Блэйд бы поспешил обдолбаться, но сейчас лёгкий налёт тоски перебивается жирным слоем свежих впечатлений: знакомство с Дань Хэном, все дела. Неординарный кадр, с размаху врезающийся в даже такую дырявую, как у него, память. И мозг теперь будто работает как-то иначе — сродни посткоитальному блаженству. Катишься себе по воде, наслаждаешься пейзажем: придурок прав, тут чертовски красиво, со всеми этими горами-реками-водопадами и просто божественными видами. Правда, замечает Блэйд их через раз — в зависимости от настроения и количества гормонов или химии в крови. Бывает — он в отупении, или ему похер, или мысли сосредоточены на совсем другом. А бывает — как сейчас. Смотришь на белый-белый песок, на пестрящие яркими всполохами в траве бромелии, на пальмы, увитые лианами. Дышишь густым солёным морским воздухом, и аж дух захватывает. Даже травки никакой не нужно. Потрясно. И к Сэму он добирается в компании тёплых, но уже совсем не обжигающих лучей заходящего солнца, от которых кроны пальм словно подсвечиваются изнутри, добавляя тропическому лесу элемент загадочности. На море — простирающаяся далеко-далеко дорожка оранжевых отблесков, небо над головой переливается всеми оттенками от тёмно-голубого до розовато-красного. Хоть на открытку ставь и туристов заманивай: эксклюзивный, мать его, Стелларский градиент. Такое больше нигде не увидишь. И не услышишь, и не почуешь. Тут вообще своя экосистема. Если бы не заглушающий все звуки рёв мотора, отовсюду бы раздавалось пение пробуждающихся ночных птиц — климат такой, днём слишком жарко и душно, так что живность частенько активизируется после заката. Включая хищников, разумеется. Они, конечно, досадная помеха на пути единения человека с природой. Правда, всё это любование местными красотами отходит на второй план, поскольку дальше приходится тащиться несколько километров в сумерках на подъём. И тут уже Блэйд потный, как собака, а ещё то и дело спотыкается, поскольку целенаправленно идёт не по протоптанным дорожкам. Мог бы стащить что-нибудь двух- или четырёхколёсное, только, думается ему, лучше пройти по-тихому. Не спалиться перед Кафкой, которая здесь совсем рядом. Она всё равно узнает достаточно быстро, но к этому моменту Блэйд успеет слинять. Вероятно. Хорошо хоть, хищного зверья в этой части острова практически нет — почти цивилизация, хренли. Змеи есть, правда, но на них уже как-то пофиг. Либо пронесёт, либо попросит Сэма отсосать яд. То-то он обалдеет. Матерится Блэйд не переставая, когда подходит к ограждению со стороны подступающих вплотную недо-джунглей; через парадный, так сказать, вход не идёт — вылавливает знакомого охранника, и тот его проводит незаметно прямиком к Сэмми в лачугу. Удивительно, что вообще застал дома. Сэм поспешно шуршит где-то в углу за ширмой, натягивая шлем. Блэйд уже давно не бесится — они тут все с придурью. У этого закидоны хотя бы безобидные: не то, что у Волк. В не-пиксельных людей ради удовольствия не стреляет, просто носит свою маску. Всего-то. Самый нормальный из них пятерых, пожалуй. И чего только в наркоторговлю полез? А впрочем, кому какое дело. Тут не принято в чужих помыслах ковыряться — разве что очень хочется получить по башке. Или пулю внутрительно, если уж совсем оборзел. Блэйд, конечно, оборзел давно, но не в эту сторону. — Он тебя не пришиб? — вместо предисловия начинает Сэмми. И раз Блэйд пока живее всех живых, то под соусом «он» имеется в виду, очевидно, не Элио. Дань Хэн. Спасибо, мать его, за бескрайнюю веру в Блэйдовы способности самосохраниться. Вот ещё, сдохнуть от руки — или, ха, копытцев? — какого-то оленёнка ему не хватало. — Как видишь, — хмыкает он. — Живой, здоровый. — Ты-то, здоровый? Тоже мне, шутник нашёлся, — глухо бормочет Сэм. — Знаю же, что на голову больной… Кафка знает, что ты здесь? Блэйд обиженно сопит: — Ты меня за идиота держишь? Старое продавленное кресло скрипит, когда в него плюхается Сэмова задница. Блэйду сесть не предлагают — он тут всё равно делает, что хочет. И когда захочет. Прямо сейчас он собирается стоять и смотреть, скрестив руки на груди. Позиция силы, типа. Взгляд сверху вниз. Один хрен не сработает, но попробовать никто не мешает. — Ну… да, — пожимает этот безликий ублюдок плечами. И как вообще свысока пялиться, если ответного взгляда не видно? План, надо признать, херня. — Думаю, узнает не раньше завтра. Я по воде ехал, на полноценный патруль только один раз наткнулся, и тот вдалеке был, — уже серьёзно отчитывается Блэйд. Чувствует себя заговорщиком. Конспирация, все дела. — Так что можешь пока выдохнуть. — И всё равно, не стоило тебе приезжать, — Сэм вздыхает, а в голову Блэйда постепенно начинают закрадываться нехорошие предчувствия. — Перемещения не останутся незамеченными, Элио при встрече захочется докопаться. Про побег он уже знает и пока даёт Волк время реабилитироваться, но скоро нас всех созовут, и тогда не поздоровится никому. Кафка нас сдаст с потрохами, надо синхронизировать наши версии… — Стоп, мать твою, — натурально охреневает Блэйд. — Да что за нахер происходит? Чтобы Сэмми добровольно делился мыслями и пытался прикрыть ему — ну, ладно, им обоим, — спину? Он пропустил локальный апокалипсис? Оргазм всё-таки доконал его, и теперь он ловит затянувшийся предсмертный приход в ожидании окоченения собственной полудохлой тушки? — Происходит то, что тебе надо, мать твою, затаиться и не высовываться, теперь уже — совсем, потому что… Блэйд не вслушивается. Перестаёт, когда взгляд цепляется за кое-что весьма неожиданное в интерьере комнаты. Голос Сэма перерастает в какой-то фоновый шум: ну его, этот бубнёж. Тут явно есть кое-что поинтересней. Он подходит к столу и медленно протягивает руку, поднимая блестящую чёрную коробочку. Небольшую и незаметную, чтоб её. Легко пропустить. Но если не пропустишь, зависнешь глазами хоть на секунду — больше ни за что не сможешь выбросить из головы. Потому как на островах такие радиоприёмники не найти: слишком аккуратный, слишком дорогой на вид. Переговорное устройство дальнего действия, причём не собранное на коленке, как большая часть местной аппаратуры, а импортное, высочайшего класса, выпущенное каким-то крупным предприятием, наверняка под заказ… Нехорошее подозрение не то что шепчет, орёт во весь голос матом — неспроста эта штука у Сэмми, ой как неспроста. Что только подтверждается тем, как резко он замолкает, погружая пространство в почти что полную тишину — один лишь приглушённый свист птиц да стрёкот цикад за окном. — Ты не охренел такие штуковины на виду оставлять? — без каких-либо эмоций в голосе спрашивает Блэйд. Оттого угроза только явней считывается — и на месте Сэма уже стоило бы уже на опережение снести ему башку, чтобы убрать помеху. — Откуда я знал, что ты заявишься? — из-под шлема раздаётся ещё более глухой, чем обычно, голос. Блэйд поворачивается и говорит жёстко: — Это мог быть не я. И на его памяти Сэм ещё никогда, никогда так серьёзно не ошибался. Блэйду прикольно представлять его мертвенно-бледное лицо под забралом; не то чтоб он вообще знал, как тот выглядит, но сейчас буквально снимает с Сэма маску другую. Возможно, даже более важную. Он встряхивает предмет в руке и нежно-нежно задаёт вопрос, растягивая кривую улыбку: — Не расскажешь мне, что это, а? — Будто ты сам не понял, — Сэм не повышает голос, не оправдывается (не то чтобы Блэйд ему поверил). Просто принимает как данность его обвинения. И от этого почему-то дыхание становится затруднённым, будто что-то застряло в горле, встало поперёк трахеи. Хочется сорваться, закричать, может быть, сделать что-нибудь безумное. Только вопреки всему этому, Блэйд до последнего силится сохранить спокойствие. — Да понять-то понял. Просто хочется уже услышать это от тебя. — Что ты хочешь за своё молчание? — вместо нормального ответа говорит Сэм. Переходит к делу, так сказать. Берёт быка — Блэйда — за рога. Или оленя? Кто вообще тут мифический олень, он или Дань Хэн? Сраная ирония. И это становится последней каплей. Блэйд шипит, ядовито выплёскивая дерьмовый душ из собственных эмоций прямиком на Сэма: — А разве я уже не озвучил этого? Всё, что я хочу знать, — всё, что когда-либо хотел от тебя, Сэмми, так это честных ответов. Что ты здесь делаешь, а? На этом сраном архипелаге? Я уже спрашивал, кажется, и не раз, да только ты постоянно уходишь от ответа — думаешь, я верю той сказочке, что ты скормил Элио? Да ни хрена, блин! Это сказочка для сказочных лохов, алло, она трещит по швам, стоит только узнать тебя получше, да только ты никого, кроме меня, к себе не подпускаешь — не буду спрашивать, почему я, дело твоё, хрен с ним. Но теперь, — Блэйд снова поднимает руку с зажатым в ней передатчиком, — ещё и вот эта штука. Так скажи мне уже, зачем ты здесь и что, твою мать, происходит? — Не могу, — тихо, совсем шёпотом, отзывается Сэм. — Прости. Что-то трещит по швам — возможно, сам Блэйд, но если и так, то он займётся этим позже. Когда под задницей окажется собственное кресло, а в руках — что-нибудь крепкое или дурманящее. А лучше и то, и другое. — Ясно, — кивает он. Шагает к выходу. Хватит с него. — Погоди, — слышит за спиной. Ну да, естественно — кто и когда вообще брал в расчёт его намерения? — Чего ещё тебе? — рычит Блэйд. — Спроси что-нибудь другое. Или попроси. Я сделаю. Блэйд обескураженно замирает — чёрт, неужели не ясно, что он в любом случае будет молчать? Во что, типа, Сэм не верит (окей, разумно), а потому готов поступиться многим, чтобы только Блэйд не обмолвился о его предательстве. Так, что ли? И всё равно нелогично — почему тогда не пытается убить? Боится, что Блэйд окажет слишком сильное сопротивление и не удастся сделать всё по-тихому? Возможно. Или, твердит голосок внутри, хочет сохранить остатки дружбы. Останки, блин. А впрочем… Блэйд широко, мстительно ухмыляется. Раз уж они говорят о секретах — то да, он может кое-что попросить взамен. Ха. Ха-ха. О, действительно, он, чёрт побери, воспользуется подвернувшейся возможностью — так сказать, подойдёт к вопросу основательно. — Сними шлем, — рубит он с плеча, продолжая зубоскалить. И наблюдает, готовый впитывать любую реакцию. — Ну ты и дерьмо, Рен. Если впиваешься, то в самую глотку… А что он-то? Сэм сам напросился. И если Блэйд хоть что-то понимает в друге — возможно, бывшем друге, а, возможно, он никогда и не был другом, гудит в подсознании, — то Сэм никогда этого не сделает. Не зря столько лет скрывался. — Хер с тобой, — выдыхает Сэм и неохотно тянется руками к краям маски. Стоп, реально, что ли, согласился? Ну нифига себе поворот! Ладно, теперь Блэйд удивлён — до такой степени, что начинает вдвойне подозревать у себя предсмертные галлюцинации. Только это не значит, что он пропустит шоу — присвистнув, сдвигает в сторону лежащую на столе РПГ и усаживается прямо туда. Зато это отличная проверочная на ясность собственного сознания: Блэйд знает, что при всём желании, во время любых, даже самых феноменально-отбитых, приходов, никогда не сумеет вообразить себе лицо Сэмми. Это — как крест, табу, как извращение для благочестивых священнослужителей. Как признание гелиоцентрической системы мира плоскоземельщиками. Как увидеть алый цвет крови, когда ты дальтоник с нарушением восприятия красной части спектра. Ну, типа, мозг при любом раскладе не способен сгенерировать такое чудо самостоятельно — как и Блэйд не сможет представить себе что-то кроме тёмной клубящейся пустоты на месте головы этого масочника. Сэмми медлит, сцепив пальцы на шлеме — будто опасается поднять. Будто всё никак не может решиться прыгнуть в ледяной источник, даже когда это единственный способ охладиться во время аномальной жары. А ну вдруг сердце прихватит? Нашёл проблему, блин. Блэйд сам может на него ведро водички вылить, если что. Для этого ж и нужны друзья, ха. — Не тяни, бро, — издевается Блэйд. — Или хочешь, помогу? — Придурок, — выдыхает Сэм и одновременно с тем резко снимает с себя голову… Ну, то есть, шлем. Блэйд просто слишком привык считать это головой. И сразу же становится не до шуток — никакой это, чёрт, не приход, не высер воспалённого сознания. Сэм реален, его лицо — он моложе, чем всегда казалось Блэйду, — реально, его коротко стриженные волосы — чисто-белые, без примеси красок, — реальны. — Хренасе, — Блэйд снова присвистывает, беззастенчиво пялясь на Сэма, совершенно застывшего без движения. Лишь глаза безостановочно мечутся по комнате. — А ты, оказывается, приметный. Он спрыгивает со стола, подходит ближе, цепляет подбородок пальцами, вторгаясь в личное пространство — из-за этого почти неловко, но в то же время и плевать. Сам виноват. — Альбинизм, — коротко поясняет Сэм, позволяя крутить своей башкой, рассматривать с разных сторон. Только он всё ещё в смятении, пытается прикрыть глаза ресницами, предпочитая что угодно — стены, пол, РПГ. Не Блэйда. Трусит, говнюк такой. — Сомневаюсь, что это твоя светочувствительность не позволяет посмотреть в мои непревзойдённо яркие глаза, — желчно выдавливает Блэйд, отступая на шаг. Сэмми наперекор словам поднимает взгляд — столь же медленно и неуверенно, как и до этого снимал маску. Смотрит прямо, наконец. Блэйд давит в себе сочувствие. И молчит. Такого Сэма он видит впервые. Не потому, что тот остался без привычного шлема; его внешний вид — это простой факт, данность, на которую Блэйду, по сути, плевать. Пускай он альбинос, азиат, темнокожий — да хоть йети. Или фурри. Насрать. Просто без маски Сэм кажется таким беззащитным, уязвимым. И это он, парень, вечно уверенный в себе, убеждённый в правильности своих действий. В том, что выживет, что миссия пройдёт, как надо. В том, что Блэйд не виноват. А теперь привычной решимости в нём ни грамма — сплошные сомнения, и налёт какой-то осторожности, недоверия к Блэйду. К Блэйду, которого знает вдоль и поперёк, мать его. Глаза у Сэма не красные, как принято считать, когда дело касается альбиносов. Скорее, голубовато-фиолетовые. С тусклой, словно истончившейся радужкой, как будто вместе с пигментом она и сама потерялась на фоне его выразительного лица. — Мне нельзя находиться под ярким солнцем, ты прав, — зачем-то начинает объяснять он, будто не может понять, что в этой части объяснений Блэйд не нуждается и не нуждался никогда. И необходимо ему кое-что другое. Было. То, что он потерял безвозвратно, как только Сэм оставил его вопросы без ответа. — Высокий риск заболеваний, плюс медленно ослепнуть не хочется, а шлем — удачная находка, можно не выделяться из-за внешности, тут многие их носят, не снимая, сам знаешь… — Знаешь? Знаешь, что я думаю? — равнодушно перебивает Блэйд, а сам пятится, отступает назад. — Да мне до лампочки вся эта игра в «выполню-любую-просьбу» — серьёзно, ты что, подумал, в противном случае я Кафке докладываться побегу? Чёрт, мне просто в глаза твои сраные посмотреть захотелось. А ведь это я здесь — самый нестабильный персонаж во всей нашей долбанутой семейке сплошных подонков. Надёжностью не отличаюсь. Да ещё, по слухам, убил Цзинлю, что одновременно не имеет никакого значения и всё равно отчего-то важно. Хрен знает, почему, не суть. Факт в том, что на меня так легко спустить всех остальных собак Элио, пойди у вас что-то не так. Идеальный козёл отпущения, меня не жалко, и скучать по мне-то никто не будет… Я тут задавался вопросом, какого ж чёрта ты тогда ко мне припёрся, — и в свете новой информации мне совершенно не нравится возможный ответ. Не нравится, хоть ты тресни. Только вот хрен с тобой — поиграю на твоих условиях. Посмотрим, что из этого выйдет. Удачи, Сэмми. На его лицо жалко смотреть — эмоции парень, похоже, действительно скрывать не умеет. Чувство вины в глазах не спутаешь ни с чем; Блэйд частенько видал такое, когда Волк играла со своим товаром во что-то вроде «убей соседа по клетке или умри». Друг, ага, скажешь тоже… Ровно до того момента, как поднимутся акции на собственную шкуру. Блэйд знает, потому что сам был на его месте. Не вправе осуждать. Разве что выкинуть все зеркала, чтобы не видеть этих паршивых эмоций в собственных глазах — но Сэму и это без надобности, всё равно в шлемаке круглосуточно. Он толкает дверь и выскальзывает в тень, оставляя всё это дерьмо позади. Стараясь не думать о том, что всё это якобы особенное отношение Сэмми к нему — оно было только ради этого самого момента, когда Блэйд без колебаний встал на его сторону. Потому что если думать слишком тщательно — годами копящаяся щемящая боль в груди окончательно разорвёт на части.

***

Кафка говорила, что в детстве ходила в церковь. Верила в каких-то там богов. Даже укуренным Блэйд не может себе представить что-либо кроме гротескно-комичной картины, где маленькая Кафка подходит к священнику исповедоваться и говорит: «Падре, простите мне мои грехи грядущие, ибо мечтаю я торговать людьми, дабы сильные мира сего подвергали их сексуальному насилию». А тот непременно отвечает, мол, «отпускаю я тебе твои грехи тяжкие, ещё несовершённые». И уточняет шёпотом, не найдётся ли в этом самом грядущем человеко-товар и для него. Обхохочешься. Ну, теперь-то Кафка ни во что уже не верует — разве что в Элио. И то не как в бога, а как в дьявольски хитрого работодателя. Здесь разрулит, там из дерьма вытащит, да и вообще, предупредит заранее, чтобы не вляпаться. Кафку, во всяком случае — на остальных ему, по большей части, насрать. И пожалуйста. Блэйд не в обиде. Сам он никогда не испытывал приятных чувств к религиям любой породы. С некоторых пор так вообще ненавидит, особенно когда их используют, чтобы пудрить людям мозги. Хуже наркоты, честное слово. Наркота — она, хотя бы, вполне осознанный выбор. По крайней мере, поначалу. А вот Волк вполне здраво верит в то, что искусственный интеллект рано или поздно откроет для себя завесу самосознания и уничтожит нахер всё человечество. Может быть, это единственная её дельная мысль в череде остальных, разной степени токсичности и мерзопакостного ублюдства. Во что верит Сэм, Блэйд не сечёт. Тот, как обычно, о себе не распространяется. Но даже если б и упомянул мимоходом — теперь Блэйд бы всё поставил под сомнение. Если недоверие, то только взаимное. Стадию взаимного доверия они уже проскочили, не выгорело. Руины храма навевают экзистенциальную тоску — нахрена Блэйд вообще здесь находится? Здесь, в плане, не у этих древних булыжников — к ним он подошёл со вполне определённой целью. А вообще. Ну, типа, почему Блэйд вообще продолжает существовать? Это так глупо — растерять всё, кроме жизни. Чего ради он дёргается дальше? Что его держит? Почему продолжает бессмысленно искать ответы на вопросы? Почему продолжает их задавать? Даже сейчас, когда после вчерашнего диалога ещё недостаточно пришёл в себя. Вот она, справедливость, чтоб её: хотел развести Сэма на ответы, ответы получил. А, не понравились? Так Блэйд сам искал, чё теперь жалуется. Ему б после такого сюжетного поворота прекратить возню, остановиться на время. Может, исполнить задуманное и накидаться всем-что-под-руку-попадёт. Только отчего-то он всё равно упрямится и продолжает следовать изначальному, абсолютно бессмысленному теперь, плану, который задумал ещё во время поездки от Волк. Вот и идёт. И копошится. И ничем, выходит, не отличается от суетливых прихвостней коллег, над которыми сам же и смеётся, — разве что рангом повыше да мозгами поскудней. По этому хреновому псевдо-плану, разговор с Сэмом должен был придать ему сил, решительности сюда заявиться — вышло же ровно наоборот; Блэйд в отупении, не отдаёт отчёт своим действиям даже больше обычного. Добрался по инерции, пережив ночь в каком-то из схронов. Не в том, где оставил Дань Хэна, естественно. Сумей он добраться до того — возможно, там бы и остался. И сдох. От тоски. Сантиментов. Волнами накатывающей скорби. Вот уж воистину, каждый раз, когда Блэйд пытается сделать как лучше — случается какая-то лажа. Плюхается под ноги, словно вырванный из воды удочкой сомик, рвано хватает кислород жабрами и пялится глазищами — мол, ты чего наделал? Обратно кидай. А обратно — не кинуть. Поздно. У подножия бывшего храма — вернее, у пары ступенек подле полуобвалившихся увитых лозами стен, — Блэйд задерживается. Застывает прежде, чем сделать следующий шаг. Кажется, в прошлый раз он тоже шёл сюда, как на эшафот. Либо на свою казнь, либо на приговор для Цзинлю. А сейчас и идти-то сюда больше незачем: первоначальный смысл потерялся где-то между молчанием Сэма и пониманием, что тот на протяжении некоторого времени не был настоящей частью команды. Вероятно, даже никогда. Сэм и впрямь никогда не принадлежал архипелагу — Блэйд замечал, все замечали, насколько он чужд местным пейзажам, насколько он вырывается из контекста, выделяется из общей токсично-острой, как бурлящий в крови адреналин, атмосферы. Сэм не принадлежит архипелагу, не так, как принадлежит Блэйд, с его искалеченной душой и развороченной памятью, от которой не избавиться, сколько ни старайся заглушить её внезапные визги изменяющими состояние сознания веществами. Как много хороших моментов пропечатано в его прошлом? Не тех, которыми он якобы наслаждается в своём разнузданном образе жизни, потакая импульсивным желаниям. А таких, настоящих? Полуматериально-призрачных, словно рассеивающийся туман, но при этом реальных, доказывающих, что он — живой, что он — человек, что он — он умел чувствовать, страдать, переживать, любить. Мать он почти не помнит. Того, к кому припёрся в этот храм, — всё ещё помнит хорошо. К сожалению. А тот, ради кого вообще всё это затевалось, оказывается, многое от него скрывал. Вот и получается, что всё самое светлое — искажено, омрачено, испятнано событиями, неизменно следующими за мгновениями мимолётного счастья. В мимолётное Блэйд больше не верит, только в наркотическое. Его религия, чёрт бы ту побрал, носила недостижимое название «забвение». В любом случае, себе он уже ничем не может помочь. А Сэм всё это время, как оказалось, строил свою жизнь сам — жизнь по другую сторону баррикад, жизнь, продиктованную ему через передатчик дальнего действия. И прав Дань Хэн, Элио не бессмертен; не тогда, когда умудрился проморгать лазутчика в своём внутреннем круге. Каменные плиты под ногами ощущаются непривычно-твёрдо на контрасте с мягкостью почвы; Блэйду всё равно чудится, будто он плывёт, будто его ведёт куда-то в сторону — снова не спал кучу времени. Видно, взбудораженные нервы наложили на сон вето, ошпаривая огнём и не позволяя терять сознание под Стеллар-айлендскими кустами. Он даже не понимает, какими кривыми тропами добрался сюда, сколько времени потерял на дорогу; только видит по склоняющемуся к горизонту солнцу, что полдень давно миновал, и надеется, что прошло всё-таки не более суток с предыдущего запечатлённого в памяти заката. На расколотом валуне греется ящерица, от ветра шелестят листья деревьев и папоротников. Птицы негромко переговариваются, периодически затихая, но затем снова возобновляют свой переливчатый свист. Изредка доносится похрустывание веток. Невпопад, ага. Грёбаные дилетанты. Блэйд засёк их ещё на подходе, но сейчас даже ящерка уже не выдержала, юркнула под камень, подозревая неладное. Это ж надо было умудиться отправить сюда патруль из совсем неопытных следопытов Лунши — нормальных, что ли, не осталось? Хотя, Блэйд не удивится, если и впрямь все передохли; условия проживания в последние годы у них, мягко говоря, не очень. Сами виноваты, не нужно было мнить о себе невесть что. Проверить Элио на прочность им, видите ли, захотелось — вот теперь и ютятся на задворках архипелага. Звёздный — таково его неофициальное название во внешнем мире. Вроде как потому, что сверху, на картах, острова напоминают созвездие (где там можно созвездие разглядеть, Блэйд без понятия — он видит разве что фаллическое). Коренные жители именуют архипелаг иначе, симпатичным «Сяньчжоу» на местном наречии. У народа Лунши богатая история; когда-то эти острова принадлежали им всецело — но затем, как это всегда случается с приходом цивилизации, их постепенно оттеснили, оставив разве что треть Стеллар-айленда. А Блэйд в конечном счёте довёл дело до конца, загнав в глухие леса, доживать свои дни возле древних руин некогда великого народа. Не то чтобы ему этого хотелось, но… Ветка снова хрустит под чьей-то подошвой — гораздо ближе, чем в прошлый раз. Хочется достать револьвер и выстрелить наугад, угадывая безупречно, но Блэйд сдерживает порыв. Не потому, что из оружия опять только ножи и собственные зубы — их тоже не составит труда пустить в ход. Нет. Просто на этот раз он, типа, пришёл сюда с миром. — Эй, там, в кустах, — лениво говорит он, когда ждать надоедает. — Для того, чтобы нормально прицелиться, надо сперва перестать дрожать от ярости. Самодовольства Блэйду, конечно, не занимать. Только оно испаряется резко, стоит лишь почувствовать ледяной клинок у горла — не уловил чужого присутствия за спиной, отвлёкшись на придурков в кустах. Серьёзный просчёт. Ну, кто ж знал, что тут окажется кто-то умелый? Блэйд не медлит ни секунды — адреналин словно распахивает настежь клапан в сердце, и кровь уже не качается, но выстреливает в артерии сплошным потоком. Время вокруг него замедляется, он бьёт локтём с разворота (всё-таки воин не слишком умелый, раз подошёл так близко, на расстояние удара). Уходит вбок, перехватывая чужое запястье, пихает в живот, делая подсечку. Двигается резко, стремительно, как бешеный хищник, в которого и превратился за проведённые на островах годы. Выхватывает короткий меч и приставляет уже к горлу валяющегося на земле блондинистого мальчишки, злого и растерянного. Возвращает ухмылку на лицо просто ради того, чтобы взбесить ещё сильней. — Попытка славная, — хмыкает Блэйд, оглядываясь на выходящих из подлеска воинов. Все поголовно юнцы, возрастом лет от пятнадцати. Дети, рвущиеся в бой; дети, которых не пустили сражаться два года назад; дети, бесконечно жаждущие отомстить. Сжимают в руках клинки, целятся из луков, даже из парочки пистолетов, но никто не рискует — не с зависшим над их лидером лезвием. — Только надо было бить сразу. Давай, пацан, поднимайся и отведи меня к Цзин Юаню, нам с ним потолковать надо. Имя слегка горчит на языке, но произносится куда легче, чем ожидал Блэйд. Он кидает отобранный меч плашмя рядом лежащим с хозяином и отворачивается. Может, его сейчас всё-таки зарубят. Ещё одна лотерея со смертью — сдохнуть оттого, что недооценил контроль воина-малолетки, не счёл ненависть достаточной причиной нарушить приказ. Ну, хотя бы в том, что Цзин Юань запретил своим дикарям убивать Блэйда на месте, он не сомневается. — Много чести, — с едва заметным акцентом говорит малец, — для тебя, крыса ублюдская. — Воу, полегче с язычком, пацан, — присвистывает Блэйд. — Папаша не научил, что ругаться нехорошо? — Отец, — и без того высокий голос срывается на совсем уж пронзительные нотки, — погиб от пуль твоих людей, неблагодарная ты мразь! — Да, да, мразь, говно, ублюдок, кто там ещё? Да плевать, я так-то вообще говорил о Юань-эре, а не твоих мёртвых родственничках… — Не смей его так называть, — рычит юнец, разворачивая его за руку к себе лицом и вновь замахиваясь мечом, скорее неосознанно, не обдумав последствия совершенно. Блэйд перетекает с плоскости удара. — Цзин Юань, которого я знаю, — жёстко говорит он, — учил не поддаваться эмоциям в сражении. И вряд ли поймёт, если ты пойдёшь против него. Так что я повторюсь: веди. Меня. К нему. Это ведь вполне согласуется с его приказом? Льдисто-голубые глаза полыхают огнём, но пацан стискивает зубы и заставляет себя успокоиться при упоминании своего учителя (в чьей личности Блэйд не сомневается — узнаёт манеру держать оружие, да и Цзин Юань выбрал бы лучшего, а не кого-то из тех, кто даже подкрасться не способен). — Заткнись и топай, — шипит пацан. Толкает Блэйда в поясницу и машет рукой своим миньонам — те тут же перестраиваются вокруг него, не сводя оружие. Кто-то убегает вперёд, разведывать дорогу, кто-то остаётся позади. Всё-таки, не так уж плохо у них с дисциплиной, да и затаиться пытались до последнего — просто возрастом слишком юны, выдаёт стремление вечно двигаться, невозможность оставаться в покое, когда презираемый ими убийца на границе с их территорией. Новое, достойное молодое поколение, чьих родителей Блэйд едва ли не лично изрешетил пулями. — Даже оружие не отберёте? — фыркает он, оглядываясь. — А смысл? Ты сам — оружие, — мрачно декламирует блондинистая башка. Как-то даже лестно выходит. И прежде чем повернуться обратно, Блэйд ещё с секунду смотрит на ученика — волосы собраны в хвост и гораздо длиннее, чем у остальных пацанят. По меркам Лунши совсем уже воин. Только им и позволяется не состригать отросшие пряди; что-то вроде традиции — чем больше длина, тем искусней в бою человек. Во всяком случае, так считается. И хотя за последние десятилетия от древних порядков немного отошли, шевелюра до задницы всё ещё в почёте. Цзин Юань лишь чуть-чуть не успел отрастить её до того же состояния. Пару лет назад, когда всё, наконец, закончилось, Блэйд собственными руками отхреначил ему волосы по плечи. И — забавно — если опыт измерять такими банальными критериями, то наверняка окажется, что лидера Лунши превзошёл его блондинистый ученик. Абсурд. И лидером Цзин Юань быть после того случая не перестал, ясно дело. Не потерял уважение. Так что всё это — дурацкие предрассудки старожилов, ну, о чём вообще речь? Какая разница. Длинной волос навыки и рефлексы не измеришь, они порой только мешаются. Блэйд-то знает. Он со времён знакомства с племенем Лунши свои пакли не укорачивал ни разу. — Эй, малец, как хоть тебя звать-то? — спрашивает Блэйд. Может, хоть поболтать смогут. Заглушить звучащими взаправду голосами шёпот мыслей. — Скажешь ещё хоть слово, и руки тебе скручу, — доносится из-за спины злобное. Ну, не поболтают. Жаль. До поселения они топают дольше, чем Блэйд рассчитывал; пацан специально забрал чуть к востоку, чтобы его запутать, — не учёл только, что эти края он знает как свои пять пальцев. Где-то здесь и были их с Юань-эром любимые места, как-никак. Разведчики микро-отряда убежали вперёд, видимо, докладываться, а Блэйд под стражей остальных мальцов застыл на самом краю подступающего к деревне леса. Оказывается, Лунши сумели неплохо устроиться здесь, вдали от своих привычных городков. Ничего удивительного — дикари, как прижмёт, могут работать чертовски быстро, пусть даже и потеряли множество сильных мужчин и женщин в сражениях. Часть построек — совсем новые, но в большинстве своём, всё же, худо-бедно отремонтированные старые. Блэйд крутит на языке слоги древнего названия — Дайюй, затонувший. Иронично-подходящее имечко, ничего не скажешь. Давно забытое поселение превратилось в последнее пристанище для потерянного народа. Поэтично; Цзин Юаню бы, вероятно, понравилось, если б не контекст. — Яньцин! — как по заказу, доносится откуда-то из деревни гневный возглас. Блэйда снова призывают двигаться тычком в плечо — весьма слабеньким, как будто его вдруг ни с того ни с сего начали опасаться. В действительности же — опасаться реакции своего учителя. — Ого, да кому-то сейчас влетит, — иронизирует Блэйд. — Дай угадаю, Яньцин, попёрся в храм без разрешения? — Заткни уже свой поганый рот. У меня есть дозволение патрулировать земли Яоши. — Ну смотри сам, — миролюбиво тянет Блэйд. — А то я мог бы сказать твоему наставничку, что ты меня уделал. Типа, знаешь, плюсик к твоей репутации. Мне ж не сложно приврать. — Да кому нужна твоя ложь, — выплёвывает Яньцин. Такой пафосный, не приемлет подачки от врага, ха. Прям брызжет неприкрытой гордостью. «Ох, малец, знал бы ты, насколько вам всем нужна моя ложь», — думает Блэйд про себя, но вслух не произносит. Он просто ждёт. Стоит и наблюдает за сменой декораций. Как подбегают настоящие воины, немногие выжившие в тех стычках, и берут его в кольцо, отгоняя подростков подальше. Сколько раз за сегодня его окружали? Уже и не счесть. Эти, хотя бы, достаточно хладнокровны. Рука без прямого приказа не дрогнет… возможно. Никогда не знаешь наверняка, если в деле фигурирует Блэйд. Лидер племени Лунши собственной персоной вполголоса выговаривает что-то Яньцину, мигом превратившемуся из заносчивого засранца в виноватого щенка. Блэйд не вслушивается — незачем; понятное дело, что этот хрен с замашками гиперопекающего родителя просто перепугался за своего ученика, слишком непримиримого, чтобы оставлять его рядом с конченым наркоманом и убийцей, которого якобы может спровоцировать любое слово. С главным поставщиком нелегального огнестрельного оружия в радиусе нескольких десятков тысяч километров, с приспешником самого Элио, короля островов и кровного врага Лунши. Да, у Блэйда в этом плане просто дикий послужной список. Наконец пристыженный пацан убегает в поселение, и Блэйд встречает поднятый на него взгляд. У Цзин Юаня — глаза, наполненные текучим золотом, агонией плавления. Белые волосы ниже плеч, всегда тщательно ухоженные и собранные в хвост. У Цзин Юаня — множество татуировок, каждая из которых символизирует определённое качество. Силу, смелость, решительность, мужество. У Цзин Юаня — племя, ответственность. Груз правды, лежащий на его плечах. Тайны, от сохранения которых зависит слишком многое. Жизни, смерти. Свобода. Блэйд тоже часть его тайн, но ответственности за сохранение не несёт — ему толком некому рассказывать. А если и найдётся кому — так те всё равно не поверят. Не поверят, что в своей бесславной жизни он хоть однажды мог сделать что-то достойное; он и достоинство? Диаметрально противоположные концепции. Блэйд — это грязь под ногами Элио. Разорванные нейронные связи в голове и бесконечная череда упущенных возможностей. Блэйд — ходячая потеря, пустота, он — никто и ничто. …ему не хочется вспоминать, что так было не всегда. Но это не те воспоминания, которые спрашивают прежде, чем гулко постучаться в мозг. Рен водит кончиками пальцев по силуэту акулы, извернувшейся вокруг львиной головы. Обнажённое тело Цзин Юаня — шедевр, полотно; чёрные татуировки поверх загоревшей, почти смуглой кожи вьются от запястий, через плечи, доходя до груди — спереди, и практически до половины спины — сзади. Рен уже знает, что акула означает силу и мужество, но у каждой отметки на теле есть своя личная история. — Как ты получил эту? — спрашивает Рен, продолжая прикасаться к груди чуть ниже ключицы. Слева. Левая сторона — сторона души, сторона эмоций. Должно быть, это было что-то чертовски важное, раз татуировку набили так близко к сердцу. — Надвигался шторм, — говорит Юань-эр; дыхание чуть учащённое, пульс чувствуется под пальцами. — Я не понимал, чего ради меня понесло на берег, когда в нашем с Цзинлю доме было сухо и тепло. В золотых глазах можно увязнуть — там концентрация желаний Цзин Юаня, жаркий взор проголодавшегося льва. Необычный оттенок: генетическое отклонение, как сказали бы в мире за пределами островов, — на деле же просто неизученная мутация, ведь что есть генетика, как не отражение изменчивости живых организмов? Лунши на протяжении веков жили обособленно. Юань-эр вздрагивает, когда ладонь полностью ложится ему на грудь и замирает. С ним Рену не хочется больше думать о внешнем мире. — Понял, когда увидел в отдалении лодку, что понемногу сносило течением, — Цзин Юань делает паузу, смотрит пристально-маняще, пока Рен медленно ведёт рукой вниз по груди. — Не знаю, о чём я думал. Я был молод. Глупо с разбегу нырять в беспокойный океан, когда волны так легко могут увлечь тебя ко дну. Однако до лодки мне удалось добраться. В ней были двое, одна — девчушка не больше пяти лет, второй постарше, но тоже совсем ребёнок. Вёсла он не удержал, смыло за борт, и тогда они запаниковали, испугались, только ничего не могли сделать перед лицом стихии. Разумным решением было схватить девчонку и вернуться с ней одной. Я попросил пацана скинуть мне канат и потащил за собой всю лодку. Безнадёжное дело. Но, видно, шторм всё же был на моей стороне. Цзин Юань мягко улыбается, рассказывая об этом; никакой гордости за себя, только тихая радость, благодарность судьбе за сопутствующую удачу. Поступок не совсем ему свойственен: у него гораздо больше татуировок на правой половине тела, той, что воплощает у Лунши рассудок, концентрацию. Разум и мысль. Но Рен знает своего Юань-эра, знает, как порой безрассуден он может быть, когда на кону жизни соплеменников — в этом случае жизнь собственная словно теряет ценность. Может, рано или поздно он станет преемником Цзинлю, переймёт у неё лидерство. Однако пока учитель лишь вечно попрекает его за подобные опрометчивые решения, так редко случающиеся, но тем не менее — разрушительные, ставящие Цзин Юаня под угрозу. Цзинлю утверждает — лидер должен помнить, что он важнее. Юань-эр не согласен, и Рен им гордится. Блэйд безмолвно его проклинает. За то, над чем они, вероятно, оба были не властны: шторм между ними разнёс их по разные стороны пролива. За то, что им обоим пришлось измениться, принять решения, за которые впору себя ненавидеть. Были ли они единственно верными? Могли ли они найти другой способ, остаться на одной стороне и вместе с тем выжить? Проще считать, что нет. Проще, потому как иной путь приведёт к сомнениям, к попыткам уцепиться за призрачные, ложные, уже неоправдавшиеся надежды. К саморазрушительным рефлексиям воспалённого мозга. Впрочем, разве он и без того не разрушает себя? — Блэйд, — настороженно приветствует его Цзин Юань, проходя сквозь ряды своих людей и останавливаясь в шаге от него. — Зачем ты пришёл? Воинам явно не нравится, что их лидер находится так близко — наверняка думают, Блэйд вцепится в горло, уничтожит одним махом сердце народа Лунши. Снова. — Да так, назрела к тебе пара вопросов, — хмыкает он без особых эмоций. — Задавай, — уже спокойней произносит Цзин Юань. — На что смогу — отвечу. — Что, прям здесь? И даже оплату за информацию не стрясёшь? Цзин Юань на пару секунд прикрывает веки и выдыхает; знакомая мимика лица — он делал так, когда не хотел, чтобы собеседник понял, как сильно он закатил глаза. Ха, Блэйд всё равно помнит эту излюбленную привычку: насмотрелся, от него бесполезно скрывать. Зато для других тот — воплощение безмятежности и контроля. Поддерживает видимость. — Прямо здесь, — кивает Цзин Юань, но жестом командует что-то своим воинам (Блэйд кое-как подучил местное наречие, но вот с языком жестов у него не сложилось; движения Линша плавные, текучие, противоположные его характеру по смыслу), и те отступают на добрый десяток шагов, оставляя их в мнимом уединении. — А вот какую я захочу оплату — зависит от твоих вопросов. Вот ж засранец. Только — не прокатит. Блэйд сокращает расстояние между ними до считанных дюймов (ну, нравится ему заставлять окружающих нервничать) и негромко произносит: — Думается, ты и так мне должен по гроб жизни, так что обойдёшься, — он перестаёт неосознанно ухмыляться и переходит к серьёзному тону — настолько, насколько вообще может быть серьёзен кто-то вроде Блэйда. — На острове скоро что-то произойдёт. Уже происходит, честно говоря. Не совсем понимаю, что именно, но это важно. — И давно? Как ты-то понял? — хмурится Цзин Юань. — Вот спасибо, дорогой, я знаю, ты не сомневаешься в моей некомпетентности — ну, в той части, что касается моих невероятных когнитивных способностей, — язвит Блэйд. — Но если уж я добрался до твоей дыры, то мог хотя бы не подвергать сомнению мои выводы так очевидно. — Я не сомневаюсь, однако Элио тебя в качестве дикой больной собаки держит, — вовсе не сглаживает углы Цзин Юань; что ж, в отличие от него, Блэйду ничего не стоит закатить глаза в открытую, — а с такими информацией не делятся. И раз от тебя не сумели ничего скрыть, значит — ты, скорее всего, прав, это нечто серьёзное. Потому выражаю свою надежду, что ты перестанешь столь остро реагировать и сообщишь… — О, чёрт, я уж было позабыл, какой ты иногда душный говнюк, — ноет Блэйд. — Короче, ладно, в знак нашей былой дружбы слушай: сначала Волк просрала какой-то важный товар. Прям таки на говно изошла и всё изворачивалась, как бы его вернуть, пока Элио не просёк. Я и подумал — вдруг удастся первым его перехватить. Пошёл искать, нашёл, только Дань Хэн этот оказался не так прост… — Дань Фэн, — машинально поправляет Цзин Юань, словно вмиг улетел мыслями куда-то далеко и напрочь потерял нить разговора. — Дань Хэн — это адаптированная версия для внешнего мира, на нашем языке это имя звучит, как Дань Фэн… Подожди, что? Он здесь? Рен, ты что, его видел? Когда? Он явно взволнован — и какого, блин, хрена, да почему их всех тянет произнести это чёртово имя, стоит только потерять нить спокойствия? — Да пару дней тому, — хмыкает Блэйд. — Эй, с чего вдруг такой кипиш? Цзин Юань моментально меняется в лице, отстраняется не то в удивлении, не то в ужасе. И отступившие было воины племени, следуя его настроению, переступают с ноги на ногу, напрягаются сильней, с трудом удерживаются, чтобы не подбежать и не встать между ним и Блэйдом — спасает лишь отсутствие невербального приказа. — Если ты его тронешь, Блэйд… — начинает Цзин Юань с отчётливо ощутимой угрозой в голосе. И после того, как спокойно он реагировал всего минуту назад, как готов был если не доверять, но хотя бы не ожидать от Блэйда прямой атаки, эта попытка наехать выглядит чертовски нелепой. Даже в какой-то степени обидной. — Воу, воу! Притормози, дружище, мне нахрен твой оленёнок не сдался. — Элио сдался, — резко говорит Цзин Юань. — Ты не идёшь против Элио. — Всё меняется, — пожимает плечами Блэйд. Цзин Юань только смотрит презрительно: — Не старайся, не поверю. Не на этот раз. Чёрт. Чёрт. Он, мать его, не мог подобрать слов получше? Цзин Юань, дипломат до мозга костей? Да что это вообще за грёбаные эмоциональные вспышки? И в ответ Блэйда также накрывает волна холодной бушующей ярости: о, это он здесь — олицетворение нестабильности, бешенства, ненависти. И если уж на то пошло — Блэйд сам покажет, как настроение может меняться за секунды; на этом поприще ему уж точно нет равных. — О, так ты решил вспомнить и про тот случай тоже? И тогда, значит, ты мне поверил, говоришь? Думается мне, в этой башке, — Блэйд подносит два пальца к виску, — уже половина синапсов растворилась в кислоте, так что поправь меня, если я ошибаюсь, ладненько? Так вот, в тот раз, когда ты наконец свёл все ниточки воедино и соизволил меня услышать, — он резко повышает голос, переходя на крик, игнорируя сгустившееся в воздухе напряжение и десятки рук, всё сильнее впивающихся в рукояти револьверов и автоматов, направленных прямиком ему в голову, — было уже поздно! Слишком поздно!!! Поверил мне, мать твою. Да если бы ты, скотина такая, на самом деле поверил, поверил сразу — а я же долбанный эксперт по этой теме, уж в этом можно было не сомневаться, — то мы бы ещё могли успеть её остановить! Предотвратить всё это! Смерть Байхэн предотвратить!!! Под конец Блэйд уже в голос орёт, срывая последние барьеры, только Цзин Юань, напротив, совершенно молчит — и это как будто резко отключает застилающую глаза алую пелену, сводит всю ярость на нет. Нет, можно уже не ждать от него никакой реакции; какая, нахрен, теперь-то разница — Блэйд всё равно зря сюда пришёл, зря понадеялся на этот разговор. Ни единого шанса, что они удержатся от попыток разворошить прошлое, не было изначально. А правда — правда теперь никому не нужна. Ни племени, ни Цзин Юаню, ни, уж тем более, Блэйду. (И, чёрт, да каким же лицемером он себя сейчас ощущает; не далее как вчера ведь требовал её от Сэма.) Он разворачивается — и теперь уже его спина под прицелом десятка стволов, а оттого адреналин гоняет кровь с удвоенной силой. Блэйд не привык стоять к оружию спиной, его бой — всегда лицом к лицу, лоб в лоб. Теперь же это что-то среднее между страхом, непоколебимой самоуверенностью и ядовитым желанием оставить последнее слово за собой, пусть даже через полсекунды чья-то психика сдаст позиции, а палец вдавит спусковой крючок. Он всё равно кидает взгляд через плечо и шипит напоследок: — Мне плевать, о чём ты там продолжаешь врать своим. Мы с тобой знаем правду, Юань-эр. Знаем, кто первым пролил кровь во время того конфликта. Знаем, на что нам обоим пришлось пойти, чтобы его закончить. Прекрати врать хотя бы себе… Я не был псом Элио тогда, не стану и сейчас. Удаётся сделать всего пару шагов, прежде чем глаза выхватывают кое-что неожиданное в полосе леса; возможно, просто чудится, а может быть… Этот закат действительно не похож на предыдущий — может, потому, что в восточной части острова горизонт перекрывают горы, и мрак сгущается гораздо быстрее, чем где бы то ни было ещё. А может, просто день не удался — ночь взяла и упала ему на смену, заставив мир выцветать до тёмно-серых тонов. В любом случае, подле этой полосы из древовидных папоротников и магнолиевых темно — хоть глаз выколи. Глаз, впрочем, Блэйду жалко. — Хм… — он замирает и вглядывается в тень внимательней. Затем победно ухмыляется и громко произносит: — Смотри-ка, а в мастерстве выслеживания ты меня на голову уделал. От кустов отделяется фигура и скользит в их сторону, на полпути начиная обретать знакомые черты. — Справедливости ради, ты в тот раз даже не старался, — пожимает фигура плечами. — Я не был уверен, что ты приведёшь меня сюда, но после нашего диалога решил сделать на это ставку. Не прогадал. Дань Хэн приближается к ним и взъерошивает по пути чёлку Блэйда, отчего он какое-то время обескураженно пялится в потемневшее небо, неспособный стряхнуть фантомное прикосновение. А когда отмирает и фокусирует взгляд на новоприбывшем — тот уже стоит ровно между ними с Цзин Юанем и одновременно немного в стороне. Готовый вмешаться, чуть что, но не перекрыть обзор ни одному из них. Он кивает лидеру Лушни, будто старому другу, и приветствует: — Давно не виделись, Сяо Юань. — Дань Фэн. Ты пришёл, — хрипит тот в ответ. На его лице — крайняя степень поражения, хотя не далее как три минуты назад Блэйд уже упоминал о присутствии нового лица на архипелаге. Цзин Юань всё равно как будто поверил лишь сейчас — лишь когда смог собственными глазами убедиться. М-да, не думал Блэйд, что эти двое знакомы. Он и сам, пожалуй, удивлён не меньше и со стороны наверняка выглядит примерно так же выразительно. — Кажется, я немного опоздал на семейные разборки? — невозмутимо интересуется Дань Хэн. — Полагаю, ещё не поздно вмешаться… К слову, Блэйд, ты ведь так и не ответил на мой вопрос? Имя из его уст звучит тягуче-приятно — даже не сразу удаётся въехать в смысл и понять, к чему он клонит. А когда вспоминает… Ну, чёрт возьми, Блэйд сегодня явно бьёт рекорды по количеству попыток закатить глаза и больше никогда не видеть все эти тупые лица вокруг себя, потому что это уже невозможно. Ай, ладно, да кому он врёт? Лицо у Дань Хэна очень даже симпатичное. — Думал, мы это уже проехали, — флегматично фыркает Блэйд. Не прокатывает — паршивец снова давит, мягко, но бескомпромиссно. — Ты убил Цзинлю? — спрашивает. Неудивительно, что Блэйд вновь начинает злиться — и без того слишком эмоциональные диалоги. А этот всё настаивает на ответе, будто они ещё не разобрались, будто не выяснили, что прямого ответа Дань Хэн не дождётся. Периферийным зрением замечает, как напрягается и бледнеет Цзин Юань — но хотя бы слова были слишком тихие, чтобы их не услышали остальные, те, кого действительно может спровоцировать одно лишь её упоминание. — Дань Хэн, чёрт тебя дери, я спустил собак Элио на Лунши, — вполголоса рычит он. — Устроил почти что геноцид. Какая нахрен разница, кто в итоге прикончил сучку? А тот будто не хочет слушать. Подходит к нему ближе и спокойно, по слогам, как для ребёнка, повторяет: — Ты у-бил Цзин-лю? И его снова накрывает обрывками воспоминаний. Руки Блэйда тянут нож, вытаскивают из её гнилого сердца — точный, просчитанный удар со спины, между рёбер, чтобы изогнутое длинное лезвие перерезало жизнь одним ударом. Оно выходит с хлюпаньем, ещё больше крови изливается на одежды, прежде небесно-голубые, теперь же — грязные, тёмно-алые от левого плеча до поясницы. Цзин Юань с отрешённым взглядом и безучастно-ровным голосом; его слова, как приговор самому себе. — Я недостоин. Лезвие идеально изогнуто для того, чтобы планомерно срезать серебристые пряди волос, пачкая рубашку ровно стоящего Юань-эра всё ещё капающей с орудия убийства кровью. Только руки Блэйда перепачканы недостаточно и, видит Лань, он был бы не прочь искупать их и в этом грехе; но всё, что он мог — это стоять и смотреть, как потухает жизнь в её глазах. Чёрт, слишком много осколков прошлого для одного лишь дня. Блэйд либо рванёт, как бомба со сломанным таймером, когда не дано узнать, в какой момент заклинит механизм. Либо сломается сам, опустеет, выгорит уже до полного отсутствия эмоций, включая режим апатии, из которого вытащить способна только приличная доза психоактивных веществ. — Дань Хэн, — твёрдо отвечает он. — Ты никогда не услышишь ответ на этот вопрос от меня. — Дань Фэн, — вторит ему Цзин Юань из-за спины, — не стоит… — Завались, — прикрикивает на него Блэйд. Нашёлся тут, блин, лев трусливый. Затем вновь заглядывает в глаза Дань Хэну и совсем тихо, на грани слышимости, добавляет, будто ныряя в пропасть: — Я сделал с Цзинлю кое-что похуже. Я подсадил её на наркоту. Он не замечает, как пальцы дрожат, как собственный голос срывается на отчаянную тишину, что не заполнит паузы, не заполнит сердце уже вытекшей кровью, не заменит боль. Он не видит, как искажается лицо Цзин Юаня — не видит, но знает, чувствует интуитивно, как может чувствовать только тот, кому довелось разделить с ним один чертовски тяжёлый момент на двоих. Разделить — и тут же исчезнуть, бросить, разойтись каждый своими путями, более ни в чём не пересекающимся. В глазах щиплет от сухости — ни капли влаги, но и моргнуть невозможно; такие, как Блэйд, не плачут, просто воспаляются изнутри, перегнивают, и выдать их способны разве что лопнувшие капилляры — вся остальная гниль, заменившая кровь, остаётся в венах. Взаперти. Дань Хэн на него больше не смотрит. Не смотрит. Глядит уже на Цзин Юаня, глядит пристально. Произносит: — В таком случае, полагаю, мне стоит сперва услышать твою версию. — Только не здесь, — кое-как проговаривает Цзин Юань. Блэйд вмешивается не потому, что хочет вмешаться, но потому, что собственное молчание — как депрессант, величайший подавитель нервной системы (и лучше кричать искусственно, заставлять синапсы нейронов подхватывать крик): — А меня, говнюк, даже на порог не пустил. — Много чести, — фыркает Юань-эр. И на секунду перепалка мнится привычно-безболезненной. А потом Цзин Юань кривится, разбивая иллюзию — думает о том же, считывает с лица Блэйда то же самое выражение. Будто они — синхронизированный видеоряд, будто наполнены совершенно разным содержимым, что, тем не менее, совпадает в редкие мгновения. Оттого только растёт смутная неприязнь, отторжение, ведь одинаковость не хочется ощущать совершенно. — Тогда предлагаю так, — как ни в чём не бывало продолжает Дань Хэн и подходит, всё-таки подходит, к Блэйду, прикасаясь двумя пальцами по центру груди, — ты побудешь в Дайюй — это ведь можно устроить? — он косится на Цзин Юаня и, не дожидаясь подтверждения, продолжает, — а мы поговорим. Сперва с Сяо Юанем, нам тоже надо многое обсудить, затем — с тобой. Это… важно. Останешься? То, как Дань Хэн вроде бы решает за всех, будто не приемлет иных вариантов, то, как Цзин Юань позволяет ему решать, в чём он уверен абсолютно; но то, как он всё равно спрашивает Блэйда в конце — спрашивает тихо, будто бы сам его голос истончается. Спрашивает, согласен ли он, не настаивая и будто бы… почти… умоляя. Всё это оставляет в полной растерянности. Блэйд не привык, чтобы его просили, не может понять концепцию мольбы сам и не принимает от других — обычно. Но сейчас? Сейчас, на самом деле, достаточно просто того, что его попросил Дань Хэн. Он кивает. Резко, коротко. Смотрит, как тоже не до конца осознающий реальность Цзин Юань (будто Дань Хэн действует гипнотически на них обоих) отдаёт невербальную команду и переговаривается о чём-то с подбежавшим к нему воином. А потом всё как-то приходит в движение, единовременно, и спустя считанные удары сердца Блэйда уже обыскивают, проходясь руками по его телу под взглядом нахмурившегося Дань Хэна. Забирают ножи, все, кроме одного, того, что не найти, потому как вшит намертво между стелькой и подошвой берцев — захочется вытащить, придётся расковырять и обломать добрую половину ногтей до крови. К нему подходят с верёвкой — Блэйд не видит смысла сопротивляться, сам только что подписался на это дерьмо, и если Дань Хэн не вполне осознавал, насколько ему тут не рады, то он — он понимал точно. — Можно как-то обойтись без, — Дань Хэн ещё сильнее хмурится, после чего выдаёт обтекаемое, — этого? Цзин Юань пристально смотрит на Блэйда и говорит: — Потерпит. Ну просто полный восторг! Нет, без шуток. Блэйда моментально затапливает весельем с долей истерического ликования — Юань-эр, как всегда, в своём репертуаре. Как выдаст — так хоть стой, хоть падай. Блэйд тянет оскал вширь, надеясь испугать ну хоть кого-нибудь, и прежде, чем позволить стянуть себе руки за спиной, издевательски салютует Цзин Юаню. Тот ожидаемо отводит взгляд, а Блэйд, как мантру, про себя повторяет: «Трус, трус. Трус». И не совсем понимает, кого из них двоих имеет в виду.