Не позволь ускользнуть настоящему

Блэйд валится на кровать, на удивление прочную, — и как только так вышло, что ему выдали вполне себе комфортабельный домишко вместо старых халуп? Заматывается в покрывало и сразу вырубается. После их разговора Блэйда загнали в душ, как назло — холодный, хотя за день солнце совершенно точно должно было нагреть воду в баках. Впрочем, под ледяным потоком особо не порефлексируешь. Хоть какой-то плюс. Да и вычистить в кои-то веки волосы удалось; наконец-то пряди стали приятными на ощупь. Их даже получилось кое-как распутать — на полочке нашлось неприятная на вид субстанция, что, тем не менее, просто потрясающе действовала. Обращайтесь: салон Лунши, лучших парикмахеров на архипелаге и самых волосатых воинов в мире. Сервис, правда, не очень. Чтобы хоть как-то отвлечься от пробирающей до костей дрожи, Блэйд громко каламбурил на тему тёплого приёмчика — раздражал возможных слушателей, как умел. А когда наконец выбрался из бамбуковой грубо скрафченной кабинки, обнаружил в узеньком предбаннике одежду племени вместо своей и знатно прибалдел. Хорошо хоть берцы оставили. Как говорится, возмущению его не было предела, но возмущаться он не стал. Просто закинул наряд в кабинку, оставив пропитываться влагой, и шагнул в руки своих тюремщиков, обмотав бёдра полотенцем. Стоило того, судя по лицам. Так и дефилировал под взглядами местных — в полотенце и берцах. И с чистыми волосами. Блэйд настолько вымотан, физически и эмоционально, что даже не понимает, как долго он спит — минут десять или целую вечность. Пробуждение выходит чертовски резким: ощущает какой-то рывок, а потом — хоп! — и осознаёт себя сидящим верхом на Дань Хэне, чью руку заломил неосознанно. Дань Хэн шипит и охреневает, Блэйд охреневает тоже. Говорит: — Фу ты, блин, — и тут же отпускает, слезая с него (охреневает повторно, потому что оказывается голым, а размотавшееся во сне полотенце валяется где-то под ногами вместе с покрывалом). — Не трогай больше меня, когда я сплю. Сердечный ритм постепенно выравнивается, Блэйд приходит в себя, плюхаясь задницей обратно на кровать и восстанавливая дыхание. Поглотившая мозг паника отступает. Дань Хэн смотрит странно. — Тебе только табличку на шею вешать, — бормочет он, перекатываясь и садясь прямо на пол, подгибая под себя ногу. Где-то возле коленок Блэйда. Блэйд всё ещё голый. — Бешеная собака с ПТСР, осторожно. — Прочитать не успеют, — качает тот головой. Дань Хэн машет рукой, указывая куда-то вбок, и поясняет: — Еду принёс. Хорошо, успел на столик поставить. Только сейчас Блэйду приходит в голову, что не ел он хренову тучу времени и, вообще-то, должен быть чертовски голодным. Если дать время организму полноценно проснуться — ноющий желудок наверняка напомнит о себе. — Тащи, — коротко командует он. — Который час, не в курсе? Не сдержав вздох, Дань Хэн поднимается. — Далеко за полночь. Часа три-четыре, я полагаю. — Норм, — кивает Блэйд, принимая от него тарелку с… лучшим блюдом Лунши, мать его. Традиционным и каким-то ненормально сложным: он пробовал приготовить, но постоянно выходила лажа. — Хрен ли они так для тебя расстарались? Вопрос, какого чёрта и ему перепало, не задаёт — наверняка Дань Хэн подсуетился. — Давно не был в родных краях. Значит, он и впрямь отсюда. Потрясающие, блин, новости. Дань Хэн берёт и свою порцию, а потом возвращается обратно, точно на то же место. Усаживается напротив ног Блэйда, отчего тот зависает — снова. Зависает каждый раз, когда Дань Хэн делает что-то неожиданное, будь то пальцы в его волосах или же протянутая рука без страха об него испачкаться. Ну или вот, такие посиделки. — Давно не был, но тут же тащишь в эту дыру классового врага. — Забавно, как ты пытаешься увязать Лунши в единое общество с прочими населяющими Сяньчжоу социальными группами, — замечает Дань Хэн. А ему палец в рот не клади — прицепится, блин, к одному слову и тут же вывернет весь смысл наизнанку. — К тому же, как выяснилось, смерть Цзинлю — не твоих рук дело, и почему-то я уже не удивлён. Не думаю, что могу назвать тебя своим врагом. Ого, а один трусливый лев всё ж таки собрал яйца в кулак. Признался хоть кому-то — вероятно, впервые после нескольких лет молчания. Впрочем, между ними с Блэйдом это вряд ли уже что-то изменит. — Цзин Юань называет. — Цзин Юань — идиот, — говорит Дань Хэн не без злости. Блэйд, в принципе, с ним согласен. Только не знает, что именно сказать: мысли спотыкаются и блуждают в ином направлении. Он чувствует себя нелепо, нависая над одетым Дань Хэном, когда сам лишь прикрывает причинное место тарелкой. Есть в этом что-то горячее, какая-то остринка… Так, нет, стоп. Сперва этот суп — он тоже довольно тёплый, и острый, и наваристый. О другом он предпочтёт подумать уже после того, как утолит голод обыкновенный. Такая себе кривая пирамида потребностей: сперва сон и еда, потом, если получится, секс, а до интеллектуального у него обычно не доходит. Усечённая пирамида, получается. — Значит, он тебе рассказал, — кивает Блэйд, возвращаясь к разговору. Заодно цепляет какие-то морепродукты и отправляет в рот. Дань Хэн почему-то прослеживает взглядом его движения, смотрит на губы. — Полагаю, лишь основные моменты. Хотя даже их было бы достаточно, чтобы смягчить тебе приговор в суде. Так, стоп. Что за херня? — Не-не-не, — размахивает Блэйд ложкой, делая вид, что понимает, к чему всё идёт. — Суд или не суд, никакого внешнего мира. Мне туда точно нельзя. — Хм? Элио разве тебе не сообщил, что твой бывший работодатель уже давно мёртв? Вот дерьмо, ещё и Джепеллы не хватало — он и без того напрочь потерял нить разговора. Не просто опоздал за ходом мыслей Дань Хэна, но даже не попытался его догнать, сразу осознав бесполезность попыток. А ведь и правда — что за стремительно меняющийся калейдоскоп несвязных фраз? Разве речь шла не о Лунши? — Не, — коротко отзывается Блэйд. Потом всё-таки сводит несколько точек воедино — не абы какая математика, но, может, насчёт усечённости геометрических фигур он малость приврал. — Значит, ты — один из официальных представителей хер пойми кого. Ну, извне. Отправлен сюда, потому что когда-то жил с местными и знаком с архипелагом не понаслышке. Сэм, скорее всего, тоже один из ваших. А Элио — говнюк. Я прав? — По всем пунктам, — подтверждает Дань Хэн, усмехнувшись (и в его неуловимо меняющейся мимике мелькает что-то невнятное — гордость, жадность? Какие ещё грехи тот олицетворяет?). — Разве что Сэм не совсем наш, но он от организации, с которой мы сотрудничаем, так что… Блэйду отчего-то хочется откинуть грёбаный суп и вцепиться руками в волосы. Катастрофа. — Так, окей, — пытается он разобраться дальше, не поддаваясь порыву эмоций и продолжая машинально закидывать еду в рот. Цзин Юань бы возмутился: не положено сие традиционное блюдо поглощать без наслаждения процессом. Только неторопливо и по кусочку он сейчас не способен, да и Дань Хэн, кажется, тоже — тот пусть и ест аккуратней, но быстро, не пялясь подолгу в тарелку. На него, Блэйда, смотря. Прям что-то на эротичном. — Цзинлю-то причём? Дань Хэн вздыхает и прикрывает глаза, откладывая еду. Через некоторое время, всё же, признаётся: — Личный мотив. Выторговал со своей командой билет на миссию потому, что Сяо Юань передал сообщение. Мы редко держали связь, а бумажные письма совсем не надёжные — из первого я ничего толком не понял, а на повторное мне уже не ответили. Полагаю, к этому моменту твои люди уже выгнали Лунши из Лофу. Через какое-то время узнал, что убили Цзинлю, а мы с ней… Ну, она была хорошей подругой моей матери. Учила меня сражаться с копьём, когда мне было десять. Мелкий ещё каждый раз наблюдал за нашими спаррингами. Ладно, картина пока худо-бедно складывается. Помощь друзьям, месть врагам и убийцам. Элио, который, видно, перешёл дорогу каким-то важным придуркам. — И почему я живой? — Сэм… — Дань Хэн мнётся, но всё равно принимается рассказывать. Весьма неохотно. — У нас есть причины доверять ему больше, чем нашим общим работодателям. Они хоть и официальная организация с карательными полномочиями, но многих не устраивают их методы. Моя команда по возможности действует чисто, без лишних убийств; предпочитаем захват, не приемлем шантаж и взятки. Только мы — мелкая фирма, и в масштабных операциях без поддержки не обойтись. Сэм — их сотрудник, но к своим кадрам они тоже порой паршиво относятся. Прямой связи у нас с ним не было до моего попадания на остров, а когда появилась… Первое, что он сделал — так это попросил за тебя. Тогда-то я и решил сперва разобраться. Блэйд закатывает глаза — на месте Дань Хэна он бы всё равно себя грохнул примерно на второй встрече. Когда парень рядом с тобой мастурбирует после перестрелки, лучше прекратить анализировать его поведение и прикончить намертво — сразу ведь видно, долбанутый. Только, похоже, вместо этого он Дань Хэна заинтриговал. Тарелка опускается на пол и пинком отправляется в угол комнаты. Ложка летит туда же. Блэйд потягивается намеренно медленно, прищуривает один глаз и выдаёт: — Ну, а говоришь-то мне об этом нахера? Взгляд зеленовато-серых, поблёскивающих в тёплом свете абажура глаз скользит по его телу, останавливается где-то в нижней части живота, затем снова возвращается наверх. Дань Хэн смотрит остро, оценивающе: словно продолжает взвешивать судьбу Блэйда, решает что-то для себя. Понять, кто же такой Дань Хэн, даже после всех этих слов не получается — взаправду ли он человек, тёплый и реальный, или больше вычислительная машина, которой из прихоти захотелось понаблюдать за поведением особи менее совершенного вида? — Не хочу, чтобы ты ходил на общее собрание с Элио, — он чуть нахмуривается. Затем движется, меняя позу: подаётся вперёд, опирается на пол рукой, перераспределяя вес так, что до соприкосновения с коленом Блэйда остаётся всего пара дюймов. — Об этом и собирался тебя попросить. Он ведь полагает, будто это ты — предатель, что помог мне сбежать. И если заявишься — мы можем не успеть. Если не опускать взгляд, то можно игнорировать шевеление в… несуществующих штанах. Верно? Вести серьёзный диалог, будучи обнажённым, как-то тупо — постоянно приходится одёргивать себя, фокусироваться на предмете обсуждения, буквально заставлять мозг вскипать, в то время как внизу живота уже плавится. Что ж, ясен пень, Элио его теперь подозревает во всех грехах — не объявлялся на радарах слишком долго, а если и мелькал, то тут же ускользал снова. И началось это аккурат в тот момент, когда Дань Хэн сдёрнул от злобного серого волка. Чёрт его знает, повлиял ли как-то Сэм на домыслы их большого начальника, но, в свете новой информации, с выводами о нём Блэйд тоже поспешил. За его, Блэйда, жизнь попросили. Грёбаный Сэм. Вот же срань. — Не успеть, — цепляется Блэйд за слова. — На собрании всех и накроете? Не стрёмно, что я попрусь к Элио и спалю ваш план? — А ты спалишь? — вопросом на вопрос отвечает Дань Хэн. Ткнуть бы его пальцем под рёбра, так, из вредности — только ж неудобно, наклоняться придётся… Или нет? Поразмыслив немного, Блэйд приподнимает ногу и легонько пинает в грудь. А его член тем временем шмякается о кожу другой ноги. Вот же… Дань Хэн издаёт смешок и отпихивает покусившуюся на него ногу в сторону. И, ну, теперь бёдра у Блэйда разведены, а член заинтересованно подаёт признаки жизни. Ситуация — хм, как там нынче на большой земле говорят? Кринж. Думается, это вообще весьма подходящее ему слово. — Лучше пойду посмотрю, как сгорит он, — откликается наконец. Направленный на него взгляд моментально леденеет, становится жёстким, как… ну, как сам Блэйд. Дань Хэн вцепляется пальцами в ближайшее к нему колено (его хватка — тиски; крепкая, заземляющая). Произносит (а в голосе — металл, закалённая миллионами сражений сталь): — Вот потому и я и не хочу, чтобы ты был где-то рядом. Там слишком опасно. Блэйд ошалело моргает. — Так, я не понял… — обескураженно тянет он. — Опасно для кого? Прекрасно — теперь на него смотрят, как на идиота. Такого, знаете, круглого и конченого. — Не, — продолжает он, резко мотая головой из стороны в сторону. — Не-не-не. Херня. Ты разве не в курсе, что мы с опасностью давние сожители? Снимаем хату на троих с безумием. Платим пулями, типа, не глядя, куда попадёт. Не, — повторяет, как заведённый, с надеждой в голосе — надеждой непонятно на что. — Ты не можешь быть всерьёз. Ты не можешь… переживать за меня. Нет же? Только вместо ответа Дань Хэн просто поглаживает его колено — мягко, осторожно. Смотрит, правда, всё ещё как на идиота, но к такому Блэйду пора бы и привыкнуть. (И с нежностью — к чему Блэйду не привыкнуть и через столетие.) И будто что-то хрустит во вмиг пересохшем горле, потрескивает в груди; Блэйд закрывает лицо руками, вцепляется в спадающие с плеч волосы. Его нет, он не хочет здесь быть, он не знает, как существовать, когда он кому-то нужен, потому что каждый раз они исчезают, они все, один за другим. Мама, Хуайянь, Цзин Юань, Сэм, даже Миша, в конце-то концов. Как, нет, почему в этот список норовит попасть Дань Хэн? Они знакомы, блин, всего ничего, по всем параметрам тому не должно быть до Блэйда дела — подумаешь, засветился пару раз голым на радарах. Всего-то. Его куда проще ненавидеть. Легче отмахиваться, как от помехи, как делает Элио, когда он начинает раздражать. Дань Хэн не мог внезапно проникнуться к нему симпатией, светлыми чувствами после одного только диалога с Юань-эром. Или дрочки. И да, может, Блэйд вовсе не такое уж воплощённое зло, каким его видят все местные поголовно, и это не столько его вина, сколько… Цзинлю, которая поехала крышечкой. Тоже, впрочем, из-за него — не стоило тащить психоделики в Лофу и оставлять на виду. Он всё равно кто угодно, только не святой. Скорее, наоборот. Всё ещё — осквернённый, изгой, грязный и… — Инсин, — тихо зовёт Дань Хэн. Стук сердца, кажется, прекращается. И дыхание. И жизнь, наверное, замирает тоже — останавливается в каком-то квазисостоянии. В последний раз он слышал это имя от Элио — чуть не набросился на него, тем и впечатлив, после чего сговорился не использовать его снова. Ни-ког-да. — Не… «Не называй», хочет сказать Блэйд, но слова встают поперёк горла. Удаётся лишь поднять воспалённый взгляд, откинув прядь волос за плечо — помогает слабо, ведь та всё равно норовит свалиться. Дань Хэн понимает и так. — Больше не буду, — кивает. А затем поднимает его ногу и закидывает лодыжку к себе на плечо, не переставая касаться. — Я прочёл твоё дело от корки до корки. Всё пытался разгадать тебя через сухие строчки — не выходило. Слишком противоречиво. Зато уже при личной встрече многое стало понятней. Полагаю, ты действительно мне понравился. Из собственного горла вырывается полусдавленный хрип; голова идёт кругом, но он хоть как-то цепляется за рациональные мысли. — Дань Хэн, чёрт тебя подери, — каким-то жалким голосом проговаривает Блэйд. — Знаешь, как заканчиваются подобные истории? — Хм? — тот наклоняет голову вбок, будто бы невзначай касаясь щекой лодыжки. — Просвети. — Сначала он грозится амнистией за сотрудничество со следствием, — Блэйд выдыхает, когда пальцы скользят по внутренней стороне бедра. — Тогда ты даёшь показания в ожидании лучшего исхода, вот только у него не получается сдержать обещание, потому что системе плевать на всех. Ты попадаешь за решётку, и вы видитесь раз в месяц без возможности толком прикоснуться, разве что пнуть под столом в переговорке, — Блэйд шевелит ногой, заставляя мягко улыбающегося Дань Хэна покачнуться. — И хорошо, если твой босс или его приспешники не устраивают тебе другое свидание, с заточкой в боку. А может, это вообще хитрый план следователя выведать побольше сведений, и в итоге тебе не перепадёт даже ежемесячных встреч. Его ногу тянут на себя, отчего Блэйд проезжается по простыни почти до края кровати — приходится опереться руками назад. Удержаться, когда Дань Хэн прикасается губами ближе к внутренней стороне колена. Не мимолётным движением, как тогда, в лесу, но будто бы по-настоящему целует; и, эй, разве это у них не первый? Его вообще можно так назвать? — А ещё ломка, — глупо добавляет Блэйд. — По всем видам наркоты разом. Ты вообще подумал, как я это переживу там, в тюрьме? Дань Хэн обречённо вздыхает, громко, со стоном, — и, чёрт, это один из самых красивых звуков, которые Блэйд когда-либо слышал. — Это будет несложно, — отвечает он наконец, — в том случае, если ты вообще не попадёшься группе захвата на глаза. — То есть, ты просто спрячешь моё существование? — нахмуривается Блэйд, ощущая, как возвращаются на кожу чуть влажные губы. — Да ладно? А я-то наивно думал, что после пункта с соблазнением меня обязательно должна быть вот эта херня с показаниями. Неужто обойдёмся? Взгляд «ты, Блэйд, тупой» снова отчётливо читается на лице. — Для — как ты там выразился? — человека, у которого половина синаптических связей растворилась в кислоте, ты слишком много думаешь, — насмехается этот засранец. Прекрасно. Просто потрясающе. Не думал Блэйд, что его психованную речь слышно было аж из-за кустов. — Собранных Сэмом данных хватит за глаза. — Это намёк на то, что мои сведения при любом раскладе будут бесполе… ай! — вскрикивает он, когда Дань Хэн неожиданно кусается. Видимо, не выдерживает уже того бреда, что приходится выслушивать. (Блэйд чертовски понимает — сам себя терпит с превеликим трудом.) Череда поцелуев тут же покрывает его бедро, губы постепенно перемещаются выше; ну, кажется, Дань Хэн выбрал верный способ остановить словесный поток — когда дыхание сбивается, а член стоит уже практически полностью, как-то не до болтовни. Блэйду теперь чужда концепция стеснения, неловкости: кому-то могло бы прийти в голову свести ноги, словно вбитые социумом в мозг негласные правила ставят внутренний запрет на саму идею получения сексуального удовольствия, но ему как-то плевать. Архипелаг его изменил, разбил к херам множество барьеров, привитых цивилизацией; здесь же — здесь всё такое дикое, первобытное. Естественное. И кажется естественным сидеть вот так, не пытаясь ни прикрыться, ни развести бёдра сильней, пока Дань Хэн молится на его тело губами, трогает пальцами, художественно очерчивая мышцы. Пока оставляет небольшие засосы — помечает своё, как подсказывает древнейшая часть мозга, в которой существуют лишь импульсы, неоформленные толком в мысль. — Кроме того, — на секунду отрывается Дань Хэн, и горячее дыхание прокатывается прямо по возбуждённому, но всё ещё нетронутому члену, — после пункта с соблазнением тебя обычно следует кое-что другое. Он целует, почти кусает, снова, на этот раз — совсем близко и совсем яростно. Щекой вполне намеренно потирается о головку, пачкаясь в предэякуляте, и Блэйду не остаётся ничего кроме как зарычать и изо всех сил вцепиться в простыни, скомкать в пальцах, вонзить ногти. А потом Дань Хэн вдруг резко отстраняется, убирая руки и отсаживаясь назад. Возвращает тело в прежнее положение. То, неправильное, которое от Блэйда слишком далеко. Он хмурится, тянется за Дань Хэном заторможено. Затем спохватывается и выпрямляется — потому как оказывается слишком близко к тому, чтобы свалиться с кровати совсем. Смотрит поражённо-вопросительно — ну что это сейчас было? Куда? — Никакого орального секса без защиты, — поясняет Дань Хэн в ответ на его взгляд. — Вдруг ты заразный. О, Яоши осквернённый. Да что за дерьмо! Обломал так обломал — откуда у Блэйда, шастающего по лесу три дня без перерыва, у Блэйда, из джунглей вообще, кажется, по-настоящему не вылезающего, возьмутся презервативы? И чего ему делать-то теперь, дышать носиком в надежде снять возбуждение? Не выйдет — это ж не насморк. Может, снова подрочить под тяжёлым взглядом Дань Хэна? А не этого ли он добивается, часом? И когда мысли едва не заводят Блэйда в тупик — опять, — внезапно появляется идея. Максимально дебильная, честно говоря, но а чего ещё от него ждать? — Ща, погоди, — подскакивает он, переступая через Дань Хэна. Делает ещё несколько шагов и выглядывает из-за незапертой (ого!) двери, пугая полусонную охрану голым торсом. Громко орёт в пустоту единственной улицы, сопротивляясь сильным (и удивительно изящным) рукам, безуспешно пытающимся оттащить его обратно: — Эй, Цзин Юань! Юань-эр!!! Поселение ещё не ожило, светать начинает едва-едва; если ублюдок не хочет, чтобы Блэйд орал тут всё утро, явится незамедлительно. И правда — через считанные мгновения неспящий лидер ещё спящих (или уже нет — поди усни с таким раздражителем по соседству) дикарей вылетает из какого-то невзрачного шалаша. Честное слово, могли бы ему и получше хату организовать. Блэйд наконец поддаётся Дань Хэну, чуть ли не падает на него спиной. Поворачивается, импульсивно врезается в губы и выскальзывает из его неосознанных объятий, сомкнутых в попытке подхватить. Валится на кровать, закидывая ногу на ногу. Дверь распахивается почти что со стуком — хорошо, Дань Хэн успел оттуда отойти, иначе бы ему не поздоровилось. — Чего тебе? — шипит раздражённый в край Цзин Юань. Какой-то он покрасневший. Интересно, с чего бы это? — Да так, у нас тут код резиновый… Тот в буквальности давится воздухом — офигевает, подобно кошаку, закинутому в пруд. Это если мягко выражаться. На безмятежном обычно лице мелькают десятки эмоций в секунду, от побитой растерянности до жгучего возмущения. Он переводит взгляд на вполне одетого Дань Хэна, будто требуя опровержения, но тот просто дипломатично пожимает плечами (ну и самую малость, кончиками губ, улыбается). Затем Цзин Юань наконец делает пару шагов к неказистому шкафу, открывает дверцу и не без сквозящей в движениях злости роется на полках. О как. Блэйд снова привычно скалится во всю рожу. Похоже, важный лидер ночевал в протекающем шалаше именно потому, что выделил им свой собственный домик. Как мило. — Подавись, А-Рен, — шипит Цзин Юань, заканчивая поиски и кидая упаковку презервативов ему в лицо. Спасибо, не пониже. — И к слову. Они, скорее всего, просроченные. Вылетает из двери столь же стремительно, как и объявился. — Ну ты и кретин, — сурово скрещивает руки на груди Дань Хэн. Блэйда не провести: он всё равно считывает в глазах интерес напополам с жадным восхищением. — Эй, всё могло быть хуже! — восклицает он. — Я мог бы его не дождаться и заорать о резинках на всю улицу. — Ну да. Не сомневаюсь. — Зато теперь сможешь трахнуть меня на его кровати, — поддразнивает Блэйд. — По-моему, отличная идея. Кажется, Дань Хэна цепляет провокация (заводит мысль о мнимом присутствии третьих лиц в моменты близости? О Цзин Юане?). Он поддаётся, надвигается — с азартом, с таящейся угрозой под прищуром глаз. — И каково это, а? — он ставит одно колено на край кровати, опирается рукой, склоняясь к Блэйду. — Что ты чувствуешь, когда понимаешь — твой бывший точно знает, чем мы занимаемся в его комнате, в его личном пространстве, прямо сейчас? Губы ощущаются слишком сухими — Блэйд облизывает их быстрым движением, а Дань Хэн всё равно залипает, смотрит прямо туда, где только что промелькнул его язык. И как будто само пространство между ними наэлектризовывается, потрескивающий воздух сгущается, резкими вдохами врываясь в лёгкие. — Он и это тебе растрепал? — намеренно тянет время Блэйд, потому что молчание — оно напоминает какую-то беспомощную уязвимость. Словно в тишине его легче растерзать, разделать и вскрыть. Блэйд этого боится, Блэйду этого хочется. Дань Хэн нависает всё ближе, ни в единой точке с ним не соприкасаясь, — угроза то ли не оставить в поле зрения Блэйда ничего кроме себя, то ли так и не дотронуться, не позволить ощутить телесный контакт. — Мы так и собираемся продолжать говорить в нашей постели о нём? — интересуется Дань Хэн таким тоном, словно это абсолютно рядовой вопрос в совершенно обыденном диалоге. Провокация в отсутствии провокаций. Блэйд не выдерживает, рвётся вперёд, к губам, что так близко… … и столь же резво получает отпор, ладонь на груди, вжимающую его обратно. Долгожданное прикосновение, выбивающее весь воздух — стремительностью движения и вложенной в него силой, желанием ощущать контакт осязательными рецепторами. Он мог бы нарушить негласные правила игры, мог бы вырваться и начать нетерпеливо касаться самому. Но ему хочется узнать, к чему это приведёт, хочется понять, как именно Дань Хэн воспользуется этим поводком, в который Блэйд уже наполовину влез — целиком и полностью по своей воле. Он мог бы вернуть контроль, но вместо этого закидывает руки за голову — мол, вот он я, весь твой. Но при этом никто не просил его выключить говнистость (и не вправе этого требовать — Блэйд на такое не пойдёт, иначе уже не будет самим собой), так что он ухмыляется, подстрекает Дань Хэна в ответ: — Всё ещё его постель. Ну а что? Всего лишь комментарий. Притом правдивый. Дань Хэн только сильнее сощуривается. А затем наконец ведёт ладонью — вверх по груди, к шее, и в точках прикосновения кожа раскаляется до предела, до неизбежной необходимости чувствовать каждое подрагивание только с виду твёрдых рук — Дань Хэн при всей своей решительности волнуется, кажется, не меньше самого Блэйда. Добирается до задней части шеи пальцами (они у него грубые, привыкшие держать оружие, но не такие надрывно-мозолистые, как у Блэйда), удерживает в твёрдой, но даже близко не болезненной хватке. Приподнимает, притягивает его голову ближе к себе, склоняясь навстречу, и наконец, чёрт возьми, касается губами. И вот это уже точно охренеть какой поцелуй — честно говоря, Блэйд бы всего один такой вполне мог бы приравнять к полноценному половому акту. Это похоже на взаимное поглощение, метафорические попытки проникнуть в суть друг друга — безумно-жгучей яростью вперемешку с мимолётно-нежными мгновениями. Дань Хэн больше не нависает, но каким-то образом уже полностью прижимается, касается шероховатой тканью одежды обнажённой кожи, заставляя Блэйда в очередной раз вспомнить, насколько он чертовски твёрд; его тело — восторженный звон нервных окончаний с чувствительностью, выкрученной на максимум. Истерзанные губы не способны выдавить ни звука, звук остаётся запертым где-то в гортани — Блэйду чудится, что если позволить ему сформироваться в голосовых связках, позволить выскользнуть наружу, то крик его желания рокотом прокатится над всем поселением, выбивая стёкла, разрушая хилые хижины. Херня, конечно, полнейшая, но будто бы после какой-то жалкой пары лет воздержания эта долбанная (всего-то навсего) прелюдия к сексу кажется гораздо более значимой, чем все испытанные им бесчисленные одинокие оргазмы, вместе взятые, а потому намерение сдерживаться становится закономерным — то ли попытка не спалиться, как сильно он истосковался по прикосновениям, то ли нежелание дать посторонним узнать (и сравнить — с той самой открытостью, раскрепощённостью, что прежде заставляла Цзин Юаня смущаться и отводить от соседей взгляд каждый раз, когда они выходили из старого домика, держась за руки). Он отпихивает Дань Хэна только чтобы пробормотать: — Заставь меня, — приходится прерваться на хриплый вдох, ведь неожиданно не получается сказать на едином дыхании, — думать только о тебе. Блэйд хочет этого — хочет, чтобы всё его внимание всецело переключилось на Дань Хэна, с которым они сейчас рядом, Дань Хэна, который натурально сводит его с ума; а сам в глубине души убеждён, что это невозможно. Невозможно, ведь в какой-то степени мыслями он всегда в прошлом, застрял, не в силах выбраться — всё вокруг неизменно напоминает, напоминает и болит; Цзин Юаня не вычеркнуть, память о нём не изменить и не выдавить из себя. Осознание, что Дань Хэн тщательно вглядывается в его лицо, прошибает ещё одним вдохом отравленного самим этим помещением, где они находятся, воздуха. Срань. Почему же так хочется спрятаться и отвернуться? Почему Блэйд так явственно ощущает потребность скрыть свою уязвимость перед ним — когда тот всё равно будто считывает, и видит, и понимает? Блэйд подавляет, перекрывает, душит неосознанные импульсы. Это кажется нечестным по отношению к Дань Хэну — требовать, а затем отворачиваться, желать, но закрываться. Он запускает руки в коротко стриженные волосы, взлохмачивая; беспорядок — это его перманентное состояние, а потому создание хаоса во всём вокруг сродни естественному и логичному следствию. К тому же, Дань Хэн с растрёпанными волосами выглядит просто чертовски хорошо. Лучше — только если они в крови, ха, но желание трахнуться сразу после какой-нибудь перестрелки Блэйд пока придержит при себе. Не искра — целое разгорающееся драконье пламя — во взгляде Дань Хэна ошпаривает нетерпением, и Блэйд тянет, с усилием тянет его голову на себя, и вроде бы он даже поддаётся, но… …в последнее мгновение ладонь оказывается прижата к его губам, а Дань Хэн уклоняется, проезжаясь щекой по скуле и прикасаясь губами к ушной раковине: — Я поступлю иначе, — шепчет он, сопровождая свои слова жаром мурашек, откликом в виде спазматически напрягающихся в районе живота Блэйда мышц, — и заставлю тебя думать только о себе самом. И, о, дерьмо, кто научил этого парня грязным разговорам? Дань Хэн, обманчиво-невинный, безобидный на вид, делающий то, от чего с треском рвутся все шаблоны; он в два счёта может вывернуть ситуацию наизнанку, перевернуть с ног на голову. Легко признаёт, что не способен в одиночку занять все мысли Блэйда — понимает, это нечто из разряда нереального. Но при этом обещает утопить его в собственном удовольствии, чтобы буквально не думать ни о чём, кроме, — и, к немалому удивлению, в такое Блэйд верит, как не поверил бы ни во что иное, как не поверил бы в успех своей предшествующей, высказанной приказным тоном, просьбы. — Я укушу твои пальцы, — произносит Блэйд, и с рукой на его губах выходит скорее глухой бубнёж («укуфу тфои пальсы», ха-ха, как нелепо, по-детски смешно). А пока он беззлобно возмущается, Дань Хэн то мягко сжимает губами мочку его уха, то переключается на покусывание ушной раковины, опаляя своим дыханием. Почти не отрываясь, отвечает: — Рискни, — он коротко проводит языком по виску, будто пробуя Блэйда на вкус, — и я вгрызусь тебе в горло. Блэйд сощуривается, прикидывая, что конкретно Дань Хэн под этим подразумевает. Взаправду перегрызёт? Искусает в отместку так, что поздней не удастся выговорить и слово без тянущей кожу болезненности? Перспектива проверить в какой-то мере будоражит — Блэйда никак не волнует возможное наличие синяков на шее, вот только размышляет он слишком долго, и рука успевает исчезнуть с его губ. Переместиться ниже, на грудь, царапнув по пути сосок, скользнуть пальцами по животу и сомкнуться на члене, вынуждая жмуриться и изгибаться. Вроде бы Блэйд уже упоминал, что терпение — не его сильная сторона? Ну вот и какого хрена выходит так, что с Дань Хэном ему вечно приходится терпеть? Ждать, как сейчас, когда медленные-медленные ласки сменятся чем-то более интенсивным, более… ярким? Нет, нет, не то, неправильное слово — Блэйду сейчас ярко до чёртиков, до искристых вспышек под с силой сомкнутыми веками, но этого одновременно много и недостаточно. Он ловит себя на том, как притягивает голову Дань Хэна к шее, как буквально сжимает в хватке волосы, как другой рукой пытается забраться под его одежду — вообще, какого хрена она всё ещё на нём? А Дань Хэн даже не думает ускоряться — будто проверяет его границы, считает секунды до неизбежного взрыва. Поглаживает рёбра кончиками пальцев, осторожно целует кожу возле ключиц. Невыносимо, без спешки, вращает обхватившей член ладонью, слегка оттягивает крайнюю плоть и дразнит, дразнит — мелькает мысль оставить всё как есть, позволить ему продолжать делать с Блэйдом всё, что хочется, и посмотреть, куда это приведёт; что-то вроде дебильного секс-челленджа: комбо из ачивок «вытерпеть» и «полностью отдаться» с долго выбиваемой, но такой манящей наградой. Чёрт возьми, Блэйд почти готов подписаться — может, даже что-то дельное и вышло бы, если б не вскипающая жадность, которую не подавить, не теперь, когда привычка получать растворилась во времени, оставив только импульсы и инстинкты, только брать и хотеть. У него неизменно снесёт крышу, когда разум затуманится ещё хоть на капельку сильней, ведь такой Блэйд — не что иное, как животное, жаждущее, охочее до собственного удовольствия. — Эй, Дань Хэн, — говорит он, пока всё ещё может говорить; имя — хрип на губах, срывающийся в краткий стон, — кажется, теперь моя очередь рулить. Он поднимается на локтях — пытается, во всяком случае; эффектно перевернуть их одним движением, как в кинофильмах, было бы прикольно, но вряд ли сработает сейчас. Дань Хэн ещё несколько секунд, словно по инерции, поглаживает его член в том же темпе, затем отпускает. Проводит напоследок обеими руками по бёдрам и хмыкает, почти подстрекает: — Ну, давай. И сам переворачивается на спину, позволяя себя оседлать — словно это не его, Блэйда, инициатива, а именно приглашение, призыв к действию. Или разрешение, как будто Блэйду оно в действительности необходимо. Ну не говнюк ли? Впрочем, на других Блэйд и не западает — так сильно, что сходу и наверняка. Не влюбиться, никогда нет, — но вляпаться, как в лужу, потому что каким бы классным ни был объект «вляп-лённости», в сопровождающих их общение событиях неизменно найдётся какой-нибудь интересный нюанс. Проверено на выборке из… ну, уже двоих человек. Крайне надёжные статистические данные. Несколько мгновений Блэйд размышляет, стоит ли ему сейчас неудовлетворённо, по-старчески вздохнуть: встроенная в мозг подозрительность бормочет о неприятностях, что предвещает собой подобное — слишком податливое — поведение Дань Хэна. С другой стороны, а он что, долбанутый, с подозрением относиться к предстоящему сексу? В общем-то, ответ: да. Однако удовольствие с подвохом всё равно остаётся удовольствием, потому он решительно кивает (под аккомпанемент вскидываемой Дань Хэном брови — ну и хрен с ним, пусть привыкает, поддакивать своим мыслям для Блэйда в порядке вещей), перекидывает ногу через бёдра и ёрзает, устраиваясь поудобней. Вернее, вполне целенаправленно проезжается по паховой области, чтобы вырвать из Дань Хэна этот чуть более громкий, шипящий выдох. Расправиться с грёбаными завязочками традиционных одежд Лунши — как нефиг делать; вполне привычный ритуал. Несколько секунд — и Блэйд получает долгожданную возможность прикасается к телу, трогать и гладить. Главное, не смотреть пока в лицо. Не смотреть, потому что реакция Дань Хэна — катализатор самого себя; так лучше, если хочется продержаться, не усвистеть кукушечкой в поспешный райский приход, зеркально вылавливая удовольствие в меняющихся выражениях лица партнёра. Хотя… на практике это почти никогда не работало. Не срабатывает и сейчас — Дань Хэн тянется, подцепляет пальцами подбородок, поворачивая на себя; Блэйд моментально вспыхивает, и руки замирают где-то над его рёбрами, не заканчивая движение. Волна горячих мурашек пробегает по коже, стоит только столкнуться взглядом, а следом — увидеть едва заметный пока румянец на чужих щеках. Приоткрывшиеся губы, чуть влажные от того, как часто приходится пробегаться по ним языком (Дань Хэн будто назло делает это снова), чтобы те не пересохли. И то самое непонятное выражение, которое Блэйд для себя обозначает как жадность, перемешанную с восхищением и вожделением — выражение, которое как раз увидеть и опасался, ведь это от него собственные нервы электрически орут, как прошибленные мефедроном, только без неприятных побочек в духе эректильной дисфункции, из-за которых он к мефу, единожды попробовав, больше никогда не прикасался. Блэйд — ходячая энциклопедия по различным видам зависимостей, и знает, чего избегать; взгляда Дань Хэна избежать, к сожалению или к счастью, не получается. Да и… хрен с ним. Блэйд вдыхает, запуская в лёгкие вместе с воздухом густое топлёное напряжение; всё вокруг будто бы вибрирует, подрагивает в такт с поднимающейся и опускающейся грудной клеткой Дань Хэна, с бьющейся у него на шее жилкой, отмеряющей пульс, отмеряющей удары сердца — раз, два, три… В конечном счёте мир Блэйда сокращается только до одного лежащего перед ним человека. До руки, поглаживающей его щёку, до пары слоёв ткани, всё ещё прикрывающих Дань Хэна ниже пояса — от них удаётся наскоро избавиться, как и от нижнего белья, что Блэйд стягивает, приподнявшись и тут же опускаясь назад. По инструкции он не умеет — полагает, незачем читать скукотищу, если можно сразу на практике; так себе принцип, когда дело касается летального оружия, но секс? Секс — это гораздо ближе к «я так чувствую», нежели к «положено делать вот так». И потому теперь задаёт ускоренный темп затянувшейся было прелюдии — использует всё, что есть, даже если нет ничего. Смачивает пальцы собственной слюной за неимением лучшего, принимаясь себя растягивать, параллельно наклоняясь к Дань Хэну — губами к горлу, чуть прикусить, спуститься ниже. Поймать его ладонь, переплести пальцы — тем самым облажаться, ведь это у Блэйда теперь обе руки заняты, а тот вполне себе способен дотянуться куда угодно без помех. Ну, или не совсем без помех, ведь можно сползти ниже, чтобы якобы случайно задеть зубами сосок и одновременно увильнуть от намерения Дань Хэна касаться его где-либо ниже лопаток. И ещё можно позволить себе самую малость затеряться, погрузиться в ощущения; совсем нырнуть в них с головой не получается — нужно концентрироваться на том, как собственные пальцы скользят под неудобным углом, никак не попадая по простате, — зато получается дрейфовать на поверхности. Дань Хэн умиротворяюще перебирает пальцами его волосы. Держаться за руки — как держаться за единственно стабильный объект, когда всё вокруг неуловимо колеблется; не заземлиться, но компенсировать дрожь окружающего пространства. Спускаться поцелуями всё ниже, до тех пор, пока не обнаружить себя касающимся члена щекой — и тогда будто бы вдохнуть внезапно обжигающе-холодный глоток воздуха: Блэйд почти, почти сумел выкинуть из головы всё лишнее, но этого, как обычно, оказывается недостаточно. Он выпрямляется, отыскивает глазами необходимое — расцепляет руки, тянется за откинутой в сторону ранее упаковкой. На миг зависает, рассматривая её: нераспечатанную, но слишком уж знакомой марки; поставки на острова не блещут разнообразием, но эти презервативы Блэйд заказывал отдельно, втридорога, по своим каналам. Навряд ли он сейчас способен сконцентрироваться, но если бы принялся вчитываться в цифры — наверняка и даты оказались теми же. Блэйд их ещё помнит: совершенно точно не просрочка, да и Цзин Юань с его педантичностью точно не стал бы таковую хранить. Хотя… в жарком климате никогда нельзя сказать наверняка, не придёт ли та или иная штука в непригодность быстрей положенного, так что всё ещё остаётся некий элемент неожиданности — о чём он, впрочем, Дань Хэну сообщать не собирается. — Нормальные, — зачем-то поясняет Блэйд, пусть его и не спрашивали. Почти правдиво, делая вид, будто действительно вчитался в информацию, хотя перед глазами всё расползается, как если бы он взаправду принял что-то официально на архипелаге не запрещённое, погрузившись в наркотический эффект. Впрочем, а что есть наркотики, если не действующие на нервную систему вещества — то есть, вещества, делающие ровно то, с чем тело может справиться и самостоятельно? Без внешнего воздействия, изменяя состояние сознания без помощи таблеток, но под влиянием чувств? Дань Хэн кивает, и тогда Блэйд наспех раскрывает упаковку, разрывает фольгу; раскатывает презерватив по его члену уже осторожней, но всё ещё — достаточно быстро, чтобы он не успел опомниться, остановить. У Блэйда — вредность, выжженная на коже солнцем, а ещё — полыхающее желание, проталкиваемое по артериям с каждым ударом сердца. Он не предупреждает — переходит к угрозам сразу. Произносит: — Никакого орального секса без защиты. И полностью опускается ртом на член. Давится, конечно. Блэйд ведь тот ещё идиот-амбассадор дебильных ситуаций. Но выражение лица Дань Хэна, его вырвавшийся из глубины горла стон и вцепившиеся до побелевших костяшек в простыни пальцы, его вмиг слетающий самоконтроль, — стоят того. Не-не, Блэйд не собирается тут ему отсасывать. Только подразнить ещё немного, пару раз прильнув почти до упора — ну и, да, рука в волосах, оттягивающая назад, тоже не позволяет увлечься процессом. — Ты бы… это… — почти хрипит Дань Хэн, — хоть бы предупреждал. Блэйд хмыкает и лукаво сощуривает глаза. — В следующий раз — непременно. Он перемещается, подползает на коленях ближе, останавливаясь прямо над бёдрами Дань Хэна. На всякий случай тянется пальцами и проверяет — два точно влезают, на третий уже как-то наплевать… — Лжец, — с обманчивой мягкостью в голосе говорит Дань Хэн. Одной рукой приобнимает за талию, поглаживает тазовую косточку. Другой — вот ведь засранец — тянется между ног Блэйда, вслед за его пальцами, добавляя свой, какого-то хрена уже измазанный в слюне — долбанный мастер маскировки. Хотя вопросы, когда тот успел незаметно облизать… Охренеть! …да, растворяются напрочь, потому как едва ли не с первого раза Дань Хэн умудряется попасть в нужную точку — вернее, подтолкнуть к ней пальцы самого Блэйда, которые без этой помощи извне (э, погодите, изнутри?) не сумели бы так изогнуться. Хрена с два Блэйд позволит ему продолжить. — Сгинь, сойдёт уже, — фыркает он, отпихивая от себя руку и игнорируя усмешку. Чёртов Дань Хэн, отомстил, блин, и теперь наверняка гордится; их взаимодействия — как запрос-ответ, как действие и моментальный отклик, по цепочке гоняемый туда-суда. Как перестрелка, в которой сейчас очередь Блэйда — а он, мать его, целиться умеет отменно. Опуститься на член, медленно, но без пауз и прерываний на «подышать» — само по себе отличный ответ. Правда, отдача от такого тоже неслабая — жжение от чрезмерной растяжки (эй, он не переоценил себя, ему просто плевать, ясно?) несколько подбешивает, но это даже хорошо. Блэйд не собирается переводить дух, привыкать; он с удвоенным усердием поднимается, опираясь обеими ладонями на живот непрерывно глядящего на него Дань Хэна, и даже резче садится обратно, сохраняя в памяти очередной выхваченный из воздуха стон. Потом, правда, всё-таки кривится и наклоняется, чтобы урвать поцелуй — мимолётный, по плану. Но по плану не получается — он так и остаётся, замирает, неспособный оторваться и разомкнуть их губы, ведь Дань Хэн вновь вытворяет что-то невероятное, одним лишь ртом доводя его почти до экстаза. И теперь Блэйд чуть ли не дрожит, сгорбленный, опираясь на простыни локтями. Обнимая лишь лицо, когда его собственное тело истязают руки, не ограниченные в свободе выбора кусочка кожи; стоит ли признать, что этот раунд остаётся за Дань Хэном? Стоит ли вообще считать секс игрой с наличием явного победителя? Двигаться он принимается, когда эти продиктованные разумом — если в Блэйде вообще есть что-то разумное, — мысли отступают, превращаясь в нечто незначительное. А необходимость приподниматься и постепенно раскачиваться, напротив, видится естественной. Дань Хэн поддерживает его, направляет — Блэйд не соврёт, если скажет, что трахает себя сам, но это вряд ли надолго; а через считанные минуты он и впрямь начинает ощущать, как постепенно, по крупицам, ускользает от него контроль, как с каждым толчком инициатива всё больше перетекает к Дань Хэну, и тот уже не просто приобнимает, но прямо-таки цепляется, опускает на себя, ускоряя ритм уже в угоду собственных намерений. А потом Дань Хэн совершенно перестаёт сдерживаться. Сжимает сильней его бёдра. Перемещает их обоих выше, к стенке — садится сам, находя спиной точку опоры. И принимается толкаться в ответ — резко, жадно, почти каждый раз задевая простату, запуская по нервам Блэйда резонанс наслаждения. Тянется поцелуями к его подбородку, к ключицам, но попадает через раз, поскольку движутся они невпопад, хоть при этом и на удивление гармонично — ну, почти, за исключением тех нелепых моментов, когда Дань Хэн стукается затылком о стену, а Блэйд клацает зубами от очередного неожиданного толчка, потому что рот самопроизвольно открывается — как будто он уже не может сдержать восторг за сомкнутыми губами. И кажется, что если он тронет себя — то, очевидно, уже не сдержится; только вот так… необъяснимо не хочется. И дело не в «растянуть подольше» (двусмысленность в духе Блэйда, ага), но в том, как его и без дополнительной стимуляции кроет удовольствием. Как на лице неосознанно растягивается улыбка, ничуть не похожая на его привычно-глумливую. Улыбка такая натуральная, естественная, что становится странно — отчего это он вечно забывает о существовании этой естественности, заглушая её чрезмерным количеством искусственной синтетики одурманивающих веществ, которые — всего лишь суррогат, замена вот этого, настоящего. Настоящее — это ведь не менее ярко. Настоящее — это касаться руками, пробовать солоноватую кожу языком, склоняясь вниз. Ощущать ответные ласки не столько на уровне плотском, сколько на метафизическом, когда реальность сплетается с чувствами, что не выразить ни словами, ни телом, ни какими-либо иными способами, доступными человеку. Но вместе с тем их так легко разделить, осмыслить бессознательно, если вы находитесь на одной волне — в одной точке времени и пространства, и Блэйд теряется, растворяется в этой зарождающейся приливной волне, возникающей будто бы сама собой, а не вынужденно — от химии в крови. Когда теплота всплеском прокатывается по его телу, многократно отражаясь эхом от центра груди и до кончиков пальцев, он почти падает на Дань Хэна, догоняющего оргазм собственный, — и всё это тоже совершенно естественно и закономерно. Как и мирно лежать в объятиях, утыкаясь носом во влажную от пота кожу, минутами позже. Теперь Блэйд знает — Дань Хэн, как никто другой, способен сдерживать обещания. Отвечать за свои слова. Потому что в результате Блэйд действительно не способен думать ни о ком и ни о чём — лишь о себе, лишь о том, как до охренения потрясающе он себя чувствует, как пластилиново плавится его расслабленное тело, в то время как вышибленное оргазмом сознание постепенно меркнет, погружая его в неизбежный, полный приятно-опустошённого удовольствия, сон.