Не отпускай меня

Резкий щелчок двери, полоса холодного света из коридора, шаги по бетону. Ксю зажмуривается, вжимается в подушку, натягивает одеяло до подбородка.  «Ещё пять минут...»  Голос хриплый, сонный, совсем не тот, что вчера — без язвинки, без вызова. Просто уставший.  Дотторе стоит у кровати, смотрит на этот комок одеяла. Говорит сухо: «Утро не для сна. Вставай.»  Но не тянет одеяло. Не хватает за руку. Просто ждёт.  Ксю кривится, зарывается глубже. Детский протест — уйди без слов.  Потом — вздох.  «Вы обещали... что сегодня будет интереснее...»  Голос ворчливый, но в нём намёк: Тогда почему так рано?  Пауза. Затем — металлический звук: Дотторе ставит на тумбочку поднос. Запах кофе. Тёплого.  «Интереснее — после завтрака.»  Кофе не её любимый. Он горький и горячий. Но это уже что-то.  Девушка приоткрывает один глаз. Кофе. Настоящий. Не та бурда из лабораторного автомата...  Она медленно приподнимается, неохотно, волосы в беспорядке, щурится от света.  «...Спасибо.» Слово выскальзывает само. Она не думала его говорить.  Дотторе не отвечает. Просто отходит к двери, бросает через плечо:  «Десять минут. Потом — эксперимент.»  Она чувствует, что проиграла — встала. Но кофе... настоящий. Значит, он не злиться? А еще открытая дверь — новая игра? Она косится на дверь: Попробуй сбежать. Посмотрим, что будет.  Нет. Слишком опасно. Она пробует кофе и кривится: сахара вообще нет, горько. Поджимает губы, разочарованно, но решает взять кружку с собой… Попросить. Зеркала нет (естественно), и она не видит, что ее короткие светлые волосы торчат вразнобой. Выходит из комнаты. Но не чтобы сбежать - бежать может быт неэффективно и чревато последствиями. Она ищет дверь в лабораторию и замирает в дверях, неловко переступая с ноги на ногу и неуверенно сжимая кружку в руках. Её взгляд скользит по столам, заваленным пробирками и приборами — и останавливается на Дотторе.  Он что-то записывает в журнал, даже не поднимая головы.  Ксю ёрзает на месте, потом тихо стучит костяшками пальцев по дверному косяку.  «Извините... а есть сахар?»  Голос не дерзкий, не язвительный. Просто... просящий.  Дотторе медленно поднимает взгляд. Его маска бесстрастна, но в голосе — лёгкая насмешка.  «Сахар?»  Ставит перо, медленно выдвигает ящик стола. Достаёт оттуда маленькую стеклянную баночку с белыми кристаллами.  «Опасный вопрос. Что, если это яд?»  Протягивает ей банку. Не сахарницу. Не ложку. Целую банку.  Ксю хмурится, но берёт. Откручивает крышку, не глядя на него, сыпет две щепотки в кофе. Потом — колеблется — и добавляет третью.  «Если бы вы хотели меня отравить, то сделали бы это вчера.»  Пробует. Морщится меньше. Довольна.  Дотторе смотрит, как она пьёт. Затем внезапно спрашивает: «Почему не сбежала?»  Не ты знаешь, что могла, а почему нет. Как будто любопытно.  Ксю замирает с кружкой у губ. Потом пожимает плечами, нарочно небрежно.  «А куда? Да и вы же всё равно найдёте.»  (Но это не вся правда. Она не говорит, что... боится. Боится того, что он может сделать с ней за побег.) Дотторе молчит. Потом кивает на банку.  «Оставь себе. На завтра.»  Не я разрешаю, а оставь. Как будто дарит.  Девушка чуть поднимает брови в изумлении, но решает промолчать. Но она приняла его подарок. Добровольно.  Ксю просто вздыхает и ищет глазами стул у стены лаборатории. Подходит к нему, садится и тихо пьет кофе, прижимая кружку к груди, словно пытаясь согреться. Её взгляд скользит по стенам, оборудованию, проводам — но каждый раз возвращается к Дотторе. Он стоит у стола, что-то смешивает в пробирке, но чувствует её взгляд.  Голос Ксю тише, чем обычно. Она не хочет злить его, но и терпеть неудобства тоже не может.  «Мне... можно в ванную? В душ, там...»  Пауза. Она боится ответа. Вдруг нет? Вдруг никогда? Не отрываясь от пробирки, Дотторе лениво указывает пером в сторону двери в дальнем углу. «Там. Пять минут.»  Затем добавляет, уже строже:  «И не вздумай искать там выходы. Их нет.»  Он не смотрит на неё. Но знает, что она подумает об этом.  Ксю фыркает, чуть не расплёскивая кофе. Глаза вспыхивают — то ли от облегчения, то ли от раздражения.  «Я не идиотка!»  Сразу закусывает губу. Слишком резко. Но он не реагирует.  Дотторе наконец поднимает на неё взгляд. Холодный. Без эмоций.  «Четыре минуты.»  Он не шутит.  Девушке хватает мгновения, чтобы осознать его фразу, и она бросается к двери, хлопает ею за собой. Ванная маленькая, стерильная. Зеркала нет (конечно).  Она быстро включает воду, не раздеваясь, просто проверяя, горячая ли.  «Чёрт... Чёрт, чёрт, чёрт...»  Она не знает, злится ли на него, на себя или на всё это. Он вроде дал ей немного свободы — но ограничил время. И она все еще боится его гнева, но уже позволяет себе злиться.  - А ещё... ванная — не вариант для побега. Это ещё одна комната в его лабиринте.  Вода обжигаюче тёплая, пар застилает стены, но Ксю не наслаждается — она торопится.  Мыло скользит по коже, пена сбивается в спешке.  «Четыре минуты... Чёрт, чёрт, чёрт!»  Она не смотрит на часы (их тут и нет), но чувствует — время уходит.  Дотторе стоит за дверью. Не двигается. Не торопит.  Но она знает — он ждёт.  И считает.  Ксю выскакивает из душа, наступает на мокрый пол, чуть не падает. Хватает полотенце — трёт кожу до красноты. Одежда прилипает к мокрым волосам. Она не успела их высушить.  «Готово! Готово!» — думает она, распахивая дверь... Дотторе стоит ровно там же, где и был. В руке — секундомер.  Щёлк.  «Шесть минут и двенадцать секунд.»  Голос спокоен. Но в нём — лёд.  Ксю замирает. Капли воды стекают по шее под рубашку. Она не знает, извиняться или бунтовать.  «Я... не специально.»  И это правда. Она правда спешила. Специально не позволяла себе расслабиться.  Дотторе кладет секундомер в карман. Медленно обходит её, осматривая.  «Мокрые волосы. Невытертые ноги. Поспешность.»  Пауза. Затем — тише:  «Ты боялась. Но не меня — последствий.»  Он не наказывает. Но его слова жгут сильнее, чем ремни.  Ксю сжимает кулаки. Вода капает с её волос на пол.  «А что, нужно было выбежать мокрой?!»  Голос дрожит — от злости? От холода? От стыда?  Дотторе наклоняется ближе. Его маска не позволяет увидеть лицо, но дыхание тёплое на её щеке.  «Нужно — уметь считать.»  Отходит. Бросает ей сухое полотенце.  «И не капать на пол. Убирай.»  Она нарушила правило. И он не наказал. Но унизил...  Она чувствует, что злится — но на себя. Потому что он прав, кусает губы и опускает голову. Затем поднимает полотенце, быстро вытирает волосы - благо они очень короткие. Следом протирает Полотенце в её руках холодное, тяжёлое от воды. Она швыряет его в угол ванной, но тут же спохватывается — подбирает, аккуратно вешает на раковину.  «Простите... просто... это очень мало времени...»  Она боится высказать напрямую, и так чувствует стыд. Голос звучит неестественно. Она не смотрит на него.  Дотторе стоит, скрестив руки. Молчит долго. Слишком.  «Мало?»  В его голосе — не гнев. Любопытство.  «А сколько нужно? Десять минут? Пятнадцать? Час?»  Он не издевается. Он спрашивает.  Ксю поднимает глаза. Не понимает.  «Я... не знаю...»  Но это ложь. Она знает. Двадцать минут. Хотя бы.  Дотторе делает шаг вперёд. Его тень накрывает её.  «Время — ресурс. Как и ты. Учись его беречь.»  Пауза. Затем — неожиданно:  «Завтра — семь минут.»  Он поворачивается, уходит к столу. Разговор окончен.  Девушка возвращается в лабораторию, прижимая к груди остывший кофе. Ее пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от нервного напряжения. Садится на стул, подтягивает ноги к себе, стараясь согреться.  «Хоть бы не заболеть...»  Мысли путаются: она чувствует... благодарность? Нет. Облегчение. А ещё — стыд. Потому что он решает, сколько ей нужно.  Дотторе не поднимает головы от записей, но чувствует её взгляд. Говорит сухо, без эмоций:  «Если замёрзнешь — скажи. Не геройствуй.»  Это не забота. Это прагматизм — больная подопытная ему не нужна.  Ксю кривится, но не спорит. Делает глоток кофе — он уже почти холодный. Брр.  «Я... нормально.»  Но гусиная кожа на руках выдаёт её.  Дотторе наконец откладывает перо. Поворачивается к ней. В руке — складное одеяло (откуда оно тут?!).  «На.»  Бросает его небрежно, будто делает одолжение.  Ксю ловит одеяло, растерянно моргает. Заворачивается в него — оно пахнет антисептиком, но тёплое.  «...Спасибо.»  Слово вырывается само. Она не хотела благодарить. Но... одеяло.  Дотторе фыркает. Не отвечает. Но в его позе — удовлетворение.  «Сегодня тесты на контроль. Не упади в обморок.» Он не смягчает слова. Но и не угрожает. Просто констатирует.  Ксю поджимает босые ноги под себя, пальцы слегка посинели от холода. Одеяло греет, но не настолько, чтобы забыть о дискомфорте.  Они отводит взгляд, но слова уже вырвались:  «Почему просто не давать...» - она запинается на том, какое слово использовать - «испытуемым более тёплую одежду? Хотя бы не босиком бы...»  Голос тише к концу, будто она сама испугалась своей смелости.  Дотторе медленно поворачивается к ней. Его маска не передаёт эмоций, но в позе — напряжение.  «Интересный вопрос.»  Он не злится. Но и не игнорирует. Анализирует.  «Ты действительно хочешь знать? Или просто жалуешься?»  Голос ровный, но в нём — вызов.  Ксю сжимает край одеяла. Не отводит взгляд теперь.  «Я... хочу знать.»  Потому что, если это просто жестокость — она не сможет это принять. Но если причина... может, понять будет легче?  «Два ответа. Выбирай.»  Дотторе поднимает один палец.  «Первый: контроль. Дискомфорт снижает сопротивление. Холодные ноги — меньше мыслей о побеге.»  Поднимает второй.  «Второй: экономия. Зачем тратить ресурсы на тех, кто может не дожить до завтра?»  Пауза. Затем — тише:  «Какой тебе больше нравится?»  Глаза девушки расширяются. Она не ожидала такой... честности.  «Я... не знаю...»  Оба варианта ужасны. Но второй... второй звучит как приговор.  Дотторе внезапно поворачивается, возвращается к столу. Берёт что-то из ящика — пару толстых носков. Швыряет их ей в лицо.  «Третий ответ: иногда я забываю.»  Голос сухой, но в нём — намёк на что-то... человеческое?  Ксю ловит носки. Не понимает. Смотрит на них, потом на него.  «...Спасибо.»  На этот раз — тише. Искреннее.  Дотторе уже не смотрит на неё. Снова в журнале.  «Не распускай ноги. Тесты через пять минут.» Но это уже не угроза. Просто... напоминание.  А еще он признал, что может забывать. Значит, он не всесилен.  А она чувствует благодарность. Быстро одевает носки, становится теплее. Ксю сидит на стуле, закутавшись в одеяло, носки греют её босые ноги. Она наблюдает за Дотторе — за тем, как его пальцы перебирают пробирки, как он делает пометки в журнале строгими, отточенными движениями.  Ждет, когда он закончит и приступит к тестам. А внутри тихо молится, чтобы было не больно. И без игл. Ее глаза наблюдают за Дотторе: его движениями, осанкой, как себя держит и ведет. Это интересно… Хоть и немного стыдно за то, что пялится. «Кстати.. У вас есть ассистенты? Почему я совсем никого не видела?» Вдруг тихо спрашивает она. Это загадка, почему она никого не встретила еще и даже не слышала. Хотя она не понаслышке знала, что у Дотторе есть куча подчиненных, он же все-таки Второй Предвестник… Ее вопрос повисает в воздухе:  Голос тихий, но настойчивый. Она действительно хочет знать.  Дотторе не отрываясь от записей, лениво поднимает бровь — даже если она этого не видит. «А тебе нужна публика?»  Его голос сух, но в нём нет раздражения. Скорее... любопытство.  «Или ты боишься оставаться со мной наедине?»  Он знает, что она не боится. Почти не боится. Но игра продолжается.  Ксю морщит нос, но не отрицает. Вместо этого подтягивает ноги ещё ближе к груди.  «Нет, просто... странно. Я слышала, что у вас целая команда. Где они все?»  А она не говорит, что боялась бы меньше, если бы вокруг были другие люди. Даже если они такие же, как он.  Дотторе наконец откладывает перо. Поворачивается к ней, скрещивает руки. «Они есть. Но этот проект — мой.»  Пауза. Затем — тише, почти заговорщицки:  «И ты — моя.»  Он не улыбается. Но в его тоне — намёк на гордость.  Глаза Ксю слегка расширяются. Она не знает, как реагировать.  «Значит... никто не знает, что я здесь?»  Голос дрожит. Это страшно. Но и... лестно? "Он считает меня достаточно важной для личных экспериментов?"  Дотторе медленно пожимает плечами.  «Знают. Но не вмешиваются.»  Делает шаг ближе.  «Потому что я решаю, что нужно.»  Его тень накрывает её. Но она не откидывается назад.  Ксю молчит. Потом кивает. Она поняла -- что никто не придёт ей на помощь. Никто.  «Понятно.»  Она не спрашивает, кто знает. Не спрашивает, почему не вмешиваются. Потому что боится ответа.  Дотторе смотрит на неё долго. Затем резко отворачивается.  «Готовься. Тесты начинаются сейчас.»  Его голос снова безэмоциональный. Игра окончена.  *** Пол в носках не такой холодный. Ксю осторожно переступает, подходит ближе к Дотторе, но останавливается в шаге от него — не решаясь вторгнуться в его личное пространство. Ее глаза скользят по оборудованию, пытаясь угадать, что сегодня будет.  Опять кресло? Или... что-то новое?  Она не спрашивает вслух. Пока не спрашивает.  Дотторе не поворачивается, но чувствует её приближение. Его пальцы замирают над пробиркой.  «Сегодня — без ремней.»  Говорит это невозмутимо, будто обсуждает погоду. Но пауза перед словами слишком заметна — он знал, о чём она думает.  Глаза девушки вспыхивают — то ли от облегчения, то ли от подозрения.  «Правда?»  Слово вырывается само. Она тут же кусает язык. «Не верь так сразу!»  Дотторе наконец оборачивается. В руке — не шприц. Не скальпель.  Просто... металлический шар.  Маленький. Гладкий. Без проводов. «Правда. Если будешь слушаться.»  Кидает шар в воздух — он зависает над его ладонью, не падая.  «Хочешь попробовать?»  Ксю забывает осторожность. Делает шаг вперёд, тянет руку — но не хватает, а останавливается в сантиметре.  «Можно?»  Голос тихий, детский. Она боится, что это ловушка.  Шар плывёт к ней, останавливается над её ладонью.  «Можешь. Но правила — мои.»  Его голос твёрдый, но в нём нет угрозы. Только интерес.  Он дал ей свободу — но поставил условия. Она тут же вспоминает вчерашнюю игру и кубики. А теперь вот шар. Интересно. Она держит его в ладони и смотрит на Дотторе. Внутри вновь просыпается знакомый интерес, хоть и где-то глубоко она чувствует, что потраченные вчера силы еще не до конца восстановились. Шар холодный и тяжелый в её ладони, но Ксю уже чувствует, как под пальцами металл слегка вибрирует — будто живой.  Она поднимает взгляд на Дотторе, и в её глазах — тот самый огонёк, что был вчера.  «Какие правила? Какие задания?»  Голос твёрже, чем она ожидала.  Маска Дотторе не передаёт эмоций, но уголки губ под ней приподняты.  «Просто.»  Он щёлкает пальцами — и шар взрывается голубым свечением, рассыпаясь на десяток мелких шариков, которые зависают в воздухе между ними.  «Поймай. Всех.»  Глаза девушки вспыхивают — то ли от восторга, то ли от паники.  «Но я ещё не... Я вчера почти выдохлась...»  Она не отказывается. Но её пальцы дрожат — вчерашнее напряжение ещё не прошло.  Один из шариков подплывает к её виску, лёгкий, как пух.  «Значит, научишься распределять силу. Или проиграешь.»  Его голос спокоен, но в нём — вызов.  Ксю стискивает зубы. Закрывает глаза. Вспоминает вчера — как кубик ударился в потолок.  «Не заставляй их лететь. Дай им лететь.»  Ее веки дёргаются — и первый шарик дрожит в воздухе...  ...и плывёт к её ладони.  Дотторе наблюдает. Не помогает. Не мешает.  «Один. Осталось одиннадцать.»  Но в его тоне — намёк на похвалу. Она закрывает глаза. Напряжение переносится тяжелее чем вчера. Сжимает зубы, смотрит только на шарики. Они начинают вибрировать, все. Но нужно очень много энергии чтобы они взлетели, очень много. Она чувствует, как потеет, но лишь сильнее стискивает зубы и тихо шипит. Шары дергаются и взлетают, все, сразу. Она не отвлекается ни на миг, видя только шары. "Нужно дать им лететь…" Слышит она голос Дотторе в голове. Напряжение увеличивается, и шары поднимаются выше. Она чувствует сильное желание управлять ими, легко и беззаботно, заставлять их выстраивать фигуры или движения по отдельности, но силами больше держать их не получается. Надо включить что-то еще… Какой-то другой механизм. Она закрывает глаза вдыхая и, тихо выдыхая, расслабляет тело. В голове она будто помнит их, видит, чувствует, не рукой, а мозгом. Девушка расслабляется и открывает глаза. Шары, все 11 парят перед ней, но она больше не напрягается так сильно -- она дает им свободу и лишь направляет. Улыбка жжет щеки, и она, не отрывая взгляда от шаров, направляет шары плавно разлететься, образовывая круг, затем слететься снова, затем опять разлететься в другую фигуру. Они парят и кружат, Ксеня чувствует восторг: это так легко! И так круто! Она заставляет из вращаться каждый по отдельности, как вдруг перестает что-либо видеть. Просто. Темнота. Только далёкий звон в ушах.  И его руки, которые ловят её до того, как она ударяется о пол.  Голос Дотторе глухой, будто сквозь воду: «Перебор.»  Он не ругает. Констатирует.  Его пальцы крепко сжимают её плечи — ставит на ноги, но не отпускает. Но глаза девушки отказываются фокусироваться. Ноги подкашиваются.  «Я... не... понимаю...»  Голос хриплый, язык ватный.  Дотторе одной рукой придерживает её, другой достаёт из кармана ампулу с прозрачной жидкостью.  «Энергетический коллапс. Слишком много, слишком быстро.»  Ломает кончик ампулы. Подносит к её губам.  «Пей. Медленно.2  Ксю инстинктивно отстраняется — но он крепче прижимает её к себе.  «Н-нет... Что это?»  Голос слабый, но упрямый.  Мужчина вздыхает. Прижимает ампулу сильнее.  «Глюкоза. Электролиты. Не яд.»  Пауза. Затем — тише:  «Я не стану тратить недели на восстановление из-за твоего упрямства.»  Сопротивление тает. Она приоткрывает рот.  Жидкость сладкая. Тёплая.  «Фу... как сироп...»  Но сразу же чувствует, как тьма отступает. Мышцы снова слушаются.  Дотторе отбрасывает пустую ампулу. Не отпускает её.  «В следующий раз — остановись до отключки.»  Голос жёсткий, но в нём — намёк на... одобрение?  «Но форма была хороша.»  Ксю смотрит исподлобья. Дрожит — все еще от слабости.  «Значит... я справилась?» Голос предательски надеется на похвалу.  Он наконец отпускает её. Отходит к столу.  «Справилась. И чуть не умерла.»  Бросает через плечо:  «Завтра — повторим. Но без героизма.»  Она опускается на пол, прямо тут, сил нет. Пол ледяной под её кожей, но это хорошо — тело горит, и холод успокаивает.  Ксю сидит не двигаясь, только грудь поднимается глубоко и медленно.  Не падай. Не падай. Не падай.  Мысли вязкие, как мёд.  Дотторе подходит к ней. Смотрит.  Затем наклоняется, берёт её на руки — легко, будто она весит ничего. "Глупо."  Это не упрёк. Констатация.  "Но перспективно."  Относит её к креслу — не к тому, с ремнями. К другому, мягкому.  Ксю не сопротивляется. Слишком слаба. Но чувствует — его руки не причиняют боли.  «Почему... так горячо?»  Голос прерывистый, как у ребёнка после истерики.  Дотторе кладет её в кресло. Кидает то же самое одеяло.  «Ты сожгла слишком много нейронных связей. Телу нечем охлаждаться.»  Говорит сухо, но достаёт бутылку с водой. Вкладывает ей в руку.  «Пей. Маленькими глотками.»  Ксю пальцы дрожат, но слушаются. Вода холодная. Боже, как хорошо.  «Спасибо.»  Слово выдыхается само. Она не думает о нём. Не боится. Просто... благодарна.  Дотторе отворачивается. Наполняет ещё одну пробирку — розоватой жидкостью.  «Завтра — меньше шаров. Больше контроля.»  Протягивает ей.  «Это ускорит восстановление.»  Ксю смотрит на пробирку. Морщится.  «Опять сироп?»     Но берёт. Пьёт. На вкус — малина.  Дотторе наблюдает, как напряжение спадает с её плеч.  «Ты научилась отпускать силу. Теперь научись не терять себя в ней.»     Его голос тише. А ещё... он назвал её «перспективной». И это значит больше, чем «молодец».  Ксю откидывает одеяло, чувствуя, как жар понемногу отпускает. Ладони всё ещё влажные, но дыхание уже ровное. Она поднимает взгляд — Дотторе стоит у стола, разбирает приборы, записывает что-то в журнал. Будто ничего не произошло.  Но...  Он поймал её.  Дал воды.  Не назвал слабой.  Губы приоткрываются, но слова не выходят. Что можно сказать?  "Спасибо?" — уже было.  "Что дальше?" — боится услышать ответ.  Вместо этого она тянется к кружке с недопитым кофе — теперь он холодный, но сладкий.  Дотторе не поворачиваясь, бросает через плечо:  «Не торопись. Сиди, пока не оклемаешься.»  Голос обычный — ни злой, ни добрый.  *** Ксю сидит в кресле, пальцы вяло перебирают край одеяла. Взгляд скользит по лаборатории — стеклянные колбы, металлические приборы с мерцающими циферблатами, странные механизмы, назначение которых она не понимает.  Одна выглядит как перевёрнутый колокол с проводами. Другой — ящик с голубоватым свечением внутри.  "Что он с ними делает? Что он хочет сделать... со мной?"  Желудок урчит — она не ела с утра.  Дотторе стоит у дальнего стола, вводит данные в журнал. Его спина напряжена — но не от злости.  Он задумался.  Девушка крутит в руках пустую кружку. Решается прервать тишину — голос тихий, но чёткий:  «Вы... знали, что я так отреагирую?»  Пауза. Затем добавляет, уже смелее:  «Или я вас удивила?»  Дотторе не оборачивается. Но перо в его руке замирает.  «Расчёт был на 67%. Ты превысила.»  Говорит сухо, но в голосе — тень чего-то... удовлетворения? Её глаза сверкают — то ли от злости, то ли от гордости. «Значит, я лучше, чем вы думали?»  Сразу кусает язык. Слишком нагло.  Дотторе наконец поворачивается. В руке — лоток с едою:  — бутерброд (сыр, ветчина, никаких странных ингредиентов),  — яблоко,  — ещё одна бутылка воды.)  «Лучше? Потенциально.» Ставит лоток перед ней.  «Но глупее — однозначно.»  Ксю смотрит на еду. Не верит.  «Это... мне?»  Рука тянется — но замирает в воздухе. "А если это тест?" Мужчина закатывает глаза. Берёт бутерброд, откусывает.  «Видишь? Не отравлено.»  Кладет обратно.  Ксю хватает бутерброд. Откусывает так жадно, что давится.  «Фух— спасибо...»  Говорит с набитым ртом, не думая.  Дотторе наблюдает. Затем берёт журнал, показывает ей графики.  «Твой предел — здесь. Сегодня ты рванула сюда.»  Бьёт пальцем по красной зоне.  «Это не героизм. Это глупость.»  Но взгляд его загорается.  «Но здесь...»  Показывает всплеск в данных.  «...ты нащупала то, что я искал. Импульс.»  Ксю глотает. Смотрит на графики. Не понимает половины, но... видит, как её сила взлетела в тот момент, когда она отпустила контроль.  «Значит... я помогла вам?»  Голос колеблется между гордостью и страхом.  Дотторе закрывает журнал. Смотрит на неё прямо.  «Да.»  Одно слово. Честное. И она поняла: он не просто использует её. Он учится у неё тоже. «Я не знала о пределе..» - бурчит в свое оправдание она. Ксю доедает последний кусок бутерброда, не глядя на Дотторе. Пальцы нервно сминают бумажную салфетку — хочется ещё, но просить...  "А если он скажет нет? А если рассмеётся?"  Она не решается.  Дотторе замечает сжатые пальцы. Пустую тарелку. Молча достаёт из ящика второй бутерброд — точно такой же — и кладёт перед ней.  «Говори сразу. Голод мешает концентрации.»  Голос безразличный, но взгляд — оценивающий.  Ксю быстро хватает еду, но не ест сразу. Крутит в руках, изучает.  «А вы... всегда так... кормите подопытных?»  Голос тихий, но в нём — намёк на старую колкость.  Дотторе резко поворачивается. Его тень накрывает её.  «Ты не подопытная. Ты — источник.»  Пауза. Затем — тише, чётче:  «Я ломаю подопытных. Тебя — учу.»  Она замирает. Бутерброд вдруг кажется важнее.  «...Почему?»  Один вопрос. Главный.  Тот лишь отворачивается. Берёт пробирку, встряхивает.  «Потому что ты можешь то, чего не могу я.»  (Говорит это спокойно, но в словах — правда, которую он редко признаёт.)  Она погружается в размышления уже медленнее съедая бутерброд. Потом вдруг неожиданно даже для себя спрашивает: «Сколько вам лет?» Вопрос повисает в воздухе, нелепый и неожиданный.  Ксю тут же кусает язык — "Зачем я это спросила?!" — но слова уже не вернуть.  Дотторе замирает. Медленно поворачивается. Его маска не передаёт эмоций, но пауза перед ответом слишком красноречива.  «Достаточно, чтобы помнить, как выглядели первые Архонты.»  Голос сух, но в нём — тень чего-то... удивления?  Ксю глаза расширяются. Она не ожидала, что он вообще ответит.  «Значит... сотни?»  Голос шёпотом, будто боится разозлить.  Дотторе внезапно наклоняется, его маска в сантиметрах от её лица.  «А тебе какая разница?»  Тон лёгкий, но в нём — опасность.  «Боишься, что я умру от старости, не закончив эксперимент?» Ксю откидывается назад, но не от страха — от любопытства.  «Нет. Просто... странно. Вы выглядите... обычно.»  Она не говорит "молодо". Не говорит "как все".  Но он понимает.)  Затем резко выпрямляется. Хихикает — коротко, беззвучно.  «О, Ксения... Обычность — это самая дорогая иллюзия в мире.»  Отворачивается, снова берётся за пробирки.  «Тебе повезло — ты никогда не сможешь её купить.»  Она лишь закатывает глаза. «А вы мастер говорить метафорами» Но тише и без злобы. Затем вновь спрашивает: «Так вы человек? Или нет?» Люди не могу жить сколько..» И да, она теперь рада, что обращалась к нему на "вы". Все же он… очень сильно старше. Лаборатория затихает. Даже гул приборов будто стихает на секунду.  Дотторе медленно поворачивается к ней. Его маска непроницаема, но в напряженной тишине слышно, как скрипят кожаные перчатки, сжимая пробирку.  "Ты действительно хочешь знать?"  Его голос звучит... иначе. Без привычной насмешки. Без холодности. Почти задумчиво.  Ксю внезапно понимает, что переступила какую-то невидимую грань. Но отступать уже поздно.  «Да.»  Дотторе ставит пробирку на стол. Слишком аккуратно. Подходит ближе. Наклоняется так, чтобы щели маски ровно совпали с уровнем её глаз.  «Я был человеком. Дольше, чем существует твой род. А потом...  ...я стал лучше.»  Его дыхание тёплое на её лице. Пахнет металлом и горечью эликсиров.  Девушка не отводит взгляд. Не дрожит.  «Значит... вы не умрёте?»  Глупый вопрос. Но интересный. И важный.  Дотторе внезапно отстраняется. Его смех короткий, безрадостный.  «Всё умирает, Ксения. Даже звёзды.»  Поворачивается к столу, спиной к ней.  «Но сегодня — нет.»  Она задумывается, какое-то время просто разглядывая одеяло и помещение. Как вдруг чувствует, что губы искривляются в улыбке, в голову приходит забавный вопрос. Ксю прикрывает рот бутылкой с водой, но уголки губ предательски подрагивают.  "А у него были жёны? Дети? Любовницы?.."  Мысль абсурдна до смешного — представить Дотторе с семьёй, читающим сказки на ночь или ссорящимся из-за немытой посуды...  Она фыркает — и тут же давится водой.  Дотторе резко поворачивается на звук. Наблюдает, как она кашляет, краснеет и отчаянно пытается не смотреть на него.  «...Что смешного?»  Голос опасно ровный. Но в нём — любопытство.  Кашель сменяется икотой. "Чёрт-чёрт-чёрт!"  «Н-ничего! Я просто... поперхнулась!»  Врунья никакая. Лицо краснеет от смеха.  Дотторе медленно скрещивает руки. Ждёт.  «Ты ужасно врёшь.»  Пауза. Затем — неожиданно:  «Хочешь спросить — спрашивай.»  Ксю округляет глаза. "Он что, читает мысли?!"  «Я не... это не важно...»  Но щёки горят. И он видит.  Дотторе внезапно наклоняется, его маска вновь на уровне её лица.  «Нет. Ни жён, ни детей. Ни глупых романов.»  Голос сух, но в нём — намёк на раздражение.  «Наука — единственная, кто достоин моей преданности.»  Ксю сглатывает икоту. "Он действительно прочитал мои мысли?!" «Я не... не думала об этом!»  Ложь очевидная. Но он не наказывает. Просто смотрит.  Дотторе выпрямляется. Берёт журнал. Записывает что-то — возможно, её реакцию.  «Если хочешь смеяться — смейся. Но вслух.»  Голос спокоен. Но в нём — вызов.  «Молчаливые ухмылки — для трусов.» Она чувствует, как начинает давится со смеху. «Он что девственник? Хотя очень вероятно» Ну такое она точно не спросит. Она силой сдерживает себя. Хоть лицо и горит, тут же отворачивается, разглядывая стены и мебель. «Блять. Он меня за это убьет. Молчи и не смейся!» Ксю сжимает бутылку так, что пластик хрустит. Губы дрожат, глаза бешено бегают по лаборатории — "Смотри на приборы, на потолок, на что угодно, только не на него!"  Но щеки горят, а в голове — один вопрос:  "Он действительно... никогда...?"  Дотторе ставит журнал со стуком. Его перчатки скрипят, когда он медленно снимает их, палец за пальцем.  «Ксения.»  Голос тихий, острый, как скальпель. «Если следующая мысль настолько же идиотская — проглоти её. Нахуй.»  Ксю резко вдыхает. "Он точно читает мысли!"  «Я ничего не—«  Но тут же закрывает рот ладонью — потому что фыркает. Громко.  Дотторе бросает перчатки на стол. Вздыхает — так, будто устал от века глупости.  «Я учёный, а не монашка. Но нет — у меня не было времени на этот бред.»  Резко поворачивается, хватает шприц со стола.  «А теперь закрой рот, пока я не решил зашить его нахуй.»  Ксю замирает. Потом — неожиданно — расплывается в широкой ухмылке. «Значит, правда девств— АЙ!»  Шприц втыкается в её плечо ровно настолько, чтобы заставить замолчать. Без укола.  Глаза мужчины горят за маской.  «Следующий — с ядом.»  Но это ложь. И они оба знают.  «Простите, простите! Я молчу, молчу!» Она прикусывает губу и потирает место укола. "Да как он узнал? " крутится в мыслях. Затем быстро закутывается в одеяло с головой, но предательские подрагивания плеч выдают её смех.  Дотторе стоит над этим дрожащим комком, шприц всё ещё в руке.  «Ты невыносима.»  Но в его голосе нет ярости. Скорее... усталое раздражение, как у учителя, которого достал особенно бестолковый ученик.  «Вылезай. Тесты через пять минут.»  Бросает шприц в мусор со звоном. Ксю осторожно высовывает лицо из одеяла. Щёки горят, но в глазах — огонь.  «А если я снова перегружусь?»  Голос нарочно невинный. Нарочно дразнящий.  Дотторе резко наклоняется, его маска вплотную к её лицу. «Тогда я отключу тебе речь на неделю. Нахуй.»  Но перчатка нежно поправляет край одеяла, освобождая ей рот.  «Ладно, ладно, если я отключусь это уже будут ваши проблемы.» Закатывает глаза, встает, поправляя одеяло, и делает шаг за Дотторе, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Её голос звучит тише, но в нём всё ещё искра любопытства.  «Я не знала, что вы материтесь...»  Она бросает это как бы невзначай, но уголки её губ дёргаются — ей всё ещё смешно.  Дотторе, не оборачиваясь, вздыхает так, будто вечность уже устала от её вопросов.  «А я не знал, что ты настолько глупа, чтобы рисковать перегрузкой. Видимо, сегодня день открытий.»  Ксю идёт следом, чуть ускоряясь, чтобы поравняться. Глаза скользят по его спине — напряжённой, но не агрессивной.  «Ну, если уж вы иногда теряете терпение... может, я не такая уж и безнадёжная?»  Говорит это осторожно, но с намёком на улыбку.  Дотторе резко останавливается. Она чуть не врезается в него. Он поворачивается, и его маска холодно отражает свет ламп.  «Безнадёжных нет. Есть ленивые, глупые и упрямые.»  Пауза. Слишком долгая.  «Ты — третье.»  Ксю морщит нос, но не спорит. Вместо этого пожимает плечами.  «Зато не скучно.»  И, нагло ухмыляясь, обходит его, направляясь к установке для тестов самостоятельно.  Дотторе стоит на месте. Смотрит ей вслед. Затем — тихо, про себя:  "Нет. Не скучно."  Но она не слышит.