Не отпускай меня

Утро. Дверь открывается без стука. Шаги. Тяжёлые. Знакомые.  Ксю не шевелится, натягивает одеяло ещё плотнее, притворяясь спящей.  «Уйди. Просто уйди.»  Дотторе останавливается у кровати. Молчит. Потом — резко дергает одеяло на себя.  «Вставай. Сегодня — новые тесты.»  Голос обычный, будто вчерашнего не было.  Ксю цепляется за одеяло, не открывая глаз.  «Отстань. Ещё пять минут...»  Голос хриплый, сонный.  Дотторе берёт стакан с водой со стола. Без предупреждения выливает ей на голову.  «Просыпайся.»  Холодная вода затекает за воротник, капает на лицо.  Ксю вскакивает, фыркая, вытирая лицо.  «Ты конченый ублюдок!»  Глаза горят, но не от страха — от ярости.  Дотторе бросает полотенце ей в лицо.  «Завтрак через 10 минут. Не опаздывай.»  Уходит, хлопнув дверью.  (А еще… завтрак? Значит, он ждёт, что она придёт сама.)  Ксю врывается в лабораторию, мокрая, взъерошенная, с горящими от злости глазами.  "Зачем воду выливать? Не мог просто пять минут подождать?!"  Её голос дрожит — не от страха, а от ярости.  Дотторе не отрывается от пробирок. Спокойно указывает на стул рядом с собой.  «Пять минут? Ты вчера проспала двенадцать часов. Думаешь, у меня вечность в запасе?»  Бросает свёрток на стол — внутри новая рубашка, тёмно-синяя, не халат.  «Переодевайся. Пока не простудилась.»  Ксю смотрит на рубашку. Стискивает зубы.  «Ты специально так делаешь? Сначала доведёшь, потом дашь то, что нужно?»  Но берёт свёрток. Не благодарит.     Он наконец поворачивается. Скрещивает руки.  «Нет. Я даю то, что нужно, несмотря на твой идиотизм.» Пауза. Холодно:  «Теперь ешь. Или опять капельницу?»  Ксю рвёт упаковку. Шёпотом:  «Ненавижу тебя.»  Но идёт переодеваться.  Заходит в ванную и переодевается. Благо штаны остались сухими. Она не выражает агрессию открыто, лишь молча давит злость. Еще и эта дурацкая мысль вчера.. "Сука. " Она тихо материться, надеясь, что мысль снова не всплывет, и идет в столовую. Теперь можно и поесть. Новая рубашка сидит удобно, но мысленно она уже считает калории, прикидывает, как сократить завтрак.  Дотторе стоит у стола в столовой, наблюдает, как она медленно подходит.  На тарелке:  — омлет с овощами без масла, специально,  — тост из цельнозернового хлеба,  — зелёный чай без сахара.  «250 ккал. Белки — 20, углеводы — 25, жиры — 8.»  Говорит сухо, будто читает отчёт. Но взгляд — острый, ждёт её реакции.  Ксю замирает. "Как он знал?!"  «Я... не спрашивала.»  Садится, отодвигает тост. Начинает с омлета, медленно, будто жуёт стекло.  Дотторе садится напротив. Кладёт перед ней листок с расчётами.  «Если хочешь голодать — делай это правильно. Без вреда для мозга.» На листке — точный расчёт её нормы, дефицита, график питания. Без эмоций. Чистая наука.  Ксю смотрит на цифры. "Это... слишком точно..."  «Ты ведёшь мою статистику?»  Голос дрожит — не от злости. От чего-то другого.  Дотторе просто пьёт кофе. Не смотрит на неё.  «Я учёный. Это данные.»  Пауза. Затем — тише:  «Ты умираешь от голода — я теряю материал.»  Ксю стискивает вилку. "Материал. Я просто материал."  Но...  Ест. Доедает омлет. Откусывает тост. Потому что цифры на листке не лгут.  А ещё... 250 ккал. Это мало. Но достаточно, чтобы не умереть.  Она молча есть, не глядя на него, то и дело прогоняя всякие там картинки, но уже не сильно парится. Пусть хоть убьет ее -- что делать, если мысли без разрешения читает. Хотя, с одной стороны, позлить его даже хочется. Она тут же понимает, что может сейчас мысленно ему испортить аппетит и усмехается. Месть. Представляя его в красках, она тут же расплывается в улыбке от новой мысли и фантазий. А может он гей? Я ведь только про девушек спрашивала. Она прячет довольную издевку за едой и тут же приступает к мести. Никакого бреда, только непристойности. Но такие, не прям через чур, ей самой от этого неприятно. Но все же месть — значит месть. А нечего было воду на голову утром выливать. Ксю жуёт тост, прикрывая ухмылку. В голове всплывают картинки — нарочито вульгарные, дразнящие, будто она мысленно кидает ему в лицо грязные намёки.  "А что, если он действительно... Ну, знаешь. Не интересуется девушками?"  Она краем глаза следит за его реакцией, готовясь к взрыву.  Дотторе внезапно замирает. Вилка в его руке слегка дёргается. Он медленно ставит её на стол. Поднимает голову.  Маска бесстрастна, но напряжение в плечах кричит: "Я слышу"."  Её глаза сверкают. "Попался."  «Что-то не так?» — невинно спрашивает она, запихивая в рот последний кусок омлета.  Дотторе резко встаёт. Подходит так близко, что она чувствует холод от маски.  «Ты ребёнок.»  Голос тихий, презрительный.  «Если хочешь испортить мне аппетит — придумай что-то поинтереснее.»  Разворачивается. Уходит.  Ксю сидит остолбеневшая, а затем вскакивает со стула, стукнув чашкой о стол. Чай расплёскивается, но ей всё равно.  «Ребёнок? Мне уже 17! И вообще... думаю о чём хочу. Ты сам мои мысли читаешь!»  Голос дрожит — не от страха, а от стыда, который она яростно маскирует под злость.  Дотторе останавливается в дверях. Медленно поворачивается. Его маска не передаёт эмоций, но перчатки скрипят от напряжения.  «17? Поздравляю.»  Голос лёд. Опасный лёд.  «Но если ты ведёшь себя как ребёнок — я буду обращаться с тобой соответственно.»  Делает шаг вперёд.  «Хочешь доказать, что взрослая? Перестань играть в глупые игры.»     Девушка сжимает кулаки. "Чёрт... почему он всегда прав?!"  «Я не играю! Ты сам начал! Вода утром, капельницы... Ты ведёшь себя как психопат!»  Но голос срывается. Потому что знает — она начала первая.  Дотторе внезапно снимает перчатку. Кладёт голую руку ей на лоб — холодную, тяжёлую.  «Температура повышена. Пульс — 120. Гормоны бушуют.»  Глаза сверкают за маской.  «Это не бунт. Это истерика перевозбуждённого подростка.»  Ксю шарахается назад, сбивая стул. "Как он смеет ее касаться?!"  «А тебе нравится трогать подростков, да?!»  Сразу кусает язык. Слишком далеко.  Дотторе замирает. Тишина становится звенящей. Потом — медленно надевает перчатку.  «Тесты отменяются. Сегодня — изоляция.»  Разворачивается. Идёт к двери. Останавливается.  «И поздравляю — теперь ты официально достала меня до точки.»  Снова ее комната. Дверь захлопывается. Замок щёлкает.  ***  Ксю стоит посередине комнаты. Дрожит. "Что я наделала?.."  Но одиночество и стыд внезапно давит сильнее, чем злость.  Она понимает, что натворила дел и до крови кусает губу. Опускается прямо на пол. "Блять… я сошла с ума. Такое говорить ему — это мне еще повезло, что один день всего. Мог бы и наказать сильнее. И он ушел. Слава Богу.» Со стыдом от своих действий она будет справляться одна ближайший день… «Сука. Чтобы я еще раз рот раскрыла.» Она сжимается в комок, лбом упираясь в колени.  За дверью — тишина. Но где-то в лаборатории разбивается колба. Громко. Потом — ещё одна.  Он не спокоен.  Ксю слышит звуки. Вздрагивает.  «Надеюсь, это не моя голова следующая.»  Но шуточка не смешная. Слишком близко к правде.  Часы тянутся.  Он так и не пришел. А она не встала с пола. Не подошла к двери. Вечером дверь наконец открывается.  На пороге — лоток с ужином. И новая записка:  "Ешь. Завтра — работа."  Ни угроз. Ни насмешек. Просто — факт.  Ксю смотрит на еду. На записку.  "Почему... почему он не наказал сильнее?"  Но подползает. Берёт ложку. Ест.  Потому что стыд — хуже голода.  Он не пришёл. Не унизил. Не добил. Но она чувствует, что сломалась сама. И это больнее.  - А ещё... записка. Короткая. Без "пожалуйста".  Поев, она добирается до кровати, ложиться, размышляя. Факт, она поступила очень глупо, очень. Но что теперь делать? Извиниться? Забыть? Разговаривать с ним теперь очень вежливо и осторожно? Она запуталась в мыслях. А может ей правда было интересно? Да, было. Насчет волос и отношений это было любопытство, которое она не смогла контролировать, но последняя фраза — она почувствовала, как руки холодеют: это был страх. Ксю лежит на кровати, впиваясь взглядом в потолок.  "Какого чёрта я вообще несла?.."  Размышления:  1. Извиниться?     — Он не из тех, кто прощает.     — Но... молчание теперь хуже.  2. Забыть?     — Не выйдет. Он запомнит. Всегда.  3. Вежливость?     — Притворяться, будто ничего не было — трусость.  4. А может...     — Признать, что испугалась? Своих мыслей. Своей злости. Его реакции.  За дверью — шаги. Остановились.  Ждёт? Решает? Или просто проверяет, не сдохла ли она от стыда?  Ксю подходит к двери. Кладет ладонь на холодный металл.  «...»  Не стучит. Не просит. Просто стоит.  Боясь. Стесняясь. Ненавидя себя.  Ждет, затем садится на пол у двери, прислонившись спиной к стене. Пускай он решает, как поступить. А она уже скажет, что сможет. Это он тут взрослый. Он говорил правду, она ребенок - "Пускай сам решает, как быть, а я может и скажу, как есть но, если это будет возможно. Если хочет поговорить- поговорит, нет — значит нет. И вообще ей повезло что он не покалечил ее за такие выходки." Ксю сидит на полу, прислонившись к двери, поджав колени к груди. Ладони влажные, дыхание ровное, но слишком громкое в тишине комнаты.  И где-то глубоко — крошечная, дрожащая надежда, что он...  Дверь внезапно открывается за её спиной.  Кся едва не падает назад, но сильный захват резко подхватывает её за воротник рубашки.  Дотторе стоит над ней, держа её как котёнка за шкирку. Маска бесстрастна, но в голосе — усталое раздражение:  «Если хотела извиниться — могла постучать.»  Ставит её на ноги. Не грубо, но и не бережно.  Ксю качает головой, не поднимая глаз. Голос тихий, но чёткий:  «Не знала, как.»  Пауза.  «И... не знала, захотите ли вы слышать.»  Дотторе молчит. Потом вздыхает — так, будто перед ним самое утомительное создание во вселенной.  «Ты спросила — получила ответ. Обиделась — наказала себя сама.»  Берёт со стола чашку — горячий чай, с мёдом.  «Теперь выпей и забудь. Завтра — новый день.»  Ксю смотрит на чашку. Чай с медом — её любимый. Как он...  «Я... правда не хотела...»  Но не договаривает. Потому что частично — хотела.  Берёт чашку. Пьёт.  Дотторе стоит, скрестив руки.  «Знаю.»  Поворачивается, чтобы уйти, но останавливается.  «И, Ксения?»  Голос тише, без маски.  «Если хочешь знать — спрашивай. Но — правильно.»  «Подожди!» Она вдруг хватает его за рукав не давая уйти. «Дотторе..» Она впервые называет его по имени. «Прости.. мне было интересно и отчасти весело, а потом я просто обижалась на тебя из-за воды утром. Ну а последняя фраза...» Она кусает губу. «Отчасти я боюсь.» Она боялась больше всего на свете и никогда даже не думала об этом, но страх, что ему правда нравится трогать подростков, был почти оглушительным. Вот почему она так боялась камер в комнате или ванной. Она опускает глаза в пол, чувствует, как лицо горит от честности и правды. Тишина.  Дотторе замирает в дверном проёме. Его спина напряжена, пальцы слегка сжимаются, но он не оборачивается.  Ксю чувствует, как горят уши, как дрожат колени.  "Чёрт, чёрт, зачем я это сказала?!"  Но слова уже вырвались.  Дотторе медленно поворачивается. Его маска не позволяет увидеть лицо, но голос...  Голос изменился. Стал тише. Опаснее.  «Ты боишься, что я трогаю подростков потому, что мне это нравится?»  Не вопрос. Констатация.  Глаза широко раскрыты. Ксю кивает. Потом трясёт головой. Потом замирает.  «Я... не знаю.»  Но знает. Боится. Ужасно.  Дотторе делает шаг вперёд. Ещё один.  Снимает перчатку. Кладёт голую руку ей на голову — ровно так, как трогают ребёнка, который упал и разбил коленку.  «Я учёный, Ксения. Не извращенец.»  Пауза. Долгая.  «Если бы я хотел трогать кого-то — у меня были возможности. Лучше тебя.»  Ксю вздрагивает. Не отстраняется.  «Значит... камер нет?»  Голос тихий. Почти как шорох.  Дотторе резко смеётся — коротко, без радости.  «Нет. Только датчики жизни.»  Отводит руку. Надевает перчатку.  «Спи. Завтра — работаем.»  Уходит. Не хлопает дверью.  Она верит. И чувствует, что стало легче. Гораздо. Она подходит к кровати и ложится. Затем встает и снимает рубашку и штаны, впервые, потому что ей гораздо комфортнее спать просто в трусах, но она боялась камер. И его. Неосознанно. Она ложится на кровать, укрывается и быстро засыпает, спокойно. Впервые за долгое время.