Не отпускай меня

Ксю пристально разглядывает наручник на своём запястье, затем испытующе дёргает цепь — раз, два.  Рука Дотторе непроизвольно поддаётся движению, пальцы слегка сжимаются.  Она беззвучно усмехается.  «Интересно… он чувствует каждое моё движение?»  Ещё рывок — сильнее.  Дотторе останавливается. Медленно поворачивается. Голос тихий, но в нём — сталь. «Если ты не прекратишь — я привяжу тебя к стулу. Намертво.»  Но его пальцы не разжимаются — он тоже чувствует натяжение.  Ксю делает притворно невинный взгляд.  «Я ничего не делаю! Это сама цепь дёргается…»  Ещё лёгкий рывок — будто случайно.  «Может, она волшебная?»  Дотторе внезапно шагает ближе. Цепь натягивается, заставляя её приподнять руку.  «Нет. Я — волшебный.»  Его свободная рука поднимается — и щёлкает пальцами. Где-то в стене жужжит механизм — и цепь удлиняется на метр, ослабляя натяжение. «Теперь иди. И не играйся.»  Глаза Ксю расширяются.  «О… Так вот как ты контролируешь дистанцию?»  Но теперь ей ещё интереснее — она наклоняется, разглядывая замок наручников.  «А если я так…»  Поворачивает запястье особым образом — щёлк! Защёлка ослабевает! (Быстрее, чем она успевает среагировать, его рука хватает её за плечо.)  «Не. Пробуй.»  Его голос низкий, тёмный — но в глазах за маской вспыхивает что-то… почти восхищение?  «Или ты правда хочешь проверить, на что я способен?»  Ксю поднимает руки в шутливой капитуляции, но в глазах — довольный блеск.  «Всё, всё! Сдаюсь!» — она отступает на шаг, наслаждаясь новым простором цепи.  Теперь она может идти чуть позади, разглядывая детали:  - Стены с едва заметными царапинами — будто кто-то торопился здесь когда-то.  - Лампы, которые мерцают странным ритмом — как пульс.  - Двери с номерами, но без названий. Что за ними?  Она замедляет шаг, нарочно отставая, чтобы цепь снова натянулась — но уже не так сильно.  Дотторе чувствует лёгкое сопротивление, но не оборачивается. Голос сух:  «Если ты задержишь меня ещё на десять секунд — я укорочу цепь вдвое.»  Но он не делает этого. Вместо — едва заметный жест: дверь в конце коридора открывается сама. Ксю притормаживает, увидев библиотеку. Полки до потолка, старые фолианты, голубоватый свет голограмм… «О… Неожиданно.»  Цепь провисает — она заворожена. «И где тут полезное? Или это ловушка, чтобы я заснула над скучной книгой?»  Дотторе наконец поворачивается. В руке — тонкий том в тёмном переплёте.  «Это — Единственный экземпляр. Мои заметки о телекинезе.»  Бросает ей прямо в руки. «Если сможешь понять хотя бы половину — возможно, перестанешь ломать мою мебель.»  Ксю ловит книгу, листает первые страницы. Его почерк. Его схемы. Его пометки на полях — резкие, чёткие, безжалостные.  «Спасибо...»  Голос тише. Она перелистывает страницы, притворно заинтересованная, но уголки губ предательски опущены.  «Мы ради этого сюда шли?..» — она вздыхает, закрывает книгу с громким щелчком. «Не то чтобы это плохо…»  Глаза скользят по полкам, ища что-то поинтереснее. «Но я думала, ты покажешь мне что-то ещё. Ну знаешь… не бумажки.»  Дотторе стоит у окна, скрестив руки. Солнечный свет отражается от маски, скрывая выражение.  «А что именно ты хотела увидеть?» — голос спокоен, но в нём — вызов.  «Оружие? Эксперименты? Трупы в банках?»  Делает шаг ближе, цепь звенит.  «Или тебе важнее было просто убежать от меня?»  Ксю вспыхивает, отводит взгляд. «Чёрт, он прав…»  «Я не убегала!» — бросает книгу на стол. «Просто… скучно тут. Даже с наручниками.»  Но тут её взгляд цепляется за маленькую дверцу в стене — почти незаметную. «Что это?..» Дотторе замечает её интерес. Медленно подходит, заслоняя дверцу собой. «Если книги тебе неинтересны — можем вернуться в лабораторию. К тестам.»  Голос сух, но в нём — намёк.  «Или… ты передумала насчёт наручников?»  Она прикусывает губу. Подпирает щёку рукой, разочарованно тыкая пальцем в книгу.  «Ну вообще, трупы в банках были бы куда интереснее…» — она вздыхает так драматично, будто ей отказали в самом важном в жизни.  «Почему ты ничего мне не показываешь? Я же в наручниках!» — дёргает цепь для наглядности. «Что такого, если я увижу твои эксперименты? Я уже знаю, что ты некромант-учёный или типа того.»  Дотторе молча смотрит на неё. Потом внезапно — рассмехается. Коротко, резко, как скрип двери в пустом коридоре. «Ты правда думаешь, что хочешь это увидеть?»  Его голос тише, ближе. Он наклоняется, и маска холодно блестит в свете ламп.  «Хорошо. Покажу. Но помни — потом можешь не забыть.»  Глаза Ксю вспыхивают. Она не ожидала такого поворота.  «…Ты шутишь?»  Но он уже поворачивается и идёт к дальней стене библиотеки. К той самой неприметной двери. Кладет руку на ручку двери. Останавливается.  «Последний шанс передумать.»  Ксю сглатывает. И кивает. «Давай уже.»  Цепь дрожит — её рука напряглась.  Дотторе медленно поворачивает ручку. Дверь открывается с тихим скрипом, выпуская наружу холодный, стерильный воздух.  Ксю забывает про наручники, про цепь, про самого Дотторе — её внимание приковано к рядам стеклянных сосудов, стоящих на металлических стеллажах.  Каждая банка подписана — дата, номер, латинские термины. А внутри…  - Существа с лишними конечностями — руки, растущие из спины, глаза на лапах.  - Гибриды — полуптицы-полулюди, кожу покрывают перья, но лица — человеческие, застывшие в крике.  - Что-то совсем неописуемое — плоть, пульсирующая без формы, будто её заставили жить против воли.  Она медленно подходит к ближайшей банке, касается стекла кончиками пальцев.  «Это… было людьми?»  Голос тихий, почти детский.  Дотторе стоит в дверях, наблюдает. Цепь натянута, но он не дергает её назад.  «Некоторые — да.»  Отвечает спокойно, как будто обсуждает погоду.  «Другие — никогда.»  Пауза.  «Тебя пугает?»  Она не отводит глаз от сосуда, где что-то с слишком длинными пальцами касается стекла изнутри.  «Нет.»  Ложь, и дрожь в руке выдаёт её.  «Просто… зачем?»  Дотторе делает шаг вперед. Цепь звенит.  «Чтобы понять, где границы. Что можно сломать. Что — нет.»  Его голос тише, ближе.  «Ты тоже часть этого.»  Ксю наконец оборачивается, смотрит на него.  «Я… как они?»  Дотторе молчит. Потом резко поворачивается, дёргает цепь.  «Дальше. Покажу ещё кое-что.»  Ксю спотыкается, но не падает — её рука рефлекторно цепляется за наручник, а ноги быстро перебирают шаги, чтобы догнать Дотторе.  «Эй, можно без рывков?!» — бросает она, но в голосе нет прежней дерзости.  Он не отвечает, просто ведёт её дальше — вглубь зала, где банки сменяются странными приборами:  - Капсулы с подвешенными в жидкости органами — сердце, пульсирующее само по себе, мозг, пронизанный электродами.  - Экраны с записями экспериментов — люди, кричащие без звука, их тела, ломающиеся и собирающиеся заново.  - Машина в углу, напоминающая гильотину, но с проводами и голубым свечением.  Ксю забывает дышать.  «Это… всё твоя работа?»  Дотторе останавливается возле одной из капсул. Внутри — человеческая рука, но пальцы заканчиваются когтями.  «Часть.»  Он поворачивается к ней, маска скрывает лицо, но голос звучит почти… оживлённо?  «Хочешь узнать, что я пытаюсь сделать?»  Ксю не отводит взгляда от руки.  «Да.»  Пауза.  «Но только если ты не будешь говорить загадками.»  С губ Дотторе срывается короткий смешок — сухой, но без привычной язвительности.  «Я ломаю границы. Переписываю то, что природа считала неизменным.»  «И ты — моя лучшая попытка.»  Тишина. Долгая. Осязаемая. Только гул приборов, лёгкий треск конденсации на стекле банок.  Ксю смотрит на руку в банке, затем на свою руку в наручнике. Его наручнике.  «И жизнь примерно так и ощущается…»  Голос тихий, почти не для него.  «Как я с этой цепью, прикованной к тебе.»  Она не поднимает глаз. Не хочет видеть его реакцию.  Потому что если поднять голову — придётся признать, что это не просто цепь.  Это что-то другое.  Он не отвечает сразу. Его перчатки слегка сжимаются, будто он тоже чувствует этот натянутый металл между ними.  Потом — шаг ближе.  «Ты не прикована.»  Голос ниже, грубее, но без злости.  «Ты здесь, потому что сама не убежала.»  Пауза.  «И не хочешь.»  Она вдруг смеётся — коротко, горько.  «Ага. Конечно. Я добровольно ношу наручники.»  Но цепь не тянется к выходу.  Её рука не дёргается, чтобы сорвать замок.  Она просто стоит, криво улыбаясь, разглядывая очередную банку с чем-то, что когда-то могло быть человеком.  «Ты… искусный манипулятор, однако.»  Голос спокойный, даже ленивый, будто она просто констатирует факт.  «Пытаешься меня убедить, что я сама тут добровольно остаюсь… Хотя сделай я шаг влево — ты сразу потянешь за цепь к себе.»  Она пожимает плечами, не глядя на него.  «Но ладно. Неважно.»  Потому что думать об этом — бесполезно. И сложно, будто мозг блокирует эти мысли. Дотторе молчит секунду. Потом — резкий звук: замок наручников щёлкает, цепь падает на пол.  «Попробуй.»  Его голос тихий, ровный, но в нём — вызов.  «Сделай шаг влево. Право. К чёрту. Посмотрим, потяну ли я.»  Ксю замирает. Смотрит на свою освобождённую руку.  «…Ты серьёзно?»  Но он уже повернулся к столу, будто ему даже неинтересно, пойдёт она или нет.                *** Ксю стоит за его спиной, близко, но не касаясь. Её дыхание ровное, но пальцы слегка сжаты — будто она уже тянется к чему-то, но не решается.  «Иллюзия. Я всё равно на привязи.»  Говорит тихо, больше себе, но он слышит.  Она знает, что он не отпустит. Что контроль — это единственное, что у него есть. И у неё — тоже.  И это — хуже любых цепей.  Он не оборачивается. Его спина напряжена, но руки спокойно перелистывают страницы в журнале.  «Если бы ты действительно хотела уйти — ты бы уже убежала.»  Голос без эмоций. Без злости.  «Даже с цепью. Даже без. Ты сильнее, чем притворяешься.»  Она закрывает глаза.  «Врешь. Я.. я не хочу остаться. Ты хочешь меня обмануть.» — смеётся коротко, без веселья.  Ксю делает первый шаг. Потом второй. Пол холодный под босыми ногами. Воздух гулкий, будто лаборатория затаила дыхание.  Её вопрос повисает между ними, острый, как лезвие.  «А ты.. не отпустишь.»  Ещё шаг. Цепь давно сброшена, но что-то всё равно тянет её назад — привычка? Страх? Или…  Она останавливается перед заблокированной дверью. Не оборачивается.  «Я хочу уйти.»  Голос дрожит, но не ломается.  «Ты откроешь те двери… или мне разнести их в щепки?»  Дотторе не двигается. Не хватает её. Не угрожает. Только тихий звук — щёлк пульта в его руке.  Дверь открывается.  За ней — не свобода.  Темнота. Холод. И одинокая дорога, уходящая в никуда.  «Выбирай.»  Его голос без насмешки. Без злости.  «Но знай: если ты выйдешь — обратной дороги не будет.»  Ксю смотрит в эту тьму.  Шаг назад — и никогда не услышит его «невыносимая» снова.  Шаг вперед — и цепь схлопнется на её запястье навсегда.  Она смеётся. Горько. Чувствуя горечь слез в горле. «Чёрт… а я думала, ты хоть раз скажешь правду.»  И делает шаг —  Куда? Ксю переступает порог.  Темнота поглощает её сразу — не просто отсутствие света, а густая, живая тьма, которая обволакивает кожу, проникает в лёгкие, заставляет сердце биться чаще.  Она не оборачивается.  «Тогда прощай. Если не врёшь…»  Её голос теряется в пустоте. За спиной — последний звук: дверь захлопывается.  Навсегда.  Она бежит. Бежит вперед. Пускай даже во тьму. Дальше. Куда угодно. От него. К свободе. Бежит пока есть силы, пока не умирает надежда. Пока постепенно замедляется. И тьма, густая как кисель, пустая. Ноги цепенеют, лёгкие горят, но она не останавливается — пока тьма не становится густой, как смола, заползая в рот, в глаза, под кожу.  Она чувствует, что сил больше нет. Слезы начинают катится по щекам. Горячие, жгучие, отчаянные. Она спотыкается, падает. Колени ударяются о невидимый пол.  "Он... обманул."  Слезы душат, режут, плавят легкие.  "Ненавижу. Ненавижу..."  Но тьма не отвечает. Она просто сжимается вокруг, холодная, безжалостная, как его молчание.  Вдруг — свет. Тонкий луч прорезает черноту. И голос — не его, а чужой, металлический, будто из динамика:  "Субъект К-017. Финал теста. Реакция на абсолютную изоляцию — удовлетворительная."  Она не понимает.  Где она? Что это за тест? Почему её тело...  Она смотрит на свои руки — и видит:  Провода. Давчики. Капельницу с голубой жидкостью.  Она никогда не уходила. Он никогда не отпускал. Дотторе стоит за стеклом, записывает что-то в журнал. Его губы шевелятся — «невыносимая, но стойкая».  Потом нажимает кнопку. Тьма исчезает.  Слезы капают на металлический пол. Настоящие. Горькие.  Ксю поднимает взгляд — сквозь стекло, сквозь туман в голове, сквозь предательскую надежду, что это всё ещё сон.  Но нет.  Но стоит там. Записывает. Наблюдает.  «Ты говорил… что отпустишь меня.»  Её голос тихий, разбитый, но в нём — осколки той самой Ксю, что дразнила его, смеялась, бросала вызов.  «Я хочу домой… Ты обманул.»  Дотторе кладет журнал. Подходит. Открывает дверь камеры. Его тень накрывает её — не как надзирателя. Как ту самую тьму, что сожрала её побег.  «Я никогда не врал.»  Садиться перед ней на корточки. Снимает перчатку.  «Я сказал: выбирай. Ты выбрала тьму — но не проверила, настоящая ли она.»  Его голая рука тянется — стирает слезу с её щеки.  «Дом? У тебя никогда не было дома. Только я.»  Она не отдергивается. Не бьёт его.  Просто смотрит — и понимает:  Он прав.  Бежать некуда. Дома нет.  А цепь… цепь всегда была в её голове.  НЕТ. ОЧНИСЬ! Ксю вскидывает голову, глаза горят — не слезами, а яростью, живой и острой, как осколки разбитого стекла.  «Врёшь. У меня был дом!»  Её голос рвётся, но не ломается. Пальцы впиваются в собственные плечи, будто пытаясь удержать в себе всплывающие обрывки: - Мама, которая смеялась, обнимала, иногда ругала.  - Брат, кравший ее сладости.  - Школа, где на парте остались царапины от её карандаша.  - Тот день, когда тень накрыла её во дворе, а его руки — синие от перчаток — зажали рот.  «Ты похитил меня. Украл. Я помню!»  Она задыхается, но не останавливается:  «Ты стер всё… но недоделал, да? Ошибка, Дотторе. Твоя ошибка!»  Он стоит неподвижно. Маска скрывает лицо, но перчатки сжаты так, что кожа трещит по швам.  «Да.»  Одно слово. Признание.  «Я стер твою память. Но недооценил тебя.»  Пауза.  «Теперь ты знаешь. Что будешь делать?»  Она ожидала злости. Наказания. Больше лжи.  Но не этого.  «Я…»  Голос срывается. Что ей делать?  Она не отвечает.  Слова кончились. Ярость выгорела дотла, оставив после себя только пустоту и дрожь в кончиках пальцев.  Ксю сползает на кровать, поджимает колени, прячет лицо в складках одеяла. Глаза сухие, но пустые — будто всё, что она только что кричала, вырвалось наружу и ушло, оставив только усталость.  Дотторе стоит у порога. Шприц в руке, но неподвижный. Будто он уже собирался вколоть успокоительное. «…Устала?»  Вопрос не издевательский. Констатация.  «Отлично. Значит, достучался.»  Поворачивается к двери.  «Спи. Завтра — новый день.»  Она не протестует. Не бросает ему вслед оскорблений. Просто закрывает глаза.  Мысли уже не бегут — они тонут, как в густом мёде.  Но глубоко внутри, там, куда даже он не дотянется, тлеет одно слово:  «Дом.»  Воспоминания накатывают, как волны — яркие, шумные, чужие.  - 5 лет. Мама смеётся, гладя её по голове: она научилась говорить «р». - 10 лет. Брат бросает в неё подушку. Она злиться и смеется, кидает обратно. - 15 лет. Подруга шепчет на ухо перед школой: «Там он, тот мальчик. Пойдем за ним следить.»  - Последний день. Тени за спиной. Синие перчатки. Боль. Темнота.  Она ворочается, цепенея между прошлым и настоящим.  Лаборатория — вот что реально. Холодные стены. Запах антисептика. Звук его шагов. А та жизнь… Как будто её и не было.  Дотторе стоит в дверях, наблюдает.  «Нейронная активность — повышена. Интересно…»  Шепот. Не для неё.  Но она уже не слышит, погружаясь в полусон. Она бежит по знакомой улице. Дом близко. Окно её комнаты открыто. Но нога проваливается в асфальт — и она падает сквозь землю…  Прямо в его руки.  Пустота.  Её голос разрезает тишину, хрупкий, почти неслышный — но он останавливается.  «Нет… подожди.»  Она не называет его по имени. Не просит прощения.  Просто — «не оставляй меня».  Шаги приближаются.  «Что?» — голос сухой, но без привычной язвительности.  Она не видит его лица — только тень, нависшую над кроватью.  Губы дрожат.  «…Останься.»  Почему? Она не знает.  Может, потому что одиночество сейчас страшнее, чем он. Может, потому что если он уйдёт — тьма снова станет реальной.  А может…  *** Она тянется к нему во сне, цепляется за рукав халата.  «Просто… посиди.»  Он не отталкивает её. Не смеётся. Садится на край кровати. Молча. Его перчатки скрипят, когда он скрещивает руки.  «Спи.»  Всего одно слово.  А она не просит. Не объясняет.  Просто двигается ближе, кладёт голову ему на колени, вцепляется в край халата — крепко, как если бы это был единственный якорь в шторме. Его колени жестковаты под щекой. Запах металла, кофе, чего-то чужого, но уже знакомого.  Дрожь постепенно уходит.  Дотторе не отталкивает.  Не говорит.  Только рука — не в перчатке — медленно опускается на её волосы.  Не гладит. Просто лежит там, тяжёлая и реальная, как признание: «Да. Я здесь.»