Путь через тьму

Грохот выстрелов ворвался в клуб, как будто сама смерть решила устроить шоу. Мужчины за столом мгновенно посерели, кто-то потянулся к поясу, кто-то упал от пули ещё до того, как понял, что происходит. Воздух завонял кровью, порохом и страхом. С потолка посыпалась пыль, кто-то закричал на японском, кто-то рванул в сторону выхода, но бесполезно — Им Чонгук и его люди стреляли на поражение. Анна сидела молча. Внутри было пусто. Ни страха, ни волнения. Только расчёт. Всё шло по плану. Она знала, кого именно надо было собрать — и собрала. И теперь началась расплата. Резко мужчина рядом с ней — тот самый, что нагло лапал её бедро и требовал “приват” — с лицом искажённым яростью, рванул на неё, как зверь. Перевернул стол, схватил её за волосы, прижал к дивану. — Сука! Ты нас подставила! — орал он ей в лицо, и в его глазах плясал страх, переодетый в злость. Анна, сквозь грохот выстрелов и визг, будто слышала только своё дыхание. Отец говорил: “Не думай. Режь первым”. Она увернулась от удара, коленом врезала ему в пах, одновременно хватая стакан со льдом, стоящий на столе. Стекло разбилось у него о висок, кровь хлынула по щеке. Он зашатался, но не упал. Тогда она без раздумий вогнала острый осколок в его живот. С хрипом он отшатнулся, пытаясь удержать кровь руками. Она скинула его с себя, поднялась — и в этот момент в бедро вонзилась первая пуля. Глухой хлопок — резкая боль. Потом сразу вторая — чуть выше, в ту же ногу. Она дернулась, зашаталась, оперлась рукой о диван, не закричала. Ни звука. Только тяжёлое дыхание. Вокруг стреляли, дрались, выли. Люди Чонгука сносили всё и всех. Кто-то горел. Кто-то полз. Анна посмотрела на свои окровавленные ноги. Всё тряслось. Но лицо оставалось таким же — хладнокровным. Спокойным. Она не стала звать никого. Не стала ждать, пока кто-то спасёт её. Она вытерла руки об подол красного платья, с трудом поднялась на ноги, хромая, пошла — медленно, упрямо — к чёрному выходу, через подсобку. Дверь открылась с трудом, воздух снаружи обжёг кожу прохладой. Она вышла, шатаясь, как привидение — вся в крови, с дрожащими руками, но с острым взглядом. Ни слёзы. Ни крика. Каннам в ту ночь был необычно тих. Вдали, за стеклянными фасадами клубов и баров, жизнь кипела, но на этой конкретной улице — узкой, с блеклыми уличными фонарями и пустыми фасадами офисов — стояла тишина, которую нарушал лишь хруст гравия под кедами. Сонджэ шёл один. Руки в карманах, капюшон натянут на голову. Он не искал тусовку, не искал компанию. Просто бродил. Устал. Голова была тяжёлая. Мир какой-то бесцветный. Он вышел из союза, потом союз распался. Он давно не отвечал Анне. Он знал. Просто не знал, как говорить. Не знал, зачем. Всё было странно. Он свернул за угол — и остановился как вкопанный. В тусклом свете уличного фонаря по той же улице, чуть прихрамывая, шла девушка. Не просто шла — тащила себя. На высоких шпильках, с растрёпанными кудрями, лицо крови, руки, ноги — заляпаны от бедра до щиколотки. Облегающее красное платье чуть задралось, открывая бедро, где ярко блестел спрятанный, но теперь наполовину наружу выскользнувший нож. Он не сразу понял, кого увидел. Сначала — просто девушка. Хромающая. Вся в крови. А потом — как будто по башке. Это была она. — …Анна? Она даже не подняла головы. Просто шла, будто сквозь него. Сонджэ замер, потом резко подался вперёд, рука в воздухе: — Эй! Анна! Твою мать, стой! Она качнулась — и рухнула прямо в его руки. Без звука. Тепло её тела, кровь, её дыхание, рваное, как будто она бежала, как будто выжила — и вот только сейчас осознала это. Он успел. Схватил. Опустился вместе с ней на асфальт. — Эй, эй, ты что творишь? — быстро, резко, но голос сорвался. — Скажи хоть слово, ты живая? И тут она начала плакать. Беззвучно. Как будто сломалась. — Я убила его… — прошептала. — Он схватил меня, я… я просто… я… Сонджэ побелел. Он резко стянул с себя ветровку, разорвал её, как мог, завязал на её бедре тугим жгутом. Кровь всё равно шла. — Мне страшно, Сонджэ… я… я не хотела… — она вцепилась в него, — он полез… и… и я… я воткнула… Он посмотрел на неё. На растрёпанные волосы. На кровь на лице. На то, как её губы дрожат. А потом — вскинул голову, хрипло рассмеялся, коротко и зло: — Ебаный цирк. — Я на секунду подумал, что ты просто “зашлась”, что ты психанула… А ты… ты реально это сделала? — Я тебе говорил, Анна. С тобой интересно. — Но, чёрт возьми… не настолько. Сонджэ посмотрел вниз на неё — на её побледневшее лицо, на приоткрытые губы, с которых всё ещё срывались дрожащие вдохи. Потом — резко вытащил из кармана телефон. — Держись, ладно? — пробормотал, прижимая её плотнее. — Сейчас всё будет. Пальцы немного дрожали, но он быстро набрал номер. — 119. Алло. Каннам-гу, тихая улица у старого клуба “Сайко”, девушка ранена. Потеря крови. Сознание есть. Возраст — 17 лет. Приезжайте быстро, мать вашу! Он отключился, не дожидаясь ответа. Потом снова опустил взгляд на Анну. Она зажмурилась. Щека прижалась к его груди. — Всё. Скоро приедут, — тихо сказал он. — Только не закрывай глаза. Ты слышишь меня? Она ничего не ответила, только чуть сильнее вжалась в него. Он продолжал говорить — чтобы отвлекать её, чтобы держать в сознании, чтобы не дать этой тишине победить: — Вот дерьмо, Анна… Ты такая кривая, сломанная, как эта улица. Но ты всё равно пиздец какая красивая, даже вот так, в крови, с пулями в ноге. — Если ты сдохнешь — я тебя сам из ада вытащу и снова убью, ясно? Он усмехнулся, хрипло, с хрипотцой: — Я не закончил с тобой. Даже близко. Скорую разрезала ночную тишину сиренами. Всё дальше — как в дыму. Руки медиков, автоматические голоса, маска с кислородом — и Сонджэ, которого увели в коридор, прежде чем он успел что-то ещё сказать. Он стоял с испачканной в крови ветровкой в руках и не отрывал взгляда от дверей приёмного покоя. Анну сразу забрали в операционную. Пули прошли через мягкие ткани бедра, не задели артерии, но раны были глубокими и грязными. Врачи работали почти три часа, извлекая осколки, промывая раны, накладывая швы. Понадобилось две капельницы крови и постоянный контроль давления. Когда всё закончилось, хирург, уставший, но спокойный, вышел в коридор. Сонджэ всё ещё был там — сидел, уставившись в пол. Врач положил руку ему на плечо: — Всё прошло успешно. Сейчас она в реанимации. Ближайшие сутки будут решающими, но, похоже, она из тех, кто цепляется за жизнь мёртвой хваткой. Хирург чуть помедлил, посмотрел на Сонджэ внимательнее: — Слушай… Она несовершеннолетняя. Мы обязаны сообщить родителям или хотя бы законному представителю. У неё есть кто-то? Опекун, семья? Он выпрямился. — Я её опекун. Гым Сонджэ. Мы живём вместе. Врач приподнял брови: — Сколько вам лет? — Двадцать. Она почти восемнадцать. — он хорошо врал. — У вас есть документы, подтверждающие опекунство? — Пока нет, — Сонджэ смотрел прямо. — Но я за неё отвечаю. Можете записывать мой номер. Если она придёт в себя — она подтвердит. Врач посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул: — Ладно, — врач почесал затылок. — Мы пока никого вызывать не будем. Девочка в тяжёлом состоянии, но стабильном. Утром всё равно придёт кто-то из полиции. Так что… если у тебя есть хоть какая-то информация — запиши. Или лучше дай номер, чтобы тебя нашли. Сонджэ уже почти засыпал, сидя в холодном коридоре, когда в больницу вошёл мужчина в тёмном костюме, говоривший по телефону быстро, чётко, с лёгким акцентом провинции. Он прошёл прямо мимо регистратора, не взглянув, и, заглянув в комнату отдыха персонала, отвёл в сторону лечащего врача. Прошло всего несколько минут. Сонджэ заметил, как врач, который вёл Анну с момента её поступления, вышел снова — уже с другим лицом. Сдержанным. Официально-усталым. Он подошёл к Сонджэ: — Полиция не приедет. Сказали, случай — неудачный. Якобы проститутка попала не туда, куда надо. Плохой клиент. Конфликт. Прострелили. Сонджэ дернулся. — Что за бред? Кто это сказал? — Ваш… представитель, — врач подчеркнул слово. — Он представился как друг семьи и сказал, что вы и так испугались, а девочка и вовсе на грани. Сонджэ понял. Это был он. Чонгук. Врач продолжил: — Я лично не в восторге от всей этой истории, но бумага оформлена. Всё теперь — бытовой инцидент без следствия. — И всё? — Сонджэ усмехнулся, но без радости. — Просто «проститутка не туда пошла»? — Всё, — врач пожал плечами. — А теперь, если вы и правда опекун — сходите поешьте. Вам лучше быть в норме, когда она очнётся. Он ушёл, а Сонджэ сел обратно. В горле было сухо. Он посмотрел на дверь реанимации, за которой Анна цеплялась за жизнь. Прошло двое суток. В палате было тихо. За окном сгущались вечерние сумерки, капельница щёлкала каплями, тиканье часов будто заглушало всё остальное. Анна медленно пришла в себя — веки тяжёлые, тело будто налито свинцом, в голове гул. Всё было серым, расплывчатым. Пахло больницей и антисептиком. Внутри — тупая, но отчётливая боль в бедре, жжение на руках. Она попыталась приподняться — не вышло. Только глаза с трудом открылись. — Очнулась… — раздался знакомый, уставший голос — это был лечащий врач. Он склонился над ней. — Анна. Ты в больнице. Всё хорошо. Ты в безопасности. Меня зовут доктор Ким. Она кивнула слабо, губы шевельнулись, но звука не было. — Не говори. Тебя подлатали. Всё прошло успешно, ты держалась, молодец. Мы ждали, когда ты проснёшься. Он достал телефон — Сейчас, я позову твоего опекуна. Спустя пятнадцать минут дверь палаты открылась. Сонджэ вошёл быстро, но остановился, как будто по тормозам ударили. Анна смотрела на него. В мятой тёмной толстовке, с глазами, в которых стояло нечто между злостью и облегчением. Он шагнул к ней. — Ты, блядь… — сжал кулаки. — Ты вообще в своём уме? Она моргнула. Он сел рядом, склонился, провёл рукой по её волосам, будто проверяя, что она настоящая. — Сука… два дня, Анна. Два. Я думал, ты не выкарабкаешься. Я думал… — он выдохнул. — Я убью тебя сам, если ты ещё раз так исчезнешь. Она слабо улыбнулась, чуть хрипло. — Соскучился? Он фыркнул, прикрывая глаза рукой. — Как же ты меня заебала, знаешь? Анна чуть повернулась, уловив выражение его лица. Она смотрела на него с усталой решимостью. — Я расскажу, — выдохнула. Голос был хриплым, но ровным. — Только не перебивай. Взгляд не отрывал от неё. — Говори. Анна глотнула воздух. Каждое слово будто проходило через занозы в горле. — За мной следили. Угрожали. Люди из прошлого отца. Я терпела, но потом… они стали ближе. Я поняла, что тянуть нельзя. Позвонила Чонгуку. Сонджэ нахмурился — Он всё понял сразу. Сказал, что остались только верхушки… грязные, продажные мрази, которые держали бордель в Каннаме. Они слышали обо мне, знали имя, но не видели в лицо. Сонджэ не проронил ни слова, хотя в глазах сверкнула вспышка — как молния перед штормом. Анна продолжила: — Мы составили план. Я должна была устроиться туда — под прикрытием. Просто втереться в доверие, пока он с людьми займётся остальным. Они хотели меня видеть… японка, голубые глаза, молодая. Это сработало. Они клюнули. — Ты пошла туда одна, блядь, — прошипел Сонджэ, сжав кулаки. — В бордель. Без оружия. Против каких-то чертей. — У меня был нож. — Она слабо улыбнулась. — И ты ведь знаешь… отец меня не цветы выращивать учил. Он замер, как будто что-то понял. Она говорила спокойно — но в этой спокойной интонации была сталь. — Один начал лезть. Я терпела. Другие — смеялись, трогали, предлагали деньги. Дальше больше. А потом… всё пошло быстро. Ворвались люди Чонгука, стрельба, драка… Я вонзила стакан в живот одному ублюдку. Сонджэ молчал. Только пальцы сжались на подлокотниках кресла. — Мне прилетело. Дважды. В ногу. — Она посмотрела на него. — Но я вышла. Сама. Он прикрыл глаза, вдохнул глубоко. Потом резко поднялся, прошёлся по палате. — Почему ты мне не сказала? Почему одна? — Потому что ты пропадал. Потому что ты не был рядом. Потому что это было моё прошлое, моя грязь, и я не хотела тащить тебя в это болото. — Она смотрела прямо. — И потому что ты никогда не любил чужие правила. А мне пришлось их нарушить. Он сидел молча. Но молчание было опасным. В его взгляде больше не было иронии — только тень ярости и чего-то, что он не умел называть. — Значит, ты пошла туда, — проговорил он тихо. — К этим ублюдкам. Под видом дешёвой куклы. Анна опустила взгляд. — Это было нужно. — Им, может, и нужно, — перебил Сонджэ. Его голос был низкий, срывался на холодную насмешку. — А они тебя лапали? Дотронулись? Или сразу трахнуть хотели? Анна подняла на него глаза. Но не отшатнулась. Не вспыхнула. Только чуть крепче сжала простынь. — Один лез. Остальные смотрели. Но я справилась. Сонджэ резко встал, прошёлся по палате, сжал кулаки так, что хрустнули костяшки. Он выглядел как бомба с замедленным взрывом. — Чёрт возьми, Анна… — Он остановился, обернулся к ней. — Ты что, думаешь, я спать теперь буду, зная, что тебя трогали грязные руки каких-то старых ублюдков? Что тебе пришлось это терпеть? Ради чего? — Ради жизни. Моей. Твоей. Тех, кто мог пострадать, если бы они добрались до меня. — А я не просил тебя за меня умирать, — рявкнул он. — Не просил, чтобы ты шла туда одна, чтобы потом… Он осёкся. Глубоко выдохнул и подошёл ближе. — Ты убила человека, да. — Его голос стал мягче. — Но я тебе клянусь, Анна… я бы убил всех, если бы был там. Своими руками. Она посмотрела на него, будто впервые увидела — не только наглого уличного короля, а человека, у которого всё внутри дрожит, когда речь заходит о ней. Он сел рядом и посмотрел в её лицо. — Никто больше не посмеет к тебе прикоснуться. Ни один. Даже я — только если ты сама захочешь. Ночь в палате была тягучей и неестественно тихой. Снаружи мерцал свет фонарей, отражаясь на белых простынях и обнажённой металлической спинке кровати. Капельница ритмично щёлкала, как метроном в пустом зале. Анна лежала на спине, уставившись в потолок, словно и не спала последние двое суток. Боль в ноге была тупой, но постоянной — напоминание о том, что всё это не было сном. Сонджэ ушёл несколько часов назад. Она чувствовала, что он злился. Не на неё — на мир, на всё это дерьмо, в которое они оба по уши вляпались. Но он всё равно пришёл. Досидел, пока она не начала засыпать. Оставил тепло на стуле и тишину после себя. Анна повернула голову. На тумбочке — её телефон. Маленькая чёрная коробочка, чудом не забранная медсёстрами. Она заранее спрятала его в потайном кармане платья, не доверяя никому. Даже врачам. Экран мигнул, когда она коснулась его пальцем. Сообщение. Только одно. От человека, который не имел права ей писать, но всё равно сделал это. Опекун Чонгук 00:14 «Я знаю, что с тобой всё хорошо. Мы прикончили всех. Даже того, кто стоял выше — кто тянул за нитки. Ты молодец, Анна. Но мне нужно уехать. На время. За границу. Ты в безопасности, я всё порешал. Отдыхай. Живи.» Она долго смотрела на экран, не моргая. Слёзы не шли — их будто выжгло. Ей даже не было спокойно. Просто пусто. Всё закончилось, но внутри неё оставалось только эхо выстрелов и металлический привкус страха. Анна положила телефон обратно. Закрыла глаза. Ни боли, ни истерики. Только холод и выжженное поле там, где раньше что-то чувствовалось.